«Испаньола», но десять лет спустя.

…куда за ним последовал и капитан. На вид не хуже самой морской бури, бьющейся о борт пораженной «Испаньолы», мужчина настигнул своего помощника у деревянной лестницы, в маленьком проеме, что мог открыть люк палубы и выпустить наружу эти клубы злости и крови, сочившиеся под ней, словно смрадные трупы. Джим не просто слышал чужое присутствие, он ощущал его каждым своим воспаленным нервом, будто под его ногами расходились деревянные доски, отлетали скрепляющие их гвозди, одна за другой развязывались плетеные веревки, и всё из-за одного человека. – Я знал, что я делаю! – Джим не хотел его слышать, и мог бы даже заткнуть уши, будь он на двадцать лет моложе, но не сделал этого, и лишь стоял к капитану спиной, выпрямившись во весь рост, что позволяло небольшое пространство. Он глубоко и скоро дышал, отчего плечи его угрожающе расправились, – и я считаю, что поступил правильно. К чему меня судить?! Позади слышался лишь отдаленный топот и чьи-то приглушенные голоса. Кое-где трещала керосиновая лампа, напоминая стрекот кузнечиков или саранчи, а над ними раздавались громкие всплески ударов солёной воды. В соседней комнате из умывальника падали в железное ведро капли, с глухим стуком разбиваясь о ржавое дно. Джим слышал всё, кроме того единственного, чего ожидал: голоса Сильвера, что всякий раз, обращавшись к нему, звучал, будто приговор. Сердце сжалось так, будто перестало качать кровь. И биться. Замерло в боязливом ожидании, пока тело его обливалось холодным потом, а глаза метались в лихорадочном ожидании в почти кромешной темноте. Хоть глаз выколи – да кому-нибудь другому. – Джим, – чужой голос звучит настойчиво, и юноша чувствует в нем что-то странное. Ту секретную ноту, недоступную слуху: ту, что можно услышать только сердцем. А у Джима оно в мгновение забилось, словно триста спартанских лошадей, и ни черта не могло разобрать в чужих вибрациях. И он не поворачивался. Не мог развернуться к нему лицом, посмотреть ему в глаза и произнести те же самые слова снова – у него словно онемел язык, как, впрочем, и всё остальное тело. – Я и не думал судить тебя, Джим, – Сильвер уверенно, но в то же время мягко кладет большую ладонь на чужое плечо, не разворачивая к себе силой, а лишь подталкивая к этому, – ты поступил правильно. Я и сам хотел так сделать, но ты оказался быстрее. Молод и кровь кипит, да, приятель? – губы его ширятся в улыбке, и это первое, что видит Джим. Он приваливается к стенке плечом, где была рука Сильвера, и смотрит на него, ничего не отвечая, слегка растерянным взглядом. В голове крутилась одна мысль – это точно не сон? Почему ему вдруг сделалось так приятно со слов Джона? Неужели этот старый пират так быстро вошел в его доверие? Нет, Джим не мог этого допустить. Это вино. Чертово испанское вино. – Ты моя правая рука, Джимбо, – фраза эта врывается в сознание юноши, и тот готов биться затылком о стену от своих же мыслей, – и важен мне. Поэтому в будущем будь также осторожен, потому что соскребать с пола твои кровавые ошмётки я не намерен, – сжатый кулак совсем не мягко ударяется ему в плечо, и Джим охает от удивления прежде, чем увести взгляд в сторону. Сильвер вернулся в трюм, чтобы управиться с беспорядком, учиненным его же людьми, что, заслышав стук деревянной ноги, тут же замолкали, пока Джим выбирался наружу. В трюме собрались все, кто был не занят ночным дежурством, отчего в тесном помещении мгновенно стало невыносимо душно: к тому же, Джим едва стоял на ногах. Ударивший в голову адреналин ощущался не более, чем ударом той же винной бутылкой – отвратительно звонко и всеобъемлюще. Кто-то подошел к нему сбоку, мягко подхватывая под плечи, и Джим уже не сопротивлялся. Брань, смешанная с причитаниями и молитвами, смешивалась в мыслях коктейлем из самых разных градусов, заставляя Джима крепко жмуриться, чтобы перед глазами снова появлялась хоть какая-то ясность. Ею стал Френсис Риман – тот, кто после Джона вытащил Хокинса на палубу. – Провести Вас в каюту? Мистер Хокинс, Вам нехорошо? Позвать доктора? – Риман придерживал его за плечо, пока тот не оперся о грот-мачту, на все вопросы лишь отрицательно мотая головой. – Нет, всё в порядке, спасибо… идите в трюм, помогите Сильверу