Ты найдешь потерянный рай

      И когда она вся хрустальная, истончившаяся, как лёд,

примыкает опять к плечу его,

забирается под ребро,

он баюкает тихим голосом:

«Лают псы, караван идёт.

Это только начало, милая,

горькой сказки,

где ты — перо.

Все герои твои — вычёркивай, как захочется — называй.

Первый — друг,

третий — враг,

а следующий — для массовки в плохой главе.

У четвёртого имя чёрное, пятый — без вести под трамвай,

а смотрящий глазами чайными задохнулся в густой траве».

И когда она вся разбитая, и во рту — фейерверк стекла,

рассыпает себя по кафелю и отскакивает от стен,

он баюкает тихим голосом: «Твоя правда не истекла,

собирайся и говори со мной»,

поднимая её с колен.

«Им не нравится, им неведомо, что историю пишешь ты.

Тривиально: проклятье автора, вот и лают, а ты — вперёд –

через строчки до многоточия,

кляксы падают, как цветы,

караван идёт, караван идёт, караван

вопреки

идёт».

Всё, что прожито, превращается в ленты слов на снегах листа.

Всё, что прожито, и случается, для того, чтобы автор пел.

И когда ей темно от слабости, и когда голова пуста –

он баюкает тихим голосом и ведёт её под обстрел.

И когда она вся прозрачная воет — «более не могу»,

просит — «выключи», просит — «вымарай,

на их лай не хватает сил»,

даже тихие звуки голоса загибают её в дугу…

он смеётся и чайной ложечкой подливает в бокал чернил.

И он видит себя в ней — росчерком, а она в нём себя — большой.

Буквы строятся ровной армией, проступают на коже швом.

«Обещал же, что точно справимся. Обещал же, что я с тобой».

И стихи стоголосым гомоном

наполняют

дверной

проём.

      

      Соня Капилевич

       Его зовут Святослав. Александра впервые видит его в музее иконы, главном палехском магните для туристов. И конечно, сразу распознает в нём приезжего, не только потому, что до этого никогда не видела его, а поселок маленький до того, что она знает всех кошек, которые бегают по улице чуть ли не по кличкам, что уж о людях говорить, нет, дело не в этом. Святослав просто выглядит не так, как люди, живущие в поселке всю жизнь. У него черные, как смоль, явно не крашеные волосы, длинные для мужчины, доходящие почти до плеч, кожа белая, чистая, он высокий, не сутулится, смотрит прямо зелеными глазами, не заискивает, говорит открыто с теми, кто к нему обращался. Да даже одет он хоть и скромно, без пафоса, в чёрно-белой гамме, но явно дорого. Вообще, он напомнил Александре хищную птицу, орлана, или, например, ястреба, у него даже нос имел небольшую, «птичью» горбинку. И имя, невольно услышанное в обращении какого-то его друга, приехавшего с ним, сразу выделяет из толпы. Александре кажется, что оно будто бы синее с золотым, как звездное небо на всех палехских росписях, уже давно привычное глазу, но святое, светлое, его хочется повторять и слышать, а его образ хочется запечатлеть в памяти, а лучше на холсте. И, конечно, он нездешний, а если судить по совсем немного «акающему» говору — москвич. Александра горько усмехается сама себе, когда понимает это — потому что уже наткнулась немного враждебный взгляд тетки-смотрительницы. Александра сама приехала из далекой, ненавистной почти всеми жителями маленьких городов Москвы почти десять лет назад, виной всему желание отучиться на иконописца-миниатюриста, которое возникло в её четырнадцать лет и с возрастом не исчезло. По странному парадоксу одна из лучших мировых иконописных школ находится в таком вот маленьком поселке. И еще учась в школе и будучи совсем девочкой-подростком поняла, насколько её здесь ненавидят, за все. У Александры волосы темно-каштановые и непослушные, она одевается в чёрное и только изредка разбавляет эту тьму белым, красным, или фиолетовым, Александра ходит в огромных старомодных накладных наушниках, слушает старый-добрый рок и металл, успела прочесть все книги в местной крошечной библиотеке, учится на иконописца, по воскресеньям иногда заходит в церковь, прячет крестик под одеждой, любит поесть, но совершенно не толстеет. А ещё она мечтает свалить из Палеха, как только сможет. В музей она пришла спонтанно, за вдохновением, потому что икона, которую Александра писала в качестве дипломной работы не выходит. Вернее, выходит что-то не то, не то, что должно быть. А лучший способ вдохновиться — это посмотреть на работы великих. В музее появляется престарелая преподавательница с выводком скучающих школьников, которые мечтают поскорей слинять и гонять в футбол — ещё бы, конец апреля ведь! Учительницу Александра узнает сразу, трудно не узнать попортившую тебе немало старую каргу. Она вела живопись и графику ещё когда Александра ходила в художественную школу и как-то по особенному ненавидела её. В шальной голове Александры возникает такая же шальная мысль, веселая и злая, проучить прямо здесь неумную и злобную женщину, нужен только повод… Повод этот все-таки появляется — показывая на очередную икону, учительница говорит позевывающим отпрыскам: — А здесь изображен святой великомученик Георгий Победоносец, побеждающий демона. — Алла Бенедиктовна, что же Вы так? Это же Архангел Михаил, у него же крылья за спиной, другой нимб и облачение. Ай-ай. Ну ничего, Вам простительно. Возраст, всякое бывает, — голос у Александры низкий и язвительный, она широко, белозубо улыбнулась, с удовольствием глядя на готовую убить её учительницу. Та только прошипела: «Как была хамкой, так и осталась, ничтожество!» и затем приказывает одобрительно хихикающим школьникам идти за ней. Один даже, незаметно для Аллы Бенедиктовны, показывает Александре «класс». Та только подмигнула ему — значит, успела ведьма на учительской должности достать и их. Туристы тоже засмеялись, от них разговор не укрылся. — Что же Вы её так? Она же преподаватель, в конце концов, хоть Вы и правы, здесь действительно Архангел Михаил, — мягко укоряет Александру Святослав. — Наверное, это звучало невежливо, прошу меня простить. Но я помирать буду, а вспомню, какое удовольствие получила! Знали бы Вы, сколько крови попила мне эта мымра! — Александра улыбается только шире и поднимает на приезжего глаза, надеясь испугать его, заставить стушеваться и уйти. У неё глаза темно-серые, как грозовое небо, печальные, даже когда на губах Александры улыбка, окружающие люди считают их злыми и волчьими, избегают её взгляда и сторонятся, забывая о том, что это они сделали такими её глаза когда-то напоминавшие по цвету теплые морские камушки. Но Святослав не отворачивается, взгляда не отводит, а смотрит в ответ, светло и спокойно, у него глаза весенние и добрые, в них нет боли и осколков. Таких здесь нет ни у кого. И он совершенно точно не боится её, не хочет от себя оттолкнуть. Александра сама тушуется, стискивает зубы, чтобы не чертыхнуться, она в музее иконы все-таки. И уходит, демонстративно отвернув голову чуть вбок, потому что ей вдруг стало стыдно за то, что она при посетителях музея и учениках так пошатнула авторитет так ненавистной ей учительницы. Она незаметно для всех щиплет себя за руку в качестве наказания. Сказано же в Библии, которую она впервые прочла ещё совсем маленькой девочкой: «Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших». Но именно этот библейский наказ сложнее всего исполнять искренне верующей, но совершенно несчастной Александре. Слишком зла она была на Аллу Бенедиктовну, унижавшую её все годы в художественной школе, и ещё тогда не скупилась на колкие реплики и гневные взгляды в ответ на все её желчные слова, и ей никогда, до этого дня не было стыдно за это. Но этот светлый, зеленый, мягко укоряющий взгляд совершенно незнакомого человека. Почему он так взглянул? Так ласково на неё, наверное, только мама с папой смотрят, когда они видятся, но они-то все-таки родители, а Святослав её даже по имени не знает. Но посмотрел, почему-то, как на свою, давно и хорошо знакомую. Ответ на её вопрос напрашивается сам собой: потому что Александра такая же, она здесь все ещё такая же чужая и заезжая, из того же города. Рыбак рыбака видит издалека, здесь пословица не врет.

