Кража

«Это было 31 декабря, 1933 года. Я хорошо запомнил тот день, потому что глупец Билли Стаббс снова навлек на меня большие неприятности, избежать которых не помогло бы даже чудо. Даже будь я уверен, что чудеса существуют. С Рождества минула уже целая неделя, а запасы еды, отданные прихожанами церкви, никак не заканчивались, а потому я — по своей наивности или глупости — рассчитывал на кусок рыбного пирога. В конце концов, это был мой день рождения, и всем воспитанникам приюта, если была такая возможность, всегда в дни рождения перепадало что-то вкусное на кухне… Всем, кроме меня. Кухарки отговаривались тем, что в середине зимы сложно найти лишние продукты, что все мы и так голодаем и тратить на меня одного что бы то ни было они не станут. Я злился, я обижался, но сделать ничего не мог. Я был слабым. Но и сильным я быть не хотел. Таким, как эти великовозрастные лбы, эти несчастные, готовые отобрать у нас — у младших — последний кусок, чтобы перегрызть потом горла друг дружке, потому что и среди них были те, кто имел большую силу… Я ненавидел их, когда не мог спать по ночам из-за их грызни и воя, когда оставался голодным по несколько дней подряд, сидя в карцере за проступки, которых не совершал, потому что они считали, что вправе прикрываться нами. Потому что мы были слабее. Я ненавидел их, когда целыми днями был вынужден слушать крики рожениц — меньшая часть которых была с улицы. Они были сильнее, чем мы, но они были жалкими. Со временем я научился игнорировать их, огрызаться и давать отпор — и после этого они вызывали только презрение. Меня, семилетку, боялись эти увальни; боялись только потому, что однажды я ответил им сам, без привлечения нянечек или отца Рикардо. Эти дворняжки, эти шавки отступили, трусливо поджав хвосты, едва я показал им, что и у меня есть зубы. Это была победа, мой первый триумф. Так вот, окрыленный надеждой и свято верящий в справедливость, я заседал неподалеку от кухни, перекатывая во рту мелкие крошки, оставшиеся от сухаря. Скоро должен был быть обед, а именинников всегда поздравляли именно на обеде, и я верил, что уж в этот раз мне повезет. Только вот у судьбы были на меня иные планы. Едва на лестнице появилась соломенная голова Билли, я почувствовал неладное. Сомнения съедали меня, всем своим телом я чувствовал надвигающиеся неприятности. И верно. Едва я скрылся за массивной портьерой крупяного склада, как увидел, что помимо самого Билли на лестнице появились трое старших парней. Они пытались красться, хотя получалось у них это не лучше, чем у заморского слона. Один их них, Джеймс, придерживал беднягу Билли за шею, которая в его массивной лапе выглядела особенно тонкой. — Где он?! — прошипел Джеймс, тряхнув Стаббса так, что у того щелкнули зубы. Он едва не плакал и трясся всем телом. — Ты говорил, что он будет здесь! Так где?! — воскликнул он, а я затих настолько, что не слышал даже своего дыхания, только сердце гулко билось где-то в груди. К своему стыду я почувствовал, как меня сковывает панический страх. — Ты знаешь, как дорого обойдется тебе обман, крысеныш… — шепнул Джеймс, наклонившись к самому уху Билли, так что я едва расслышал его слова, а затем со всей силы дал ему три щелбана. Стаббс ожидаемо заревел, но сквозь слезы наконец выдохнул. — Я не обманываю, мистер Клик! Он был здесь, я вам точно говорю. Давайте поищем, он не мог никуда деться, разве что спрятаться на склад! — лепетал Билли, размазывая слезы по щеке. Джеймс долго молчал, а затем кивнул двум своим шестеркам, и те медленно двинулись в мою сторону. В тот, свой первый раз я пригрозил им заточкой, которую долго готовил специально для них. Они знали, что она у меня есть, и потому передвигались медленно, с большой опаской, не в силах, однако, ослушаться приказа Джеймса. Только вот в этот раз заточки при мне не было. Это было таким идиотизмом, такой большой глупостью с моей стороны, что