разобраться. – с тяжелыми выдохами проговорил Джим, и губы его растянулись в жалком подобии улыбки, будто с ним действительно всё в порядке. Френсис кивнул, веря Джиму, и снова отправился в трюм. Хокинс же остался на палубе, пытаясь привести дыхание в норму. Голова гудела, словно по ней ударили чем-то тяжелым, перед глазами всё плыло, а шумящие волны, что слишком сильно бились о борт корабля, отдавались в голове так, словно настигали самого Джима, вот-вот готовые снести его в море очередной волной. Он стоял, опершись о мачту, и следил за выходом – будто виновные выйдут оттуда сразу на начищенные реи. Мир в его глазах сузился до размеров этой палубы; до того края, где стоял Хокинс, боявшийся сделать шаг в сторону и упасть замертво. Как юнга, сейчас лежавший в луже собственной крови под ногами Джима. Странно, что первой его мыслью оказался Сильвер – и желание ему помочь. И пусть добрые слова его снова разбились о холодное молчание Джима, что-то в чужой искренности его тронуло. Мог ли он так искусно притворяться? Говорил правду или снова лишь то, что хотел бы услышать сам Джим? Даже если он и не пытался подкупить того лестью, Хокинс по-прежнему был насторожен: легши на кровать, он тронул под подушкой свой заряженный мушкет. Гонимая убитым призраком, «Испаньола» мучалась от нагрянувшего морского шторма. Как и Хокинс, за десять лет ни разу не выходивший в море, сейчас мучался не то от морской болезни, не то от жуткого похмелья. И если тогда молодому организму нужна была лишь пара дней для того, чтобы привыкнуть, то теперь помощник капитана рисковал остаться с этой страшной для моряка проказой до конца их плаванья. Медленно и неотвратимо, как прилив, накатывали на него волны тошноты. Во рту словно кто-то сдох и трижды перегнил, так еще и плеваться приходилось чуть ли не с каждую секунду, когда живот будто наполнили свинцом, что тяжелел, тянул и пульсировал от каждой качки, как если бы кишки стянуло морским узлом. В ушах такой гул, будто в череп залили раскаленное масло. Желчь словно разъедала горло, когда раз за разом он тянулся к висящему рядом ведру, пока тело его рвало наизнанку. Вот они – последние остатки гордости былого моряка, теперь лежавшее на дне этой зловонной посудины. Снова откинувшись на перины, Хокинс услышал короткий стук в дверь, и решил, что пришел доктор. Тот заходил к нему утром и вечером уже два дня, чтобы справиться о болезни. Он пригласил его войти, протирая рот заготовленным платком. – Здравствуйте, мистер Хокинс, – появившийся в проходе священник насторожил Джима, но он не подал виду, – как ваше самочувствие? Доктор Мори сегодня задержится. А пока, если вы не против, я хотел бы побыть с вами. Джим кивнул, приподнимаясь к изголовью кровати. Его волосы растрепались по лицу, прилипая к мокрому лбу, а ворот рубашки был расстегнут полностью. Выглядел он лучше, чем в первый день болезни, но всё ещё недостаточно хорошо, чтобы встать: доктор начал подозревать, что Джим мог заболеть чем-то ещё, хоть он это и отрицал. – Спасибо, Святой Отец, вашими молитвами, мне уже лучше, – хрипло ответил он, переведя взгляд на священника, – как там идут дела? Расскажите мне что-нибудь, раз вы здесь. Как и в первую их встречу, у капеллана почему-то сильно дрожали руки. Пальцы беспорядочно стучали по коленям, часто он тёр друг о друга ладони, как если бы они сильно мёрзли или наоборот, потели. Это не первое его плаванье – он не должен бояться корабля. Так что его тревожило? Убийство юнги? Дьявольское предзнаменование, обращенное к «Испаньоле»? Заходивший к нему вчера Френсис рассказал, что тело убитого отпели и его, завернутого в белую парусину, проводили по доске в последний путь. Скользнувшее в воду тело быстро ушло на дно. – Сегодня судили Муэра и Нильсона, – с грузом на душе произнес святой отец, опуская взгляд в пол. Джим, несмотря на болезнь, участвовал в голосовании о судьбе тех двух матросов, чью драку разнимали, и итог его был предначертан, – Муэра, как убийцу, вечером казнят. Нильсон неделю пробудет в карцере. Капитан выдал суровое, но справедливое наказание, как я думаю. Пусть мне и кажется, что… Джим не понимал, почему капеллан так резко сам себя оборвал. – Кажется что? – Простите. Мне не следовало этого