***

Со встречи в музее проходит пара дней, а короткий, почти мимолетный обмен взглядами у Александры не идет из головы, как и сам Святослав. Александра ещё в детстве была умной девочкой, понимала все сразу, поэтому и здесь не стала путать мысли в голове и подолгу размышлять, нервничая и думая о том, по-настоящему ли это, а просто приняла все, как есть, вот так просто — жизнь научила долго не думать и на лету схватывать: «да, Саш, поздравь себя, ты влюбилась в того, кто может уехать в абсолютно любой момент, и ты его больше никогда не увидишь, а если и увидишь, то все равно без шансов, такие, как он женятся на настоящих принцессах, правильных, не поломанных, а ты точно не принцесса». Но Александра ведет себя правда умно, для неё от беспокоящих влюбленностей существует три лекарства — заниматься какими-то полезными делами, читать и молиться. Но даже любимый со школы Булгаков не помогает забыться. Тогда Александра решает прибраться в маленькой квартирке, хотя в ней и без этого пока ещё чисто, но не спасает и уборка, которую она все равно до конца довела. Остается только молиться. Александра натягивает на белые тонкие запястья закатанные для удобства работы рукава, накидывает на голову снятый с полки над кроватью красный платок и лицом поворачивается к стоящим тут же иконам. Прочла обычное правило, «Отче Наш», «Богородице, Дево, Радуйся», «Символ Веры», но это было своеобразным вступлением, прежде чем Александра наконец решилась напрямую, своими слова и обратиться к Богу: — Господи, Ты все видишь и знаешь! Укрепи меня, управь всё, как Сам знаешь, пошли мне взаимную любовь. Я знаю, что недостойна просить её, но прости меня, смиренную рабу Твою и помоги мне! — по белым щекам Александры начинают течь слёзы, молитва наедине с собой и Богом, изредка в храме — единственное время и место, когда она плачет и не стыдится этого, не ненавидит себя за слёзы, потому что у Бога нет места ненависти. После, пусть ненадолго, становится легче, боль вновь притупляется. Со следующего утра все, как обычно — пары, надетые наушники и опущенные ресницы, поднимающиеся только тогда, когда надо кого-то от себя отогнать. Потом — пешая дорога в местное кафе, где Александра подрабатывает официанткой на пол-ставки, потому что выходит только вечером, и то не каждый день, но тем, что получает, довольна. Она надевает форменный коричневый плотный фартук с вышитым логотипом кафе и вымученно, официально и неискренне улыбается посетителям — как на грех, сегодня сюда нагрянули две бывшие одноклассницы, которые за четыре года, прошедшие с выпуска, никуда так и не поступили, что для Александры не такая уж неожиданность. Ещё свежи в её памяти воспоминания, как обе они чуть не на коленях перед ней ползали, умоляя дать списать очередную контрольную, уверяя, что они ни разу ей больше слова дурного не скажут, что потом даже принесут конфеты. Каждый раз Александра махала рукой и передавала то вперед, то назад скомканную «шпору», а потом вновь слышала за спиной о себе много чего нового, интересного и с реальностью мало имеющего общего. — О, Жегалова, ты? Неужели наша богачка опустилась до подработки в кафе? Что, денег от мамы с папой не получаем? Или стипухи мало? — ехидно тянет одна, наматывая на палец выжженную краской прядь волос. — Настюша, милая, ты себе вообще не изменяешь, в школе была дура дурой, с возрастом такой и осталось. Неужели у тебя отшибло память, мы, кажется, тут уже виделись, и ты должна, что я здесь работаю. И завязывай копировать тупеньких стервочек из второсортного кино, тебе не идет, — парирует Александра, даже не придумывая, ответ у неё готов всегда. — А ты сейчас замолчи, крыса городская, ты мне грубить права не имеешь! Тебя в прошлый раз за это чуть не уволили, я слово скажу — тебя точно вышвырнут, посмотрим, как ты на одну стипендию проживешь! Или что, папочке позвонишь?! — влезает Настина подружка, Лиза, такая же тощая и идентично накрашенная. — Слушай, закройтесь по-хорошему, слушать вас смешно. Напугали ежа голой задницей. Надо будет — позвоню, не ваше дело. Говорите обе быстрей, что жрать будете, мне неохота с вами тут лясы точить. Девочки заказали два кофейных напитка с трудночитаемыми названиями и два таких же десерта. Александра вообще не совсем понимает, откуда в провинциальном маленьком кафе такие пафосные блюда, но её дело сейчас просто сказать на кухне, что готовить и ждать, когда приготовят. По дороге она уже по привычке рассматривает других посетителей. И тут её взгляд натыкается на уже знакомые черные волосы, красивое, «породистое» лицо… Святослав тоже здесь, только глаза у него сейчас смотрят на экран смартфона в руках. Но и сейчас он не один, вокруг него четверо мужчин его лет, одетых в таком же стиле — просто, без претензии, но дорого и со вкусом. Александра подходит к их столику и старается улыбнутся как можно теплее, у нее даже это выходит почти искренне: — Здравствуйте! Вы, должно быть, первый раз у нас? Что будете заказывать? — на то, чтобы не выдать того, что творится у нее в душе, Александра тратит просто нечеловеческие усилия, но её крепость близка к тому, чтобы рухнуть, когда Святослав отрывает взгляд от смартфона и устремляет глаза на неё. — А, здравствуйте-здравствуйте. Мы с Вами виделись в музее, помните? Да, мы приехали из Москвы. Дело в том, что у вас тут такое место… Ну, поселок художников, сами знаете. А я кинорежиссер, сейчас нахожусь в поисках вдохновения, — голос у него мягкий, с едва слышной хрипотцой. — Я знаю только Ваше имя, Святослав, кажется? — Александра чувствует, как к лицу предательски приливает краска и злится на себя за несдержанность и неумение скрывать чувства. — Да. Святослав Вронский, приятно познакомиться, — он улыбается Александре широко и приветливо, та только представляется в ответ чуть дрожащим голосом и, получив от Святослава и его четверых друзей заказы, отправляется на кухню. Первым делом приходится нести заказанные порции кофе и десертов ненавистному столику у окна, за которым сидят Настя с Лизой и о чем-то сплетничают. Александра торопливо ставит чашки и тарелки на стол и спешит уйти подальше, за порциями для остальных посетителей. Однако через какое-то время Александре все равно надо идти к бывшим одноклассницам и забрать счет за еду. Завидев подходящую к ним официантку, Лиза что-то шепчет на ухо Насте, обе мерзенько хихикают, а когда Александра подходит к столику совсем близко и ровным, почти бесстрастным голосом говорит о том, что пришла их рассчитать, Настя, не долго думая, кидает на пол две тысячные купюры. — Давай, апорт, побудь хорошей девочкой! Поднимешь — будут у тебя чаевые, и сапожок мне лизнуть не забудь! — нарочито громко, чтобы все услышали, глумливым голосом произносит она. Первый удар Александра наносит почти вскользь, по щеке, поняв, что этого мало, она заносит руку для второго, желая разбить обидчице нос. В этот момент на неё действительно страшно смотреть, от гнева у Александры глаза становятся страшными и темными, такие бывают у маньяков в кино, только там актеры играют, а Александра сейчас правда готова убить Настю. Если бы это произошло на улице, в магазине, да где угодно, она бы вполне отделалась простой колкой фразой в ответ, но здесь то, как её унизили, слышал Святослав. Ярость буквально захлестывает Александру, она уже вцепляется мерзавке в волосы, но Лиза, до этой минуты оцепеневшая от неожиданности и страха, визжит, как помешанная, зовет администратора. Та, конечно, и так уже бежит сюда. — Что здесь происходит, хотела бы я знать?! Жегалова, что ты творишь?! Ты бьешь посетительницу! — дурным от гнева голосом кричит Марья, так звали владелицу и по совместительству администратора кафе. Только тут Александра отпускает волосы Насти, поворачивается лицом к Марье, и та невольно вздрагивает — она тоже предпочитала не смотреть лишний раз в глаза подчиненной. — Простите, Марья Владимировна, эта…дрянь… — Александра! — Кхм… Она сильно оскорбила меня, когда я просто подошла рассчитать её. — Это не дает тебе повод распускать руки! Ты и так везде ведешь себя неподобающе. Поверь, милочка, я наслышана о том, что было, когда ты училась с Анастасией в одном классе, и теперь еще и мстишь ей! Я не права? — обратилась Марья к Насте, начавшей тут же громко, жалобно, но абсолютно фальшиво реветь: — Да-а-а! Она вечно все портит! В школе покоя всему классу не давала, приехала тут, так ещё и сейча-а-ас… Александра только глаза закатила, фыркнула нарочито громко и направилась к выходу, уже не слушая воплей своей начальницы о том, что она, конечно же, уволена. Только на прощания она незаметно оглянулась. на столик Святослава и его друзей. И Святослав вновь смотрел на неё, но не гневно, не скептически-осуждающе, а грустно, совсем чуть-чуть с укоризной. «Жалеет он меня, что ли?», на мгновение подумала Александра, но тут же отмела эту мысль, которая показалась ей глупой. Её знакомые-то здесь никогда не жалели, что уж тут говорить о человеке, который видел ее два раза в жизни, и то, впечатление она в эти моменты производила на окружающих не самое приятное. Александра позволяет слезам хлынуть из глаз только тогда, когда переступает порог своей маленькой квартирки, потому что она бы ни за что не доставила ни бывшим одноклассницам, ни злобной, тоже уже бывшей начальнице такое немыслимое удовольствие — наблюдать её слёзы и знать, что она плачет от боли, доставленной ими. Ей только чуть-чуть стыдно за свой гнев, но сейчас он сильнее, чем совесть. Совесть проснется позже, когда она выплачется и успокоится, ей, конечно, будет намного стыднее, чем сейчас, она будет каяться у икон, искренне, уже со слезами настоящего раскаяния, но вот прощения у самой Насти не так в лицо и не попросит. *** С уходом Александры, Настя моментально кончила притворную историку и удалилась вместе с Лизой, довольная тем, что за прием пищи не пришлось платить — Марья Владимировна, боявшаяся за репутацию своего кафе сильнее, чем за собственную жизнь, сказала, что это все за счет заведения. Святослав и его друзья — Андрей, Семён, Валерий и Михаил — пока остаются на месте и обсуждают только что произошедшее. — Я слышал, конечно, о том, что в провинции у людей свои тараканы, но чтоб настолько… Свят, ты видел глаза этой… Александры, или как её там? Она будто действительно хотела