я едва не взвыл от досады. В ту же секунду я очень пожалел об этом и так сильно захотел стать невидимым, что на секунду мне самому показалось, что я не вижу своей руки и кончика своего носа. Однако они меня точно как-то услышали, потому что двинулись ко мне несколько уверенней и быстрее, остановившись перед самыми портьерами. Они очень долго смотрели на меня, прямо в глаза, и улыбались так плотоядно, с такой насмешкой, что в ту же секунду, как они двинулись внутрь склада я не выдержал, и бросился прочь, вверх по лестнице, не помня себя от ужаса. Только вот на верхней ступеньке меня уже терпеливо дожидался Джеймс Клик, улыбаясь не хуже своих подельников, и одним своим видов вселявший в меня такую злость, что удержаться не было никакого шанса. Едва он перехватил меня своей ручищей, я взвыл, как раненый зверь, и со всей силы вцепился в него зубами. Он зашипел, дернулся, а затем сбросил меня на пол, встряхнув. Я тогда ударился копчиком так сильно, что перед глазами у меня замелькали звездочки, а он уже поднял свою ногу, чтобы пнуть меня, но я, откатившись в сторону, снова прыгнул, хотя это движение и вызвало новую вспышку боли и снова вцепился в Джеймса зубами. Не знаю, как долго продолжалась наша схватка, потому что он еще несколько раз сбрасывал меня на пол, а я искусал ему всю руку, но когда он в очередной раз кинул меня, я неудачно приземлился на руку, моментально окоченев от боли. С этой секунды время побежало так медленно, что мне казалось, что оно застыло вовсе. Я расслышал хруст, затем ядовитый смех Джеймса, заметил, что Билли Стаббса почему-то нет среди нас, а затем увидел, как из-за угла шустро появляется кухарка в своей длинной юбке в пол и сером застиранном фартуке, уловил как она тихо вскрикнула, посмотрел, как медленно сходит улыбка с губ Джеймса, и едва заметно, через силу, усмехнулся ему, приподняв губу. А затем просто потерял сознание. Пришел в себя я на койке в больничной палате. Вокруг меня хлопотала Старая Марго, которая вовсе не была старой, но все воспитанники называли ее так за глаза, потому что все тридцать лет своей жизни она провела здесь, в приюте Вула. Марго была, как и все, строгой и тусклой, но тогда она так ласково ворковала со мной, так нежно и так по-матерински говорила, что мне показалось, будто вокруг нее есть настоящий ареол света. Она перевязала мою руку, намазала какой-то дурно пахнущей мазью копчик и дала стакан со снотворным. Второй раз я открыл глаза уже вечером, когда стемнело. Марго молча осмотрела меня, дала миску с жидким луковым бульоном и ложку, а затем вышла из палаты совсем, так и не сказав мне ни слова. По инерции я потянулся правой рукой к ложке, а затем едва не заорал от боли. Я четко помню эту вспышку, не сравнимую ни с одним чувством, ранее испытываемым мной; это было что-то запредельное, что-то, что вынести оказалось почти непосильно. Тогда я заплакал первый раз в своей жизни. Моя правая рука была намертво примотана серыми больничными бинтами к телу и жёсткой деревянной доске. Она казалась идеально гладкой, будто бы лакированной, и я не удержался, провел по ней свободным пальцем — но тут же отдернул его, потому что несмотря на кажущуюся гладкость мгновенно всадил себе занозу. Неожиданно меня тогда прервала сама Марго: неожиданно в первую очередь тем, что вошла она порывисто, будто убегая от кого-то, и обратилась ко мне, даже не посмотрев, отвернувшись как от прокаженного, пробормотала куда-то в угол тесной комнаты, что меня ожидает сама миссис Коул. Не сказать, что эта новость так уж сильно удивила меня тогда, потому что даже ежу было ясно, что просто так нашу драку не оставят. Мне тогда все-таки хотелось надеяться, что это была действительно драка, что я смог хотя бы немного зацепить своего противника, который был старше меня по крайней мере в два раза. Каково же было мое удивление, когда помимо Джеймса Клика, его дружков, Билли