говорить, – голос его дрогнул, и Джиму сделалось не по себе, – я не оспариваю решение суда присяжных, хотя и знаю Муэра лично. На последней исповеди он говорил мне странные вещи. Упокой Господь его душу, но кто-то вселил в него смуту. И в него, и в Нильсона, и в погибшего юнгу. – О чем вы говорите, Святой Отец? Что за смута? Что вы имеете ввиду? – Хокинс тут же потерял ход собственных мыслей, сбитый с толку внезапным признанием капеллана. В этом деле не может быть никакой смуты – Муэр сам признался, что хотел прирезать их двоих за то, что они оскорбили его честь. И больше нечего было думать. В приоткрытую дверь, не стучась, входит Френсис, будто подслушивавший и ожидавший паузы в их диалоге, чтобы войти в комнату. – Мистер Хокинс, доктор Мори скоро придет. А Муэр застрелился в карцере. – буднично объявляет боцман, переводя взгляд на священника, – отец Рувим, вы нужны нам внизу. Поторапливайтесь. – Простите, мистер Хокинс, увидимся завтра. Я помолюсь за ваше здоровье. – До свидания, Святой Отец. Дверь закрывается, и его голова снова падает на подушку. Джиму хотелось бы с тем же самозабвением выблевать все вопросы из своей головы, как сейчас он расправляется с остатками ужина, но без ответа священника это невозможно. Что такого мог сказать ему Муэр на исповеди? Хокинс чувствует, как его череп заполняется раскаленным маслом, и зарывается лицом в подушку, от усталости засыпая снова. Через несколько часов он начал слышать возню на палубе, затем огни керосиновых ламп, и поднялся с кровати. Должно быть, хоронят Муэра, если не просто избавляются от трупа. Наспех одевшись, он осторожно вышел из своей каюты, поднимаясь на палубу. И он был прав – возле грот-мачты заворачивали в саван тело Муэра несколько матросов. Что-то замаячило сбоку. Проскользнуло от Джима, словно тень, но тот не позволил ей исчезнуть, метнувшись за ней следом. Чернота за бортом поглощала всё остальное. Борт в темноте сливались с очертаниями морских волн, пропадая, лишая команду опоры, деревянный пол бесконечной чередой тянулся к краю этой пропасти. Джим был уверен, что вот-вот рухнет в воду. Скрывшись за мачтой, он прижался к ней лбом, горячим дыханием опаляя древесину, и подпер его своим плечом. Теперь он ждал, пока призрак с ним заговорит. Но тот, кажется, трусил. Бледные руки вздрагивали, сжимая древесину, а губы неустанно что-то бормотали – наверняка молитву за упокой или за спасение грешной души. Джим чувствовал, как все его тело отказывает подчиняться; как тяжелеет голова и слабеет шея, как ватными становятся ноги, а руки готовы обвиснуть, словно спущенные паруса. Он устало опирается лбом о мачту, но не рассчитывает – тело, словно корабль со сломанным штурвалом, ведет его мимо курса. – Мистер Хокинс! – не то вскрикивает, не то вопрошает священник, тут же к нему подоспевший, – что с вами? Вы больны, зачем вы поднялись сюда? Джим не отвечает, выпрямляясь, лишь смотрит на оторопелого священника. Бледный, как сама смерть, он, должно быть, только что отпел тело мученика. На языке вертятся слова. Хокинс смотрит на него взглядом, от которого становится дурно, и капеллан сильнее сжимает дерево в своих руках – Хокинс это видит. Следит за ним взглядом, пытаясь раскусить, но сам не до конца понимает, что именно. – То, что Муэр убил себя, связано с тем, о чем вы рассказали мне сегодня. – Джим понял это ночью, представляя, как этот матрос засовывает себе в рот мушкет, играя в русскую рулетку, – о чем знали Муэр и убитый? Что он рассказал вам на исповеди? Голос его был груб. Здесь, в месте, где он всегда носил с собой заряженный мушкет, роскошью было общаться с кем-то без угроз. И по-другому он не мог. Даже обычные матросы подгонялись в работе проклятьями и обещанием пустить всех по доске навстречу прекрасным русалкам, что уж говорить о ситуациях, где ума требовалось больше, чем просто начистить корму до блеска. Где из-за тайны матросы рубили друг друга, как свиней. А капеллан молчал, вцепившись в борт шхуны, смотрел чернющими глазами на горизонт, что слился в темноте с небом, и не отвечал ему. Джим стоял рядом, сдерживая себя от того, чтобы не сказать ещё одну грубость. – Тайна исповеди не позволяет мне рассказывать о том, что говорил мне исповедующий, – качает