кокнуть эту блондинку! — Валерий красноречиво проводит рукой по шее, близко к кадыку. — Знаешь, Валер, я бы на её месте тоже двинул. Не так, конечно, думаю, в её случае это накопительный эффект, — отвечает Святослав. — А кстати, правда, чего она так накинулась-то на неё? Я не очень понял, я же отошел в это время, прихожу, а тут уже драка! — вставляет Андрей — Зато я все прекрасно видел. Александра, как я понял, подошла рассчитать её, а эта… посетительница, — Свят делает паузу, будто сдерживая неприличные ругательства, — сказала ей, мол, давай, служи, сучка, деньги свои заслуживай, ноги мне целовать будешь ещё, и все в таком духе. Я бы тоже ей двинул. — Интересно, за что они друг друга так ненавидят? — интересуется Михаил. — Эту Александру, как я понял здесь все ненавидят, или как минимум недолюбливают. Потому что она точно не местная, я слышал, как наша… потерпевшая сказала ей, что «ты приехала, в школе покоя не давала». Значит, она как минимум из крупного регионального города. — говорит Семён, задумчиво ковыряя вилкой уже почти пустую тарелку, которую ещё не унесли. — А как максимум, она из Москвы, Сема! Её легкий говор все равно слышен, его ни с чем не спутаешь! — отвечает другу Святослав. — Так какого лешего москвичке делать в этом поселке?! Всё возможности в одном городе, а её сюда занесло! — Мы, во-первых, тоже сюда из Москвы приехали. А во-вторых, здесь отличная школа иконописи, известная по всему миру. Ну, если быть точнее, это училище. Ради него сюда много откуда приезжают. — Кстати, о Москве. Свят, ребята, мне жена звонила, у неё там случилось что-то, просит вернутся, поезд завтра. Ничего же, если вы вчетвером останетесь? — подает голос Валерий. — Всё нормально, но я тут точно останусь ещё на месяц другой, чтобы хотя бы начать набрасывать сценарий, а то последние пару лет с идеями вообще не густо, впрочем, сами заедете все, — Свят подзывает проходившего мимо официанта и расплачивается за ужин. Компания встает из-за стола и уходит в гостиницу. *** Святослав, из природной любви к уединению, снимал в местной маленькой гостинице одиночный номер, нравилось ему на ночь наедине с собой размышлять о том, о сем, да и молиться никто не мешал, пусть даже и молился он не так часто, как ему бы хотелось этого. Сам он не знает, почему, но Александра из головы выходить никак не желает. Он видит, что она хочет казаться опасной и сильной, смотрит на всех волком, но только такая она точно не настоящая. И если односельчанам её глаза казались злобными, страшными, то Святослав видит в них только печаль и горечь, а ещё сквозь темную пелену пытается будто что-то светлое пробиться, что-то правда настоящее, живое. И Святославу хочется помочь вырваться наружу этому светлому и живому, к себе Александру прижать, сказать, что она не одна, что он на ее стороне, коснуться, подарить тепло. Просто всколыхнула эта девушка у него в груди что-то, что дремало с юношеских лет, то, что не пробуждали мириады других женщин, вниманием которых ещё молодой и симпатичный режиссер обижен не был. Святослав до этого не верил любовь с первого и второго взгляда, он думал, что человека, с которым будешь судьбу строить, надо знать как минимум пять лет, в идеале — вообще это должна быть подруга детства, бывшая одноклассница, которую знаешь вдоль и поперек, но иногда свои, похожие люди находятся неожиданно, вот так, как нашлась Александра — просто случайно на себя внимание в музее обратила. *** Александра сидит на лавочке около подъезда и как-то совсем пусто смотрит на темное, усеянное мелкими холодными звездочками небо. Во дворе она одна, не считая копошащихся около помойки ворон. В наушниках «Kiss» вдруг сменяется «Арией». Кипелов выводит в оба уха, мягко, ласково, но грустно: От края до края небо в огне сгорает, И в нём исчезают все надежды и мечты. Но ты засыпаешь, и ангел к тебе слетает Смахнёт твои слёзы, и во сне смеёшься ты Засыпай, на руках у меня засыпай Засыпай под пенье дождя Далеко, там, где неба кончается край Ты найдёшь потерянный рай. Александра думает о том, что её потерянный рай найдется ещё нескоро. Ведь ей бы тоже на чьих-то руках заснуть, поцелуй на лбу почувствовать, почувствовать, что за спиной крылья вырастают, понять, что она не одна, что для кого-то своя, но внутри у нее пусто и больно, пустота заполняется, а боль притупляется, только когда Александра в церкви. И ещё — когда пара зеленых глаз устремлена прямо на неё. *** Следующий день — выходной. Александра с удовольствием дрыхнет вплоть до обеденного времени, планируя сегодня наконец-то начать дипломную работу, хотя бы подумать над тем, что ей надо будет делать. Но её планы прерываются уведомлением о новом посте в группе-«подслушке». В нём говорится о том, что сегодня в Доме культуры будет дискотека, что вход на неё свободный, и так далее, и тому подобное — Александра редко читает посты в «подслушке» полностью, чаще она просто пробегает глазами по тексту и ловит суть, не вдаваясь в ненужные детали. Ей хочется пойти, чтобы музыка внутри бухала адски, чтобы выкинуть из головы всё и всех, чтобы хоть на вечер почувствовать, что ей плевать на происходящее с ней и другими, чтобы забить и слиться с толпой. И она идет. Красит губы невозможной темно-фиолетовой помадой, которую использует раза два-три в год, глаза чёрным подводит, будто бы маску надевает — с такой косметикой лицо у Александры другое совсем, ну и пусть, на один вечер можно стать чуть-чуть другой. Надевает на себя чёрное, до лодыжек длиной платье, тоже для выхода «раз в столетие», представляя, что же будет, когда вечно скромную, темную кляксу Александру, которую накрашенной видели от силы пару раз, которая следит за чистотой, но не за модой, вот такой вот — странно-гротескной, для кого-то жуткой, но красивой той красотой, которая есть на картинах Врубеля, Модильяни и Босха. Но частичка настоящей Александры всегда с ней — даже под этим так меняющем её платьем прячется маленький нательный крестик, который Александра не снимет даже под дулом автомата. В клубе (Домом культуры это здание зовут только официальные источники) темно, света не добавляют даже дышащие на ладан цветные прожекторы и маленький диско-шар под потолком. На только для вида объявленный запрет на распитие спиртного всем абсолютно плевать — люди приносят на дискотеку почти все виды алкоголя, от кошмарного вина, по вкусу больше похожего на очиститель воздуха и самодельной сомнительной бормотухи, настоянной неизвестно на чем, до самого дорогого коньяка, что был в магазине. Александра за полчаса успела приложиться к паре предложенных бутылок и бокалов и шокирует теперь собравшийся народ своим новым, причудливым обликом, многие даже её не узнают теперь. Музыка, звучащая из динамиков противна Александре до дрожи, не по вкусу ей эти вопли, скороговорке и жуткий, неживой, похожий больше на скрежет инструментал, но на подвыпившую голову готова и это стерпеть. Но тут очередная рэп-песня о деньгах и развратных женщинах сменяется более-менее приемлемо звучащим медляком с жутко грустным текстом, конечно же, он про любовь. И Александре вдруг тепла хочется, чтобы обняли, в танце повлекли, чтобы губ касались в поцелуе, чтобы руки на талии смыкались. В толпе она видит свою бывшую школьную любовь, гитариста местной рок-группы Игоря, по которому Алла далеко не одна она. Но тогда у худенькой, прячущейся за учебниками и наушниками девочки, которой была Александра в школе, шанса не было никакого — для него она была слишком маленькой и слишком странной. Но теперь ей хочется закрыть тот гештальт, хотя бы на секунду почувствовать, что хоть кто-то рядом, кто-то теплый и знакомый. Она проходит мимо, улыбается, трясет темной волной волос, отвратительно, так, как до этого не делала никогда, щурит ресницы. И у неё получается, Александра и сама удивляется, вскоре его руки оказываются на ее плечах, а затем на спине, ведет ниже, притягивает ближе, касается ее губ своими, от него пахнет выпивкой, и Александра отвечает на поцелуй, позволяет его языку проникать ей в рот. И закрывает глаза, представляя на своем теле другие руки, светлые, с длинными, изысканными пальцами, воображая, что её целуют другие губы, капризно обрисованные, для мужчины слишком красивые. На мгновение Александра почти верит, что это не Игорь… Но вдруг все обрывается с истошным, омерзительным воплем: — Игорь, твою мать, с кем это ты?! Александра отрывается от чужих губ быстро, оборачивается к источнику крика. Настя, старая знакомая. Лицо обиженное, злое, глупые глаза молнии мечут. Помада на губах у Александры в поцелуе смазана, теперь её узнать легче. И, конечно, Настя узнала. — Ах ты!..— Настя громко спускает страшное ругательство, — Избила меня сегодня, а щас с моим парнем обжимается, шлюха! — Игорь, серьезно? Какого, спрашивается, хрена, ты мне не сказал, что занят, это первое. А второе — у тебя или нет глаз, или отсутствует вкус, или ты в заложниках. Других вариантов, почему вы встречаетесь, у меня нет! А касаемо тебя, Насть, тут ты извини, на нём не написано, что он типа твой. Все, ариведерчи, мне некогда с тобой тут демагогию разводить! Александра правда уже хочет идти, но её грубо хватают за руку. — Ну, что ещё? — она театрально закатывает глаза, показывая, что меньше всего ей хочется продолжать дискуссию. — Я с тобой ещё не закончила, дрянь! — несмотря на внешнюю неестественную худобу, сил у Насти предостаточно, чтобы поволочь тут же начавшую сопротивляться Александру за собой. Но она все равно вытаскивает случайную соперницу из клуба, пользуясь, что всем сейчас не до них и коротким, но болезненным пинком по голени заставляет Александру упасть наземь, а сама усаживается сверху и для затравки молотит её по лицу, намного сильнее, чем ей самой досталось от Александры в кафе, и не забывает также вцепиться ей в волосы. Александре больно до смерти, у неё с рождения низкий болевой порог, никогда не получалось молча терпеть даже маленькие ранения, хочется завыть, заплакать, но Александра только смеется в лицо врагу, хотя из глаз её давно текут крупные слёзы, но всхлип она себе не позволяет — для неё это слабость. На лбу уже алеет ссадина, противница разбила ей скулу, лицо её сейчас далеко от красоты, но Александра не оставляет попыток скинуть с себя тощую и страшную, но высокую и