и самой миссис Коул в ее кабинете оказалось еще двое взрослых мужчин, в одном из которых я с удивлением опознал настоятеля Вула. — Том… — ласково обратилась ко мне миссис Коул, а я невольно тогда напрягся, потому что при всей своей внешней доброте она никогда ни с кем не разговаривала по-доброму. — Том, расскажи нам, пожалуйста, что произошло в коридоре между тобой и Джеймсом. Я тогда очень сильно удивился, потому что не мог поверить, что Клик и его дружки еще не рассказали, в чем было дело. Однако после того, как я детально, максимально утрируя некоторые моменты, делая повествование более жалостливым, выставляя себя в большей степени невиновным, чем было на самом деле, рассказал, что же произошло, обратилась ко мне совсем не миссис Коул, а тот второй мужчина, имени которого я даже не знал. — Послушай, Том, — успокаивающе начал он, хотя я был максимально вежливым, возможно даже чуточку отстраненным, потому что не знал, как вести себя в компании этих людей, — Джеймс сказал, что это ты первым набросился на него, начав кусать. Это так? Что ж, Джеймс Клик, хотя и был сволочью, оказался не глуп. Из тех вопросов, которые мне задавал тот мужчина, стало ясно, что Джеймс выставил всё так, что казалось, будто я действительно обезумел, набросился на него ни с того ни с сего и покусал, а то, что у меня оказалась сломана рука — всего лишь неудачное стечение обстоятельств, ведь не мог же он безмолвно терпеть, пока его кусают, и просто пытался остановить меня… Тот случай дал мне просто потрясающий опыт, потому что никто после него не мог врать лучше меня. Я выкручивался из всех передряг, в какие бы ни попадал, выходил сухим из воды даже в тех случаях, когда это вовсе казалось невозможным. Но в тот день я еще не был достаточно умен и не умел пользоваться этими навыками так же хорошо, а потому меня ждало еще немало испытаний. Этот человек оказался психиатром, давним другом миссис Коул. Он предложил пройтись до моей комнаты и поговорить там, а я был не в тех обстоятельствах, чтобы отказываться. Всю дорогу он пытался разговорить меня, но я старался отвечать односложно, присматриваясь к своему собеседнику. Однако едва он закрыл дверь, я несколько изменил тактику своего поведения. За несколько вопросов я уже выяснил всё, что меня интересует: его зовут Август Сэлман, он обычно работает со взрослыми, чья психика (это было новое для меня слово, поэтому некоторое время он объяснял его значение, что было на удивление познавательно и интересно — гораздо интереснее, чем ежедневные проповеди отца Рикардо) претерпела большие изменения или страдания, меня не собирались называть сумасшедшим или безумным, никто не хотел меня забрать в психушку, но надо было всё-таки пройти небольшие тестирования. На этом моменте я окончательно успокоился, потому что за свою голову был уверен всегда. У доктора Сэлмана был большой саквояж, из которого он поочередно доставал для меня какие-то предметы. И внезапно для себя я заметил в этом саквояже прелюбопытную вещицу. Это был толстый ежедневник, обитый черной кожей, с позолоченными металлическими вставками на уголках. Едва я увидел его, как потерял дар речи. Меня поразил этот дневник, поразил так сильно, будто я увидел перед собой знаменитое произведение искусства или что-то очень интересное, как книга, или что-то настолько необычное и новое, чего никто не видел до меня. — Доктор Сэлман, — хрипло обратился я к нему, — скажите, это ваш дневник? — я помню, как стучало у меня сердце, когда я задал этот вопрос, помню, как от того, как нахмурился врач оно мгновенно остановилось, и помню, как радостно мне стало от его ответа. — Да, Том, это мой дневник. Я купил его недавно на одной барахолке. Тебе он понравился? — проницательно заметил он, а я смог только кивнуть. Тот день вообще был поразительно богат на новые для меня чувства, и от всего этого у меня тогда начинала болеть