Smultronställe

      Больше всего Каразину хотелось провалиться сквозь землю, а ещё лучше — сдохнуть, но желательно, безболезненно, хотя это не обязательно. Лишь бы ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не чувствовать. Очнувшись после пожара, учинённого в особняке Руневского, Пётр увидел череду образов — говорят, гады, что-то внушают, в чём-то уличают, в чём-то обвиняют, будто бы и без них не тошно. Мужчина даже не сразу понял, что бредит — то ли снова на морфине, а то ли разум уже не выдержал. А что? При такой-то жизни давно пора было крышей поехать, удивительно, что в здравом уме удавалось оставаться столько времени.       Потом увидел Таню. Вроде настоящая. Жалко её. Отпустить бы с богом, пусть живёт себе, как знает. Только желательно бы не как в те месяцы, когда Каразин в лагере большевиков валялся.       Уложить пытается, а ему тошно, ему невыносимо на этом самом месте, в эту самую секунду. Голоса откуда-то доносятся, выйти бы, посмотреть. Вышел. Успел услышать обрывок разговора. Про Нобеля говорили. А сам как на него взглянул — всё понял: и обрывок услышанных фраз срастил, и внешний вид учёного — уж больно посвежевший, здорово выглядящий. Сердце у Каразина в тот миг рухнуло, да притом куда-то даже не на дно груди, не в низ живота, а ниже, глубже, куда-то к ядру Земли. Наверное, прямиком в ад. А Нобель-то глаза отвёл, хоть и силился несколько мгновений держать упорный зрительный контакт. Не сумел. Значит, видать, в лице Петра всё же скользнуло что-то колкое, едкое, какое-то всепоглощающее разочарование. Каразин сразу себя одёрнул — чёрт с ним, с этим Нобелем, пусть поступает, как хочет. Петя не дурак, он всё понимает, жить-то всем хочется. И всё же на несколько секунд стало так гадко, что захотелось откуда-нибудь пистолет выхватить и этому химику несчастному пулю всадить в самое сердце. Вот только где-то в глубине души Каразин чувствовал, что не сумел бы. Да и зачем теперь?       Уйти бы. Но теперь язык ему развязали. Едва ли помнит, что говорил, только так, общую суть набросками. И саквояж в руках — секунда, и всех бы на воздух вместе с собой, чтоб не мучиться больше, да и народ чтоб не мучился. А потом вдруг понял: зря. Всё абсолютно зря, ничего этим не изменить совершенно. Вспомнил, как сам же про себя говорил: «Не я, так пришёл бы кто-нибудь другой». Так и с упырями этими: убрал одних, пришли другие, а за ними ещё кто-нибудь. Так и будут вечно враждовать меж собой, делить людей, да власть, да землю, да права, да ещё что-нибудь. Пустое. Ничем тут не помочь. Да и так подумать, взять хотя бы этих вампиров. Ну, перебили их в Петербурге, а дальше-то что? Сколько их по стране щеголяет? А за рубежом сколько живёт? Нет, их непосильное количество, может, не многим меньше людей, кто ж знает. Глупо так бороться. Всё равно что пытаться остановить извержение вулкана плевками изо рта.       Захлопнул саквояж и поставил на пол. Нет, это всё больше не для него. А они пусть делают, что хотят.       Собрался было уйти, да столкнулся взором с Нобелем, воровато, опасливо и настороженно поглядывающего исподлобья и из-под небрежно спадающих кудрей. Сердце сжалось от его вида, но не жалостью, не злобой, а чем-то иным, более болезненным, но и более волнительным.       — Господин Нобель, позволите вас на пару слов? — сипло спросил Пётр, почти горделиво, едва ли не с вызовом вскидывая голову.       Химик замялся. Несколько секунд стоял в нерешительности, но видом не показывал, а Каразин прямо-таки во всех красках видел, как мечется в Нобеле меж двух плюсов какая-то его сущность. «Брось, — думал Петя, — доверься в последний разок».       Доверился.       Стараясь не показывать своей тревоги, Нобель шагнул вперёд, обходя других членов собрания.       — Разумеется, — только и отозвался он, чуть стиснув зубы от напряжения.       Вдвоём они вышли из зала. Нобель держался всё так же осторожно, осмотрительно, соблюдал небольшую дистанцию.       — Убьёшь теперь? — процедил он, когда они оказались в другом помещении.       Сам тоже глядит волком из-под своих кудрей. Боится. Может, и правильно. Зато сразу всё понимает — одна из его лучших черт.       — Нет, — вздохнул Пётр. — Не вижу теперь в этом смысла.       — А чего это? — поинтересовался Нобель с неожиданной усмешкой, даже голову запрокинул и руки на груди скрестил. Нахал. — Не ты ли у нас главный ненавистник вампиров?       — А тебе, что, так умереть от моей руки хочется? — хрипло съязвил Каразин. Нобель сразу заметно стушевался. — К чёрту вампиров. Убивать их бесполезно. — Он вздохнул и потёр лицо ладонью. — Всё рухнуло. Всё, во что я верил. Наверное, ошибался все эти месяцы, а то и годы. Может, если вампиры веками правили, то и чёрт с ними, а? Неважно, кто стоит у верхушки — люди или вампиры. Всегда где-то будет плохо, где-то хорошо, потом наоборот. Всё и так периодически менялось, значит, и дальше будет меняться, вне зависимости от того, сколько упырей мы бы убили. Прости, — тут же добавил он.       Ему почему-то совершенно не хотелось называть Нобеля такими словами. Но тот, видимо, не обиделся, только небрежно отмахнулся с невозмутимым видом.       — Да и потом: я одного человека, им быть переставшего, уже потерял. А может, мог бы сохранить эту жизнь, если бы так высоко на своей гордыне не взмыл. Может, тот факт, что близкий мне человек стал вампиром, почти ничего бы и не поменял. Я теперь не знаю. Но я не хотел бы так же потерять ещё и тебя.       Нобель при этих словах сделался совсем растерянным, даже руки безвольно опустил. Видимо, у него тоже что-то ёкнуло. Всё его привычное нахальство вмиг улетучилось, и перед Петей предстал какой-то первозданно чистый Нобель.       На несколько секунд повисла пауза, во время которой собеседники прожигали друг друга пытливыми взглядами, а затем Каразин уронил голову немного на грудь и усмехнулся, продолжив: — Только, Нобель, что с тобой стало?       — Я жить хотел, — выпалил тут же ощетинившийся мужчина.       — Да я не о том, — отозвался Пётр, но тут же спохватился: — Вернее, нет, как раз о том. Я и хотел сказать, мол, ты же жить хотел. Почему ты себя теперь пытаешься в этой политической клетке запереть? Почему ты, получив возможность жить по-настоящему, остался здесь, приковал себя к этому обществу? Зачем?       Нобель отвёл глаза. Он-то думал, сейчас будут нападки на тему вампиризма ради исцеления. Недооценил Каразина.       — Нобель, ну, ты же не такой. Даже я теперь не такой. Ты, правда, этого хочешь? Этого? — Пётр шагнул ближе и попытался заглянуть в лицо чуть насупившемуся мужчине. — Ответь. Если ты и впрямь к этому стремишься, если для тебя теперь это — жизнь, высшее благо, высшая цель, то я больше пытать тебя расспросами не стану.       — А что мне ещё делать? — фыркнул Нобель. — Что? Ты сам нас учил бороться, вот я теперь и продолжаю эту борьбу.       — А ты меня научил ценности жизни, — спокойно возразил Каразин. — Почему же ты утратил свою?       — Я не утратил, — отозвался Нобель. Затем нахмурился и с гордым видом вновь скрестил руки на груди. — Чего ты добиваешься?       Пётр несколько мгновений пустым взглядом смотрел в пространство, а затем пожал плечами. Он, действительно, и сам не знал.       — Я уезжаю, — проговорил он. — Поехали со мной.       