головой молодой священник, будто они не на корабле, полном запойных моряков, а в самой примерной деревушке с самым благочестивым во всей Англии приходом, – и почему он взял на себя такой грех, я не знаю. Возможно, замучила совесть. Возможно, не хотел своей казни. Я не могу вам ответить, мистер Хокинс. – Кто-то еще знает о том, что знали они? – раздражение накапливалось в до того спокойном и рассудительном Джиме, что точно также, как священник, оперся руками о борт корабля. Воспитание не позволяло ему переходить черту, хотя так хотелось добраться до истины. Джим не сводил с него взгляд, и тот это чувствовал. В последний момент перед тем, как уйти, он лишь легко кивнул ему, и Джим не стал его останавливать. Холодный морской ветер пробирал его до костей, выворачивая заправленную наспех рубаху из брюк, едва не пуская её лоскутами по ветру, пока на голове его – вихрь из взвинченных волос, не спутывал болезнь с усталостью и мыслями, что таким же круговоротом врезались друг в друга. Внезапный громкий всплеск с другой стороны корабля заставил его вздрогнуть – тело Муэра, вместе с его тайной, выбросили за борт. На следующее утро Джиму мгновенно полегчало, будто вместе с трупом в воду сбросили и его болезнь. Стакан воды впервые оказался таким желанным, а солонина внезапно перестала вызывать рвотный рефлекс, стоило Хокинсу чуть приблизиться к кубрику кока. Корабль Сильвера отличался от их старой шхуны – он был чуть больше, и при этом даже маневреннее, чем корабль сквайра Трелони: большой оружейный склад, забитые продовольствием на долгое плаванье трюмы, корпус, сделанный из очень твердого дуба, наверняка выдерживал попадание крупных ядер, а матросов здесь было вдвое больше, чем на старой «Испаньоле». Ни пираты, ни разбойники, ни проклятые французы с испанцами не страшны этой красавице, – как выражался Сильвер, о котором Джин не слышал уже несколько дней, что провел в своей комнате. Даже когда тот спал за стенкой, Хокинс ни разу не слышал стука его деревянной ноги. – Мистер Хокинс, с возвращением! – заголосил кок, едва Джим вошел в чужую обитель. Просторная корабельная кухня могла вместить почти три гамака, на которых могли спать матросы, отчего помощник капитана на секунду опешил, оглядывая пространство, – давайте я Вам налью рому, для здоровья! Кок, нанятый Сильвером лично, был профессионалом. Может, даже большим, чем Сильвер, во всяком случае, пиратством тот не промышлял, а всецело отдавался поварскому делу, и получалось у него это отменно. Так быстро стучал он ножом по столу, уничтожая овощи, другой рукой помешивая варево в большом чане – Джим всегда был далек от кухни, и почти не готовил сам, и теперь наблюдал за коком с едва скрываемым восхищением, позабыв о том, что его спрашивали. «Испаньола», 10 лет назад. 1766 г. Юноша грузно падает на ящики с какими-то продуктами, полный обиды и разочарования от того, какая работа – и с кем – ему досталась. Это ведь он, Джим Хокинс, нашел карту сокровищ! А теперь он торчит в тесной кухне с каким-то коком, совсем и очень не вызывающим доверия. Старый пират Бонс перед самой смертью наказал ему опасаться одноногого пирата, и пусть Джим поначалу не верил его словам, даже не представляя себе, как он может с таким столкнуться, то теперь он стоял у него за спиной. Долговязый Джон, как его называли остальные моряки, крутился в маленьком пространстве, словно это был ценный бальный зал, и совершенно не чувствовал стеснения. В отличие от Джима. Юнга не знал как выйти из своего угла, боясь напороться на нож кока, или приложиться головой о висящие тут и там кастрюли. – Джимбо, ты что, уже устал? – не то мягко, не то с упреком внезапно спросил кок, оборачиваясь на юнгу, – подними свой зад и работай, салага! Иначе какой от тебя толк на корабле?! Хокинс стиснул зубы, чтобы не ответить ему какую-нибудь гадость, ибо не хотел получить неприятностей, да и расстраивать доктора Ливси тоже не хотелось. Поэтому, едва выкрутившись, он принялся натирать до блеска полную гари и какого-то черного налёта посуду старой зубной щеткой, любезно выделенной ему коком. Конечно, хотелось ответить резко, даже более того – как-нибудь со скрежетом зубов, чтобы лицо Сильвера аж перекосило от злости! А потом Джим бы точно