жилистую Настю, которой вскоре самой надоедает бить только по лицу, она наносит последний удар по носу, из которого тут же начинает идти кровь и вскакивает. Александра пытается поставить ей подножку, но не выходит — вообще, физические упражнение и тем более борьба не были её любимыми занятиями. Но на её тело уже сыплются удары ногами. Александра уже мысленно кается и молит Бога о том, чтобы потерять сознание и ничего не чувствовать, но, видимо, это расплата за то, что она целовала, хоть и по ошибке, чужого парня, все-таки это правда грех. Александре стыдно, но только перед Богом, а не перед соперницей. — За что? Только ли за то, что я поцеловала твоего Игоря, который и сам-то не возражал? Имей в виду, я не была в курсе ваших отношений! — прерывисто выплевывает Александра, еле-еле удерживая голос ровным. — За! То! Что! Ты! Вечно! Все! Портишь! Дрянь! — каждое слово обидчица сопровождает пинками по чему попало, достается и ногам, и бокам, и рукам, которыми Александра изо всех сил прикрывает живот, потому что не хочет умереть вот так тупо и бесславно, от ударов глупой бывшей одноклассницы. — Да? И что же я тебе испортила? Личико твое в кафе? Так сама виновата. Да и, я смотрю, зажило у тебя все! — не сдается Александра. — Ты приехала сюда из своей Москвы неизвестно зачем, и с тебя начались все мои беды! До тебя все учителя обожали и хвалили только меня, мальчишки все хотели только со мной общаться, я даже самой богатой в классе была! А здесь появилась ты, сволочь, и началось, Сашенька то, Сашенька сё! Тебе все всегда было легко! — Легко?! Легко?! — Александра хохочет исступленно, почти истерически, — А ты знала, что не одна ты мне мечтаешь все волосы вырвать? Что мне рюкзак в туалете за один только год методично топили три раза, что мне на парте писали «Проваливай, шлюха московская!», что меня училка в художке изводила, а всем вокруг было плевать, потому что все знали, что если мои предки пойдут жаловаться, и кого-то там отчислят, или уволят, меня можно будет ещё сильнее мордовать и в конце концов добиться, что ненавистная городская дрянь с моста в реку прыгнет! И я молча терпела и рыдала одна, потому что жаловаться западло! А ты все это время сидела на заднице ровно, ела в кафе с подружками, гуляла без боязни, что тебя затащат куда-то в темный угол, и в лучшем случае просто побьют! Противно на тебя смотреть! Настя на мгновение замолкает, а в следующую секунду Александра приподнимается на локтях и плюет обидчице в лицо. И тут же получает сильный удар в живот, от которого тут же сворачиваются на земле от боли и того, что теперь ей трудно дышать. — Что здесь происходит?! — голос, который с недавних пор Александра узнает из тысячи заставляет её сделать глубокий вдох и поднять голову. Святослав здесь? Почему?! Что он забыл на бессмысленной сельской дискотеке? Настя непонимающе на него смотрит. Оправдываться глупо, на её пальцах кровь, которая до сих пор хлещет из носа Александры, она растрепанна и ещё злая. Но ей все равно надо сделать вид, что не виновата. — А Вам-то что? У нас обыкновенные разборки, идите, куда шли. — Нет. Я вижу, что Вы только что избивали вот эту девушку, которая ниже и слабей Вас. И Вы не выглядите подростком, который не осознает ещё, что делает. Думаю, Вам не надо объяснять, что это уголовно наказуемо. — Святослав уже достает телефон, хочет звонить по всем известному номеру, но тут с земли подает голос Александра. — Нет! Не звоните в полицию пока что! Я объясню, почему, только не… Но Александра не договаривает, потому что чужие руки вдруг подхватывают её, поднимают с земли, причем делают это осторожно, стараясь не сделать больно. — Эй, Вы чего, да я сама справлюсь, все нормально, впервой мне что ли, — Александра сопротивляется только из вежливости и для виду, краем глаза видит, как ошеломленно и завистливо пялится на неё Настя. Она-то тоже распознала в Святославе приезжего, и явно недоумевает — все-таки не каждый день на твоих глазах за девушек, негласно считающихся изгоями заступаются красивые, столичные мужчины, а потом уносят с «поля боя» на руках. Пока Святослав несет её на руках до гостиницы, где остановился, Александра ещё держится, даже пытается улыбаться, даже спрыгивает с его рук в конце концов и прихрамывая, ковыляет ко входу вслед за ним, но когда дверь номера за ними закрывается, её срывает, все-таки самообладание не может быть вечным. Плачет она громко, закрывшись руками от стыда, потому что лицо у неё в крови и подтеках косметики, а Александра не выносит, когда её видят некрасивой, грязной и плачущей. Но все-таки половину потока она выплакала ещё когда её били, но тогда слёзы механически лились из глаз, почти как кровь из разбитого носа, а сейчас она рыдала сама, потому что её крепость дала сильную трещину. Святославу немного неловко, при нем редко кто так плакал, даже скорее выл. Он протягивает Александре упаковку салфеток. — Успокойтесь, Александра, всё позади. Я сейчас принесу снизу аптечку. — Хватит Вам меня уже на «Вы» звать, мне всего-то двадцать три. — Тогда и тебе хватит, мне всего-то тридцать пять. Александра впервые за последние несколько часов улыбается по-настоящему, хоть и нешироко, краешком губ. — Спасибо, не стоило так. Я бы сама дошла, на мне все заживает, как на собаке. — Сто раз зажило бы, а на сто первый кирдык. В конце концов, это было бы не по-мужски, пройти мимо, когда на твоих глазах бьют лежачего. Святослав идет вниз за аптечкой, а Александре наконец удастся остановить поток слез из глаз. Ей стыдно, что она плакала при объекте воздыхания, но если бы она этого не сделала, то у неё, наверное, от такого воздержания лопнули бы глаза. Он возвращается быстро, помогает вставить в нос ватку, дабы остановить кровотечение, достает перекись водорода и обрабатывает ссадину на лбу. — У тебя, наверное, и на теле раны есть? Давай я сейчас выйду, чтобы тебя не смущать, сама себе обработаешь, хорошо? — Святослав направляется к выходу и покидает комнату. Александра краснеет, даже несмотря на то, что он вышел, и не видит, как она задирает платье и мажет худые ноги найденной в аптечке зеленкой, потому что непонятно ей, почему едва знакомый приезжий добрее к ней, чем все, кто её здесь знает вместе взятые. О ней так заботились только мама с папой, которые сейчас так заняты были в Москве, что разговаривать приходилась не каждый день. Они уехали почти сразу после её поступления в училище, ведь до этого здесь их держала только несовершеннолетняя дочь, которую нельзя было оставить одну. Александра понимала тогда, что родители её все ещё любят, что так надо, что она не маленькая, но ещё долго после их отбытия в столицу, она плакала ночами в подушку, не выказывая переживаний днём, на людях. Она не рассказывала маме и папе о том, насколько сильно возрос градус ненависти к ней, когда она повзрослела, потому что явно обижать ребёнка многие побаивались из страха, что родители Александры пойдут, куда надо, и им не поздоровится, но как только до всех дошло, что Александра здесь одна-одинешенька, люди будто с цепи сорвались. И Александра молчала, потому что жалела обоих родителей, мама и так с ней натерпелась, пока она была маленькой, Александре хотелось, чтобы её «старики» отдохнули наконец-то от воспитания и защиты дочери, у них-то на это уж точно право есть. Вот только самой Александре больше не к кому прижаться, некому сказать, как ей больно и как нужно, чтобы кто-то её любил и был рядом. Но так, за грустными мыслями, она быстро заканчивает зализывать раны и зовет негромко. — Святослав, можете…можешь заходить, я закончила! Он возвращается, садится рядом с ней на кровати и смотрит так тепло и участливо, что Александре вновь хочется плакать. — Ты обещала, что расскажешь, почему я не должен обращаться в полицию. Будь добра, сделай это. И хорош меня звать полным именем, для знакомых я просто Свят, — он старается говорить с ней как можно мягче, но в голосе едва-едва звякает металл. — Да знаешь, такое дело… Если эту дуру загребут, а её есть за что упечь на пятнадцать суток, то меня доведут до того, что я правда пойду с моста сигать! — Кто? Я не понимаю, о чем ты говоришь! — он недоуменно поднимает брови. — Да ты просто никогда не жил в провинции так долго. Я же тоже из Москвы, мы с родителями сюда переехали, когда мне не то тринадцать, не то уже четырнадцать было, не помню. Тут же иконописное училище, а перед ним школа детская, а я горела тогда этой идеей — стать мастером иконы, и сейчас меня держит тут только она! А я по мелкости была… Как бы сказать, выскочкой что ли? Только я не специально выскакивала. Я на уроках могла учителя поправить, просто потому что не хотела, чтобы ребята слушали неправильную информацию, я выкрикнуть могла, я знала, больше, чем другие, потому что была просто книжной гусеницей! Одевалась не так, как другие, слушала, да и слушаю, допотопный для всех рок, короче, мы получаем набор «нитакуся». И они, одноклассники, да и учителя невзлюбили меня. Не все, не сразу, но ненависть — заразная и вредная штука. Первое время я правда изо всех сил старалась быть доброй и приветливой к ним, делилась вкусностями которые папа из Москвы привозил иногда, списывать давала, помогала по мелочи, пыталась их любить, но по итогу меня только научили ненавидеть и вот теперь я здесь. — к горлу вновь предательски подступают слёзы, но Александра стоически распахивает и без того огромные серые глаза и стискивает зубы, она не может себе позволить плакать так много и открыто. — Александра, тебе же недолго, я так понимаю, тут осталось. Я поговорю, с кем надо, решу вопрос с твоим избиением, и она больше не смеет даже взглянуть на тебя хотя бы немного косо, не то, что дотронуться. Потерпи чуть-чуть… Эй, все хорошо? Ты что, снова плачешь? — Святослав мягко касается рукой её подбородка, пытаясь заглянуть ей в глаза. Ему удается, и он натыкается на взгляд, который в свой адрес последний раз только Игорь видел, когда Александра была маленькой и бегала за ним влюбленной дурочкой. Только в этих серых глазах не только та любовь, которая случайно и внезапно зажглась в сердце Александры, в них боль и стыд за то, какая она теперь злая и поломанная. — Александра, что ж ты смотришь-то так, будто я ангел какой? Я же не сделал ничего особенного. Ну, не плачь, пожалуйста, не