голова. — Знаешь, Том… — неожиданно продолжил он, — я мог бы… мог бы подарить его тебе… Скажем, на день рождения. — после этих слов я замер, не в силах поверить, что не ослышался. — Когда у тебя день рождения, Том? — улыбнувшись, спросил доктор Сэлман, и я на выдохе, будто готовясь облиться холодной водой, прошептал: — Сегодня… Сегодня, сэр. И он действительно подарил мне этот дневник, и в тот момент я был готов поверить, что чудеса на самом деле существуют. Кто-то впервые дарил мне что-то на день рождения, на праздник, которого, мне раньше казалось, вообще не должно быть. И это действительно был подарок, потому что доктор ничего не просил у меня взамен, никто в тот миг не просил у меня ничего взамен. Однако я не зря написал «в тот миг». Дневник я спрятал себе во внутренний карман пиджака, не желая расставаться с ним ни на секунду. Доктор Сэлман вернул меня в кабинет к миссис Коул, заверил ее, что я абсолютно здоров, и ушел. Только вот ни Джеймс, ни мистер Вул из кабинета не исчезли. Никто не собирался отменять наше наказание за драку. Как я выяснил впоследствии, мистер Вул не гнушался телесных наказаний для особых случаев, ради которых его и вызывала в приют миссис Коул. Джеймсу они решили дать десять ударов тростью, а мне, в силу малолетства, всего четыре. Я знал, что детей в школах иногда действительно наказывают подобным образом, но то, что и меня сейчас накажут так же — казалось настоящей дикостью. Джеймс, видимо, тоже не особо привык к таким методам воздействия, хотя и явно уже был так наказан, потому что мгновенно побледнел, задрожал и задергал губой. Его наказывали до меня, и потому, когда Джеймс заплакал после третьего удара, меня тоже пробрал страх. Он взрослый. Он старше. И после трех он заплакал при мне, его враге. После шестого Клик выл не переставая, а я от страха едва не начал грызть ногти. «Это не может быть настолько больно», — твердил я себе всё то время, что ждал собственного наказания. Эта мысль, что удивительно, не то, что не успокаивала меня, наоборот, заставляла волноваться еще больше. Тогда я постарался не думать про боль совсем, потому что как назло о себе напомнили и ушибленный копчик, и сломанная рука, и даже несчастная заноза в пальце. Когда настала моя очередь, меня сначала попросили снять пиджак, что я выполнил почти мгновенно, потому что боялся непослушанием ужесточить своё наказание… Дневник выпал удивительно громко, раскрывшись ровно посередине. Мистер Вул уставился на него, как на восьмое чудо света, а затем медленно поднял взгляд на меня. — Так значит, вы еще и вор, мистер Реддл? — обманчиво спокойным тоном уточнил он, а у меня побежал мороз по коже, но я всё-таким постарался оправдаться. — Я не крал… — прошептал я… Однако мне не поверили. Они забрали дневник, а потом долго решали, что со мной делать, и в итоге сделали шесть ударов вместо четырех и три дня карцера. Однако мне было всё равно. Что ж, действительно, чудес не существует, потому что даже в свой единственный, мне казалось, хороший день рождения, я не получил ни капли добра. Высекли меня тогда действительно жестоко, а я смотрел Джеймсу в глаза, смотрел неотрывно, зло, потому что во всех моих страданиях того дня виноват был именно он, и я не собирался спускать это просто так. С каждым прилетающим мне ударом я чувствовал, как ненависть внутри меня разгорается всё с большей силой… Должно быть, это чувствовал и Джеймс, потому что после пятого он наконец опустил взгляд и отступил на полшага назад. Он сдался. Это была вторая моя победа над ним, но никогда больше мне не было так плохо, как в тот день. Дневник я выкрал сразу после того, как вышел из карцера. В те дни я еще не знал, зачем он мне, но сегодня, 29 мая 1934 года, в день, когда я официально научился писать все буквы, мне кажется правильным рассказать историю его появления у меня, Томаса Реддла, проживающего уже восьмой год в приюте Вула.»