получил наказание, но хотя бы остался с честью и достоинством. Так он рассуждал до момента, пока рутинная работа не вытянула из него все силы, вынуждая сначала прислониться затылком о стену, а затем и вовсе заснуть в таком положении, с щеткой и блестящей, как слеза младенца, кастрюлей в руках. Даже порыв холодного воздуха не смог его пробудить, до того всегда чутко спавшего молодого моряка. Ни даже внезапная смена температур: с прохладного воздуха, гуляющего по темной комнате, до вдруг чего-то тяжелого и теплого. Будто мать накрывала уснувшее за игрой чадо. Сильвер быстро поднялся обратно на палубу. Не хотел, чтобы Джим заметил его, когда он склонился над ним, чтобы повесить свой кафтан. Ведь сделал он это не из заботы или внимания, а только ради того, чтобы его помощник не заболел и не оставил кока без дополнительных рабочих рук, которых ему особенно не хватало из-за аппетитов сквайра. Джон не был глуп. Он сразу заметил, что что-то с этим юнгой неладное, но пока не раскусил, что именно. И это вовсе не было связано с сокровищами – что-то внутри этого юноши было не так. Будто он всеми силами старался Сильвера избегать, но при этом всякий раз, когда Джон случайно оборачивался по сторонам, он замечал эту фигуру. Замечал, как тот повторял его позы и иногда даже издевался, копируя выражение лица. Как иногда, исподлобья, сузив глазные щелки, не наблюдал, а прямо следил за каждым движением кока, будто подозревал его в чем-то, о чем не догадывался даже кок. Еще одну особенность в поведении юного Хокинса заметил Джон – он никогда не просит помощи. Даже если валяется в обнимку с ведром для помоев, или смотрит на гору обваленной в грязи посуды, или мелкой щеткой проходится по каждой доске на палубе – и бровью не поведет, лишь бы быть самостоятельным. Независимым, гордым одиночкой, не подпускающим никого к себе близко.» – Мистер Хокинс? Так Вам что-нибудь нужно? Джим отмирает, поднимая взгляд на старого кока. Он стоит с кружкой рома, не зная, куда её деть – выпить самому или отдать помощнику капитана. И выглядел он совсем не как Сильвер, но этот фартук, нож в руке и сам вид корабельной кухни напоминали Джиму прошлое так, что он внезапно застревал в собственных воспоминаниях. А это было опасно. Не потому, что могло поставить его в неловкое положение, а потому, что подсознательно он начинал всё больше проникаться к человеку, которого десять лет пытался забыть. – Нет, спасибо, Мэт. Я выпью за обедом, – кок кивает, и будто пристыженный, убирает морское лакомство куда подальше, – подай лучше воды. Напившись простой водой, он вернулся на палубу, когда солнце вошло в зенит. Оно палило прямо по белоснежной коже, словно прожигая насквозь белую рубаху, не щадило неприкрытую шляпой голову от своего удара. «Бел, как мел» – однажды сказал ему доктор во время одного из визитов, и теперь Хокинс будет делать всё, чтобы кожа его стала бронзовой и не выдавала в нем непривыкшего к морской жизни человека. Авторитет на корабле нужно было заработать – доказать, что он достоин звания помощника капитана, достоин быть частью команды, достоин того, чтобы с ним считались и к нему прислушивались, угощая ромом в кубрике и прикрывая спину в драке. Джим покачал головой, тихо выдыхая накопившиеся мысли. – Джимбо, не боишься, что тебя схватит новая болезнь? – издевательская широкая улыбка блеснула сбоку, и Хокинс едва не подпрыгнул от удивления, но держался неподвижно, – что, я не прав? – задорный голос капитана сулил о прекрасном дне, но Джиму отчего-то сделалось совсем не по себе. Несвойственна Долговязому Джону беспричинная праздность. – Правы, Сильвер. Пойдемте в каюту? Мне нужно с Вами поговорить. – Джим не улыбался, даже брови его не дернулись, и взгляд не заробел. Тогда-то Джон, кажется, понял чужую серьезность. – Конечно. Скажу Мэту принести ром. Всё равно время к обеду. Вечерело. Море успокоилось, едва солнце зашло за горизонт, и последние его блики утопали в мягкой водной глади, растворяясь и играясь, словно жидкое серебро, тяжело и лениво набегая на «Испаньолу». Попутный ветер надувал паруса, подталкивая по верному курсу, и в этот момент Джиму казалось, что дела его налаживаются. Но трупы, влекомые за кораблем, так и не давали ему мирно спать по ночам.