смотри так, — он будто бы смущен сейчас, Александра даже удивляется — с чего бы ему перед ней стесняться? — Прости, просто я таких, как ты, даже по внешности не встречала никогда. И ты единственный был добр ко мне, она же наверняка убила бы меня, и правильно сделала, если бы ты не вмешался, — Александра моргает один раз и слёзы текут по щекам, но она из последних сил широко, белозубо улыбается, делает благодарный взгляд. А Святослав неожиданно берет её за руку, в глаза вновь заглядывает и говорит, тихо, но ровно и веско: — Я знаю, как тебе было больно. Но больше так не будет. — Слабо верится. Но мне не привыкать, сначала родители помогали, а сейчас одна справляюсь. — Нет. Не одна. Я здесь, я рядом, я на твоей стороне. Больно не будет, — он осторожно берет её руку в свое и держит бережно, но крепко. И от этих слов будто складывается в нужную и правильную картинку пазл в душе у обоих, потому что вот оно, то, чего не доставало Александре, то, что хотел получить Святослав. А в следующее мгновение Александра уже чувствует легкое прикосновение к щеке. Святослав гладит её лицо, аккуратно, будто настоящей святыни касаясь, даже не осознавая, как полюбил её всего за несколько дней, не понимая, как раньше жил без неё. А Александре кажется, что до этого вечера жизнь её была чередой пустых и бессмысленных событий, в которых не было гармонии и такой искренней любви. — Глупо это всё, я тебя почти не знаю, но уже жить без тебя не могу, — шепчет она, и слёзы на глазах высыхают без остатка. — Так может, сейчас самое время друг о друге узнать побольше? Я схожу вниз за коньяком, если ты пьешь, но сначала я утолю другую жажду, если позволишь, — он наклоняется к лицу Александры и осторожно, стараясь не спугнуть, прижимается своими губами к её. Этот поцелуй не похож на то, что было с бывшей любовью в баре, он не пропитан горечью алкоголя и солью слез, в нем нет пошлости и боли, это просто знак настоящей любви, чистой, искренней, непорочной, той, о которой писали в Библии, о которой слагали стихи и гимны, создавали романы, во имя которой шли сказочные герои на свои подвиги, ради которой сворачивались горы и начинались войны. И, кажется, вот он, тот самый потерянный рай, о котором недавно думала Александра, слушая любимую песню и ошибочно полагая, что если она и найдет его, то как минимум лет через десять, когда он был близко-близко, только руку протяни. А после того, как Святослав разрывает поцелуй и все-таки спускается вниз на коньяком, время будто бы погибает и останавливается для них. Разговорам и звону стаканов конца и края нет. Александра узнает, что Святослав, нет, для неё уже просто Свят тоже любит Арию, даже однажды общался с Кипеловым, что ещё он обожает старый англоязычный рок, что до того, как поступить на режиссера, хотел быть писателем, уехать на Урал и жить близко к тайге, что он обожает первый фильм «Матрица» и постоянно смотрит криминальные сериалы, как зарубежные, так и отечественные, узнает, что зубы у Святослава белые-белые, их хорошо видно, когда он смеется, что он иногда смешно сдувает со лба пряди длинных черных волос, и что он — самый красивый человек, которого видела Александра. А Святослав узнает, что Александра ненавидит розовый, мечтала до пятого класса улететь в Хогвартс на швабре, думая, что он существует, что она мечтает научиться водить, как только у неё появятся деньги на машину, чтобы слушать на всю громкость ту музыку, которую ей хочется, что она обожает декламировать чужие стихи громко и выразительно, что глаза у неё вовсе никакие не грозовые, что за темной злой оболочкой скрываются светлые, по цвету похожие на не белые, но голубовато-серебристые перистые облака в погожий день. А ещё, что Александра может смеяться громко, искренне, улыбаться живо и весело, смотреть с любовью и неприкрытым, неподдельным обожанием. Только для него эти взгляды, улыбки и смех, и у Свята тесно и тепло в груди от любви становится, сердце екает раз за разом, когда он на её глаза натыкается. Она остается на ночь, потому что они оба пили алкоголь, а ночью Александре лучше одной не ходить. Святослав не отпустил, будто чувствуя, что что-то будет не так, хотя она не успела рассказать ещё про свои восемнадцать, страшную ночь выпускного, впервые в жизни подвыпившую себя в нарядном, чуть-чуть помятом платье. Как четыре часа утра замерли, казалось, навечно, как её схватили и к парку потащили, как сильные и грязные чужие руки порвали и испачкали платье, пытаясь снять, как она вырывалась, кричала, кусалась и брыкалась, но только локти с коленками содрала себе, как из-за страшно гудевшей головы и пелены перед глазами так и не запомнила лица насильника, как её крик пронзил тихое весеннее начало утро, когда небо уже не темное, но ещё не светлое, как она тысячу раз пожалела, что не позвонила никому из знакомых и не попросила забрать, как бессильно шумели деревья над головой, будто жалея её, но ничем не умея помочь. Святослав ничего этого не знал, но почувствовал, что сейчас нельзя её отпустить в такое-то время, потому что мелькнул в глазах Александры мимолетный, почти незаметный страх при мысли, что до дома надо будет пешком идти по предутренней мгле — пока они сидели, часы в холле гостиницы уже показывали полчетвертого, но на улице было ещё темно. Они спят, не раздеваясь, только обувь скинули, Александра даже забывает о золотом женском правиле, что нельзя ложится спать с косметикой на лице, но один раз она готова простить самой себе этот промах. Просыпается от вибрации телефона, который остался лежать на кровати под боком с невыключенным будильником, и её будто холодной водой обдают — сегодня же воскресная литургия, на которой ей надо быть. Осторожно, чтобы не разбудить ещё спящего Святослава, Александра встает с большой двуспальной постели, берет телефон, накидывает на себя туфли, на удивление не пострадавшие во вчерашний стычке и цокает каблучками вниз, не забыв тихонько захлопнуть дверь за собой. Ей ещё надо было успеть переодеться, не идти же было на службу одетой подобно вавилонской блуднице. Дома Александра почти сразу идет мыться, а потом на ней вместо вчерашнего дискотечного наряда оказывается светло-синяя юбка, белая блузка, на ногах белые лодочки, на всегда непослушных, но теперь аккуратно убранных в пучок темных волосах — белая кружевная косынка, завязанная сзади, под волосами. Её такой видят только прихожане церкви, но несмотря на вполне подходящий для похода на службу образ, все равно шепчутся за спиной, перемывают ей каждую косточку — да как она, всегда злая, вся в черном, на подбитую, голодную ворону похожая, смеет стоять здесь, корчить из себя святошу? Но в Александре вообще сочетается почти несовместимое — бесконечная любовь к Богу, искусству и всему живому и невероятная ненависть к большинству людей, её окружающих, нежный платочек, сдерживающий ведьминскую темную копну волос Александры, когда та идет в храм и «Ария», звучащая в наушниках, пока Александра выписывает очередной лик святого. Может, за это её, неправильную, живую, искреннюю и противоречивую и полюбил Святослав так быстро и спонтанно, она ведь и сама не знала, как так получилось. Однако, думать ей было некогда — пора выходить. Александра заранее отключает на мобильнике звук, чтобы на службе не возникло конфуза. Она уже готовиться натыкаться на осуждающие взгляды, с которыми всегда сталкивается, стоит ей придти в церковь — на неё смотрят, как на полумертвую ворону, решившую появиться при людях в свадебном венке, как на блудницу, которая пытается прикрыться святостью. И не только смотрят ведь — а шепчутся, пальцами показывают, смеются зло. Но Александра только в такие дни не огрызается и старается на них не смотреть, не хочет грех на душу наводить и от разговора с Бога себя отвлекать. Уже в храме она смотрит на расписанный образами из Библии потолок, затаив дух, иконы оглядывает, для Александры Преображенский храм — самое красивое для неё здесь место, и внутри, и снаружи. Она слушает, как хор на клиросе поет Воскресный тропарь, и как будто на душе еще легче от этих чистых, ласковых голосов. Александра перестает чувствовать то, что на неё смотрят, хотя бы на время ей нет дела до того, что в неё пытаются бросить камнем, и будто бы незримая стена не дает злым взглядам и словам задеть Александру, не слышны людские насмешки сквозь молитву. Она шепотом благодарит Господа за то, что вот так, по его благословению нашлась и для неё, Александры, любовь, искренняя, настоящая, в которую веришь, та любовь, о которой, хотя бы втайне мечтал каждый человек. И ещё радуется тому, что катящихся по щекам слез радости люди вокруг не замечают, потому что тоже заняты молитвой. На исповедь ей удается попасть одной из первых, что тоже хорошо — нетерпеливая Александра очень не любит очередей, особенно церковных, где толкаться и переругиваться как-то неловко. Пользуясь тем, что на исповеди можно поделиться всем и не столкнуться с осуждением, Александра кается и в том, что прогневалась на давнюю обидчицу, и в том, что невольно поцеловала её парня, не зная, что он не свободен, и в том, что вообще часто бывает злой и впадает в уныние. Отец Георгий, наверное, один из тех, немногих, кто относится к Александре неплохо, даже с теплом, хоть та и понимает, что это оттого, что он священник. Он ласково улыбается ей, будто она его дочь, говорит, что, мол, Бог терпел и нам велел, и ты терпи, Александра, крепись и молись. На этих словах та улыбается, говорит о Святославе, что теперь она не одна. И что теперь у неё любовь. Батюшка уже готовится покрывать её голову епитрахилью, но Александру будто осеняет, и она торопливо добавляет: — Отец Георгий, благословите меня на написание иконы! Священника не удивляет эта просьба — к нему за благословением часто обращаются студенты-иконописцы, поэтому он привычным для себя жестом крестит Александру, та благодарно улыбается, дает ему закончить исповедь, прикладывается к Евангелию и Кресту, лежащим тут же, на высоком покатом столике, названия которого Александра все никак не может запомнить. Она не постилась три дня, да к тому же вчера пила алкоголь, поэтому на Причастие не пошла, но Александре просто нужно было выговориться в церкви, после искреннего покаяния всегда становилось легче. Домой сегодня Александра, можно сказать, летит, ей не терпится начать задуманное — приступить к письму иконы. Наконец-то Александра догадалась о том, кто же будет на её иконе. Благо, доска у неё уже была заранее заготовлена, осталось только сделать рисунок и перенести его, а дальше заняться непосредственно самим письмом. Быстро зайдя в квартиру и так же быстро переодевшись в домашнее, Александра отправляется в маленькую комнату, служащую ей и спальней, и мастерской одновременно. Будто находясь в состоянии аффекта, она садится за стол, достает лист из подставки для бумаг и берется за карандаш. Обычно набросок иконы занимает у неё полдня, а тут она управляется с ним за три с небольшим часа, так сильно её вдохновение. И прерывается только тогда, когда её телефон мелодично и коротко звенит, уведомляя о новом сообщении. Александра тянется к нему, видит, что кто-то написал во «ВКонтакте» и открывает диалог. — Здравствуй, родная. Это я, Святослав, — она смотрит на аватарку. На фото правда он, судя по костюму и качеству, с какой-то фотосессии, имя и фамилия в профиле совпадают с теми, что он ей назвал. — Привет! Как же ты мою страничку-то нашел? Я тебе её вроде бы не давала, — отвечает ему Александра. — Тебя та тетка в кафе назвала по фамилии, имя я твое знаю, а фото на аватаре у тебя с твоим лицом, так что тут не надо быть Шерлоком Холмсом. Красивая, кстати. — Что, фотка? Спасибо, это меня уже бывшая подруга щелкнула пару лет назад, а менять лень и жалко, она мне правда нравится. — Да не только фотка, фамилия у тебя красивая. И будто бы я её где-то до этого слышал. — Ничего удивительного. Моего прапрадеда надо благодарить. Он был известным иконописцем, я тебе попозже покажу фото его работ. Ну, а я от него унаследовала фамилию, профессию, и, судя по рассказам бабули, способность привязываться к едва знакомым людям, — в конце сообщения Александра поставила «скобочку». — Ты же говорила, что вообще не здешняя, а у тебя, оказывается, предки тут жили! — Так родители моей бабушки переехали потом в Москву, там уже она родилась, ну и так далее, пока до меня дело не дошло. Так что да, не здешняя. Пращура моего местная интеллигенция вроде помнит, и даже периодически тыкает мне в нос его достижениями, которые я с детства наизусть знаю, приговаривая, что на мне природа отдыхала. Слушай, Свят, ты написал, чтобы поболтать про моих предков? — Нет. Просто забеспокоился, ты так тихо ушла утром, я даже не проснулся. Куда, кстати? — В храм, Свят, сегодня литургия была воскресная, а я и так уже около трех пропустила от недосыпа. Прости, я сейчас очень занята, у меня, наконец, появилось вдохновение на икону, надо поторапливаться, а то у меня остался месяц до защиты диплома. Завтра на пары надо будет принести уже готовую доску с нанесенным контуром, мне его сейчас сто лет переводить. — Хорошо. Может, завтра тебя подбросить до училища, я знаю, где оно находится. — Свят, ладно тебе, пешком дойду, от меня оно не так далеко! А если кто-то увидит твой «мерин» около нашего универа и выходящую из него меня, они от меня до самого выпуска не отвалят! Подожди чуть-чуть, прошу тебя. — Хорошо. Ты на неделе заглядывай ко мне, я здесь ещё довольно долго буду. Тем более, что ребята постепенно начинают от меня сбегать, не всем эти места по душе. Александра откладывает телефон и начинает искать черную кальку для перевода с бумаги на дерево. Найдя её, около часа она кропотливо переносит рисунок на загрунтованную поверхность, стараясь не пропустить ни линии, не позволяя себе даже малейшую небрежность, и её старания вознаграждаются — набросок выходит что надо, ровный, аккуратный, тонкий. Утром следующего дня, Александра идет на пары довольная и даже чуточку гордая, ей не терпится продемонстрировать однокурсникам набросок. Дело в том, что у импульсивной и нетерпеливой Александры редко, практически никогда не получалось выполнить контур так, как надо, ей не хватало на то усидчивости и тщательности, но в этот раз всё было по-иному. Её ожидания оправдываются — когда она достает из сумки доску с нанесенным на грунт рисунком, сидящие по соседству девочки даже ахают от неожиданности. — Шурка, ты как такой набросок сделала? У тебя же все время выходило криво, особенно в области рук! — говорит одна, худенькая Маша с рвано обкромсанными бритвой красными волосами, являвшимися извечной головной болью преподавателей «старой школы». — Наверное, подсунула кому-то! Не могла ты так сделать! — вторит ей соседка с другого бока, светленькая Вера с ярко-розовыми, прямо-таки слепящими ногтями, удивленно хлопая ресницами. — Не тупите, девочки, я живу одна, родственников здесь не имею, халявить не любительница, так что это я сама! Вот этими вот руками! — Александра поднимает худые белые кисти и трясет ими. В аудиторию входит преподавательница, вслед за ней протискиваются ещё двое опоздавших. Время было начинать пару, так что договорить девушки не успели. Сегодня все, кто знает Александру и кто видит её набросок — удивляются и только успевают нахваливать её, сегодня на удивление всем теплую, ни на кого волком не смотрящую, улыбающуюся мысли, что только два в мире человека знают, почему она улыбается, для кого сейчас её сердце бьется. Пары, обычно тянущиеся липкой вязкой жвачкой, летят, как на крыльях, кажутся захватывающими и правда интересными, Александра так искренне и внимательно слушала преподавателей последний раз, наверное, классе в восьмом, именно тогда её душа последний раз была по-настоящему целой. Но сейчас, после того, как почти десять лет у неё внутри все было перебито и выжжено, будто бы росток на пепелище проклюнулся. И вправду, начала Александра оживать. Теперь её дни текут умиротворенно и счастливо: по утрам она на парах, по возвращении домой читает или работают над иконой, которая постепенно становится все более приближенной к конечному результату. А по вечерам у неё самое счастливое время дня — она либо переписывается, или говорит по телефону со Святославом, либо они встречаются в гостинице и едут в кафе, где когда-то работала Александра, либо гуляют по парку, смеясь и подолгу целуясь. Святослав очень часто её касается, проводит красивыми пальцами по ребрам, чуть-чуть заметным на худом теле, осторожно по спине гладит и по лицу, но никогда не приближается сильнее, чем пока должен — он чувствует, что Александра будто боится этих прикосновений и как меняется у неё лицо, когда его рука поднимается чуть выше, к груди. В эти моменты он ловит её тревожный взгляд, понимает, что что-то не так и не решается продолжить, потому что не хочет ранить её. Но в какой-то момент он решается на разговор об этом и пишет Александре коротко: — Надо поговорить. Приходи в гостиницу, как обычно. Это важно, Аль, пойми, — они давно перешли на короткие имена, хотя первое время обоим, особенно Александре было трудно. Сообщение застает Александру за работой, она как раз занята тем, что пишет на иконе лик. Она чувствует, когда Святославу действительно важно что-то обсудить, а когда ему просто хочется увидеться, поэтому решает, что работа может и немножко подождать, раз так. Святослав ждет ее в номере. Садятся они уже не на постель, как в вечер их знакомства, а на мягкие кресла, имеющиеся в довольно большом номере. На маленьком журнальном столике стоят две чашки зеленого чая без сахара. Александра видит их и чуть-чуть улыбается — она только один раз упоминала, что ненавидит чай с сахаром и пьет только зеленый, но он запомнил. — Свят, ты меня, можно сказать, с работы вытащил, я как раз за лик принялась. Говори, раз что-то случилось, — она присаживается в кресло и смотрит на него. — Александра, я же вижу, как ты дрожишь, когда, я например, пытаюсь коснуться груди, когда мы ближе обычного, как у тебя лицо меняется, когда тебе вечером надо идти домой, и я по какой-то причине не могу тебя проводить. Скажи мне, это то, о чем я думаю? Она все-таки рассказывает, тихо, ровно, вновь глаза распахнув, по старой привычке силясь не заплакать, хотя очень хочется. Рассказывает, как в парке было холодно в то утро, несмотря на самый конец мая, как её самое нарядное платье порвали практически в клочья, как ссадины с коленок не сходили две недели, как на груди и бедрах остались красные следы от его грубых пальцев, как соленые слёзы разъедало глаза и кожу лица — так их было много, как много крови текло между бедер, как она едва-едва остановила её, как она рыдала в трубку маме, говорила, что теперь точно удавится, а потом, в тот же вечер напилась второй раз в жизни, правда, в гордом домашнем одиночестве. Как потом всегда шла крадучись, надевала огромные черные толстовки, как молилась и снова плакала. — И знаешь, я пыталась однажды убедить себя, что если по согласию, то точно не будет больно, противно и страшно. Хотела попробовать, а там за мной один ухаживал, приезжий, я даже уже не помню, откуда он. Отчислился потом из училища, надоело ему вроде как. Это ещё хуже было, я даже трепета никакого не почувствовала, ему, наверное, наплевать было. Ну, и с тех пор я только поцеловалась один раз, тогда, в клубе. А сейчас… Когда ты меня касаешься, я готова душу продать, чтобы ты вечно продолжал, но я не знала, что это может быть приятно, и не стыдно, и не больно. И не грешно, — она запинается, краснеет и опускает глаза. — Александра, — для того, чтобы добавить фразе серьезности, Святослав переходит на полное имя, — психолог из меня никакой, я вряд ли смогу найти те слова, которые убедили бы тебя окончательно, но я скажу, что пальцем до тебя не дотронусь, если ты сама того не захочешь, — голос у него вроде бы ласковый, но твердый, сильный, в нём очень плохо скрываемая ярость из-за того, что его тогда не было рядом, что не защитил, собой не закрыл, что вообще не знал её. Но Александре сполна хватает и того, что Святослав ей сказал, потому что чувствует она, что он никогда ей больно не сделает, что ценит её, любит и бережет, что никогда не сделает чего-то против её воли. Так, наверное, всегда было бы, если бы люди жили в Раю. Она понимает, что верит ему, как себе, как Богу, как собственной совести, как будто знает его давно-давно, с рождения, понимает, что он свой, что с ним она всегда дома, что он в любом случае будет на её стороне, поможет, поддержит, посмотрит так, что на душе сразу светло, будто луч солнца в сердце заглянул.

***

После этого разговора проходит около двадцати дней, длящихся так же, как и до этого, в самом обычном уже порядке: пары — работа над иконой — встречи и переписки, поцелуи, ласковые прикосновения и теплые взгляды друг на друга. В один из таких дней Александра понимает, что готова. Что хочет стать ближе к Святославу настолько, насколько это возможно. Она говорит об этом вечером, когда они опять сидят вдвоём в номере, не боясь, что кто-то зайдет — друзья Святослава, как ни ценили его, но разъехались раньше его, потому что у каждого находились по-настоящему срочные дела в Москве, у него же пока таковых не обнаружилось. Святослав, услышав слова Александры о том, что она готова «провести с ним ночь», слегка приподнимает брови, явно удивившись. — Аль, а ты уверена в этом? Не пожалеешь об этом? — Ты же обещал, а я верю тебе, как себе. Свят, — тут Александра чуть-чуть порозовела, — я просто думала об этом и поняла, что хочу попробовать. Если, конечно, мы будем аккуратны, ну, ты знаешь. Нет, я готова родить тебе ребёнка, но точно не сейчас, сам понимаешь. Господи, что я несу! — она немного нервно засмеялась. — Это само собой разумеется, я обо всём позабочусь. И ещё, если вдруг тебе станет хоть на секунду больно, ты мне сразу говори, это ясно? — на пару мгновений голос Святослава становится вновь стальным. — Д-да, я постараюсь. Они все равно осторожничают — по соседству все-таки живут другие люди, хоть и не знающие Святослава, им обоим не хочется лишних обсуждений, поэтому Святослав ставит на телефоне музыку, которую хотя бы можно объяснить. Потом оказывается, что посетители — группа туристов-искусствоведов из Петербурга — вечером отправилась в местный маленький бар, отмечать свой приезд, и им было не до чего. Песню Александра узнает с первых нот безошибочно, эту композицию обожали ее родители. — Pink Floyd, серьезно? — смеется, но лишь быстрее она стягивает с себя черную, повседневную футболку, будничный лиф такого же цвета, больше похожий на майку и тоже черные шорты — на улице все-таки очень жарко, как и всегда в этих местах поздней весной. В следующую секунду они уже на постели, мнут красивое, дорого выглядящее гостиничное покрывало. Александра не перестает смеяться даже тогда, когда Святослав пытается, конечно же в шутку, закрыть ей рот рукой. Ей непривычны эти клеймящие, требовательные, но осторожные и нежные поцелуи, которыми он покрывает её шею, ключицы и плечи. Вот так, аккуратно, любя, с ней никто не обращался, но Святослав для неё первый и главный во всём. Она закидывает руки ему на плечи, старается прижаться тесней, почувствовать его тепло, такое же неприкрытое, обнажение и живое, как и она сама сейчас. Она невольно засматривается на него, красивого почти по параметрам золотого сечения — черные, длинные, ниже плеч волосы растрепанны немного, сильные, белые, как и его лицо, и тело руки гладят её лицо, заставляя смотреть в зеленые, сейчас так сильно обжигающие глаза. Но все-таки дело не обходится одними поцелуями — Святослав ласково, осторожно помещает руку между бедер, чуть-чуть разводя их, проверяя её реакцию. Александра ничуть не противится, напротив ахает от удовольствия, на каждое касание отзывается, на любое движение его рук, на хотя бы малейший взгляд в её сторону. И тут он понимает, что надо сделать то, что так давно ему хотелось прямо сейчас, своё надо забирать, дать наконец и себе, и Александре то, что было обоим так нужно. И пока Дэвид Гилмор душераздирающе выводит с колонок о том, что эй, приди, я тебя жду, хватит сидеть в темноте, вот же я, я приду к тебе, приведу к свету, Святослав осторожно касается и двигается, неприкрыто любуясь Александрой, красивой, открытой и искренней, как самой настоящей драгоценностью, губами, руками залечивая, зашивая, заклеивая шрамы на душе, которые спешат исчезнуть сами, ведь больше нет им места в душе Александры, которая вновь светлая, живая, настоящая, как когда-то, в детстве, давно-давно, будто в прошлой жизни. Она ведь никогда не была уродливой, неправильной, просто её однажды сломали, как неразумные дети, спустя время, ломают красивых, подаренных на день рождения кукол и выбрасывают их на помойку, не вспоминая о них, не думая, что куклы тоже живые, им может быть больно, они могут хотеть быть любимыми. А Александре только и надо было, чтобы не починили заботливыми, умелыми руками, показали, что она нужна, красива и любима, она с восемнадцати лет готова была за это бороться любыми способами и методами. Лишь бы любили её любой, такой, как она есть, живой и настоящей. Hey you, out there on your own Sitting naked by the phone Would you touch me? Hey you, with your ear against the wall Waiting for someone to call out Would you touch me? Hey you, would you help me to carry the stone? Open your heart, I'm coming home.

***

— Александра, — он вновь зачем-то добавляет голосу серьезности и зовет полным именем, это настораживает её. — Что такое, Свят? — Александра поднимает голову, перестав прижиматься к его плечу, от недавней сонливости, напавшей сразу после того, как Святослав отстранился, не остается и следа. — Мне перед тем, как ты пришла позвонили из Москвы. Завтра я должен уехать, прости, что не сказал сразу. Увидев, как резко поменялся её взгляд, Святослав тут же смягчает тон и ласково проводит рукой по встрепанным темно-каштановым кудрям: — Я, разумеется, приеду за тобой, какого числа у тебя защита? — Двадцать седьмого мая… — Отлично, я к этому времени успею управиться со всеми делами. Не знал, что я им понадоблюсь, честно говоря. Александра улыбается, но ей немного грустно — пусть недолго, но она снова будет одна, среди людей, которые её не любят.

***

Уехал Святослав рано утром. И сутки до защиты текли своим чередом, за два дня до неё, Александра завершает работу над иконой и теперь готовит речь, которую будет произносить, описывая свое творение. Тем, что у неё вышло, она очень довольна, но старается все-таки не возгордиться иконой, сдерживая себя. Вечером перед защитой, Александра заглядывает в церковь, заказывает молебен святой мученице Александре Римской, своей Небесной покровительнице, молясь ей об удачном исходе завтрашних событий, не забывает также и исповедаться, а после молебна сразу домой — повторять речь. В общем, работала без устали, прерывая труды разве что на время еды и молитвы, даже не разрешая себе грустить о том, что Святослава, пусть ненадолго, пусть временно, но нет рядом с нею. Но это днём, когда от лишних размышлений отвлекает работа, а ночью, когда пора лечь спать, чтобы проснуться завтра бодрой, Александру, наконец, накрывает, впервые за такие для неё долгие полторы недели, и она тихонько, по старой привычке, плачет в подушку. Она ведь уже начала, что Святослав рядом, только руку протяни, а теперь он далеко, и ей сложно убедить саму себя, что он все равно вернется. Но Александра всегда была умной, здравомыслящей и долго плакать не любила. Успокаивается и засыпает она быстро, заставляя себя закрыть глаза и вытереть слёзы, потому что не может себе позволить явиться завтра заплаканной и заспанной. Утро дома пролетает для неё совсем быстро, как кадры в ускоренном видео, она мечется по привычному маршруту «спальня-ванная-кухня», то красит губы светлым блеском, то умывая глаза холодной водой, то поспешно жуя только что сооруженный бутерброд, только молится Александра не торопясь, а напротив, вдумчиво и четко, как и всегда. До здания училища старается не бежать, чтобы не упасть, не испачкаться, не растрепать аккуратно причесанные кудри. Внутрь Александра практически влетает, все-таки трудно удержаться от быстрых движений. Торопливо смотрит на список — слава Богу, она последняя, значит, успеет ещё хотя бы немного подготовиться. Группа небольшая, десять человек, включая Александру, но сдает каждый в среднем минут по двадцать, и Александра на какие-то пару секунд впадает в ступор, прежде, чем строгий преподавательский голос объявляет: — Следующий абитуриент — Жегалова Александра! Она поспешно достает икону из сумки, но ткань, в которую завернула её, пока не разворачивает. Быстро входит в аудиторию и встает прямо перед комиссией. Тут же, в аудитории, сидят и её однокашники, явно уставшие, но довольные, что все обошлось. Александра устанавливает икону на кафедру и сдергивает с неё ткань. Состоящая из шести строгого вида преподавателей и преподавательниц еле сдерживает восхищенный возглас — и восхищаться было чем! С иконы на них смотрит великолепный по своей красоте Ангел-Хранитель, темнокудрый, с ясными и ласковыми, но немного серьезными глазами, разодетый в традиционные светлые ангельские одежды. В правой руке держит он крест, а в левой — небольшой меч, так искусно выписанный, что казалось, будто бы он настоящий, и о него можно пораниться. Да и вообще, сам Ангел кажется живым. Александра начинает свою основную речь, сразу после того, как заканчивает описывать процесс работы над иконой: — На этой иконе я изобразила своего Ангела-Хранителя таким, как его представляю, —для меня он именно такой, как на этой иконе. Ангелы всегда незримо пребывает рядом с нами, но иногда Господь посылает их нам в виде близких, дорогих нам людей. Это может случиться неожиданно, но всегда именно тогда, когда нам больше всего нужно. И у меня тоже так случилось. И я посвящаю эту работу ему, своему Ангелу. Одна из преподавательниц, помоложе и подобрей на вид, нежели остальные, даже всхлипывает, остальные просто сдержанно аплодируют. Для порядку они ещё задают Александре пару вопросов по теме дипломов, зачем-то опрашивают её по теме ангельских чинов, она отвечает, уже зная — аттестуют точно! Александра выходит из аудитории, улыбаясь во все тридцать два, идет по коридору, и даже он, давно наскучивший, изученный шагами вдоль и поперек, кажется сейчас прекрасным. Вдруг, когда выход из здания училища совсем близок, она слышит, как ее окликивают по имени. Она оборачивается и едва не визжит от радости — около поста охраны стоит улыбающийся Святослав с чудесным букетом лилий, любимых цветов Александры, и какой-то коробочкой. — Свят! Ты все-таки приехал! — Я не мог тебя обмануть, Саша! Давай, открывай! — Святослав протягивает ей коробку, обитую зеленым бархатом. Александра открывает и ахает от восторга — в коробочке великолепное ожерелье, явно дорогое, с кроваво-красным рубином и жемчугом. — Вау… Свят, но оно же стоит непомерно дорого… Я не могу его принять! — Алюша, родная, не стоит скромничать! Бери коробку, цветы и чеши к машине, нам ещё собираться! — Куда собираться, Свят? Я ничего не понимаю! — В ресторан, надо же нам отметить то, что ты все сдала. Кстати, прости, что не спросил сразу, как все прошло-то? — Просто отлично, без сучка, без задоринки, я и сама довольна без ложной скромности тем, как выполнила работу. — Покажи хоть икону, Аля! Интересно, над чем ты так долго трудилась! Александра лезет в сумку, достает икону, разворачивает и показывает Святославу. Тот восхищенно присвистывает: — Ничего себе… Да её можно даже в церковь отнести, не стыдно будет перед такой иконой молиться! — Свят, я ангела с тебя рисовала, не заметил что ли? — улыбается Александра. — Ну куда мне столько чести-то? — Я просто тебя люблю, — она трогательно прижала руку Святослава к своим губам. Он же, нарочито низким и даже немного ворчливым голосом, чтобы не показать, что расчувствовался говорит о том, что им пора торопиться, если они не хотят опоздать в ресторан. Сначала они заезжают к Александре домой, чтобы ей успеть переодеться. Александра надевает красное, простого фасона и без особых украшений платье, которое ей когда-то сшила мама, оно и сейчас ей впору, несмотря на то, что она давно не надевала его. Очень кстати приходится подарок Святослава, который к этому платью подходит, как будто и был создан, чтобы носить с ним. Александра красит губы красным, аккуратно, не выходя за контур, эту помаду она тоже наносит редко, будто боясь быть яркой. Волосы так и оставляет распущенными по плечам и шее, а на ноги обувает лаковые лодочки, тоже давно ждавшие своего часа. Александра даже признается себе, что вспомнила об этих красивых, ярких, нарядных вещах только сейчас, что не надевала их давно-давно, может даже вообще не надевала, сама недоумевает, почему же. Пока она приводит себя в порядок, Святослав сам успевает съездить в гостиницу и переодеться. На кипельно-белую рубашку он надевает грубого вида косуху — единственную в этом образе «неформальную» вещь, а длинные, длиннее даже, чем у Александры волосы собирает в хвост, чтобы выглядеть аккуратнее. Вдвоем они выглядят довольно представительно, Александра даже выпрямляется и пытается улыбаться. В ресторане довольно людно, многие студенты училища пришли отметить успешную защиту диплома, да и простых посетителей полно. И, будто бы назло — за одним столом сидит недавняя противница Настя, и не одна, а в компании пятерых подружек. Те, конечно, сразу замечают Александру, но узнают не сразу, не привыкли они видеть её такой нарядной, но удивляет их даже не это. Где же это Александра, тихая, на дискотеки редко заглядывающая, «книжный червь», вечно злая, рыдающая по углам, не подпускающая никого даже на метр, отхватила себе такого мужчину? Даже не простого сельского парня, даже не моложавого учителя из местной школы, а вот такого — одетого, как известный рок-музыкант, галантного, явно столичного и неплохо зарабатывающего? Так мало этого, на белой шее её теперь висит не один крестик, а еще и дорогущее ожерелье, которое они могут только в самом лучшем сне увидеть. Александра видит их лица и улыбается широко-широко, абсолютно беззлобно, радостно и искренне. В неё тыкали пальцем, ей делали больно, над ней смеялись, а теперь смеяться громко, заливисто, во все горло, до хрипа может над ними она, потому что лица у бывших обидчиц глупые, ошеломленные, глаза завистливые, круглые от удивления. Когда, в какой момент привычная им кукла, выброшенная на помойку, всеми обиженная вдруг стала новой, красивой, счастливо улыбающейся? Александра беззаботно машет им, будто ничего и не было и хохочет, не скрываясь видя, в каком они теперь ступоре, а затем так грациозно, как может, опускается за столик. А уже завтра Святослав поможет ей собрать вещи, забрать документы из училища, которые Александра успешно окончила и докупить кое-что в дорогу. И уже послезавтра они вдвоём на машине умчатся далеко-далеко, в родную для обоих Москву, громыхая любимой «Арией» из колонок автомобиля. И уже потом Александра будет думать, что её рай больше не потерянный. Её молитвы были услышаны. Она нашла то, что искала. Но все это — позже. Сейчас же Александра отпивает из бокала шампанское, оставляя на стекле красный след от губ и благодарно улыбается Святославу, который в тот вечер ее руки не выпускает.