Именно сейчас, когда действительно рухнуло абсолютно всё, что прежде было в жизни Каразина, он ощутил, как остро нуждается в близком человеке рядом, а ближе Нобеля у него никого не осталось. Таня разве что, но с ней они так, сотоварищи, не больше, очень уж близко никогда и не общались. Петя ей желает всего хорошего, но всё же не считает её кем-то достаточно близким. Нобель, конечно, тоже теперь подорвал доверие, но Пётр ему в лицо глядит и видит — ни черта он не изменился. Всё тот же: верный, умный, честный, только жажда жизни в нём победила. Может, и к лучшему. Люди, в которых желание жить кипит и не угасает, способны на большие дела.       — Куда?       — Куда угодно. Я больше так не могу. Не могу участвовать в этих всех политических делах, в этих революциях. Даже видеть этого не могу.       — Почему ты это предлагаешь мне?       — У меня никого не осталось, кроме тебя и Тани. Вы самые близкие, кто у меня есть. Я бы позвал вас обоих, но её я никуда тянуть за собой не хочу: кочевая жизнь не для неё, ей бы пристанище найти. Может, к кому-нибудь служанкой, или выучиться на кого, или хоть бы и тут с этими, — небрежно мотнул он головой в сторону зала, — так хоть под защитой, да и она, кажется, разделяет.       Нобель надолго призадумался. Каразин его не торопил — пусть всё обдумает, как следует, а уж он, Петя, никуда не спешит. Даже тот факт, что химик задумался, обнадёживал терпеливо ожидавшего мужчину — значит, сомневается, что его место здесь. Да и видно по нему было, что его тяготит это, душа его мучается и просит чего-то иного.       — Ну, допустим, — отозвался, наконец, Нобель. — Но куда всё же поедем-то? План хоть есть?       Ответ он и сам уже, пожалуй, знал.       — За границу. Оставим Тане денег, а сами ещё заработать сможем, если что. Махнём куда-нибудь в Австро-Венгрию. Или в Польшу. А то и в Америку, а? Что скажешь?       Нобель неопределённо пожал плечами. Пётр ещё несколько секунд подождал, а потом шагнул чуть ближе и протянул мужчине ладонь для рукопожатия. Химик покосился на этот жест и потребовал: — Другую руку покажи.       Петя усмехнулся. Ну да, Нобель же не дурак, осторожничать иногда любит. Знает, что может так статься: он руку подаст, а его к себе дёрнут, а другой рукой серебряный кинжальчик в сердце вгонят.       Каразин поднял вверх вторую раскрытую ладонь, демонстрируя, что в ней ничего нет. Только после этого Нобель немного опасливо пожал протянутую ему руку. Хороший знак. Побаивается, но всё же так стремится довериться, так хочет довериться, что готов попытаться побороть страх.       После рукопожатия Пётр раскинул руки чуть в стороны. Ужасно захотелось обнять Нобеля, ощутить его, мол, вот он, рядом, прямо в руках. Настоящий, живой, самый дорогой. Но химик только покачал головой. На это ему доверия пока не хватает. Больно уж боится во время такого чувственного акта нож в спину получить. Что ж, его право. Глупо было бы так безответственно относиться к только-только обретённой вновь жизни. И всё же Каразин не сумел себе отказать в том, что б вытянуть руку и широкой ладонью мягко потрепать Нобеля по макушке. Его аккуратные кудри приятно обвивали пальцы. Пётр явственно ощутил, как химик, не в силах сдержаться, прижался головой к чужой тёплой ладони — всё-таки ему ужасно хотелось касаний. Ну, хоть так.       — И когда ты хочешь уехать?       — Поскорее.       — Только мне ещё надо... — замялся Нобель, пытаясь подобрать слова.       Пётр отмахнулся: — Делай, всё что нужно. Всё, что пообещал. Слово-то держать надо.       Нобель кивнул и развернулся полубоком.       — Спасибо.       — За что? — не понял Каразин.       — За всё, товарищ Карамора.       Нобель уже хотел было выйти, но скривившийся Пётр добавил мрачным тоном: — Не зови меня так. Караморы больше нет. Он был анархистом, прекрасным бойцом с амбициями и охотником на вампиров. Карамора умер. Остался теперь только Пётр Каразин.       Химик пару мгновений изумлённо моргал, затем попытался скрыть своё удивление и понимающе кивнул. Он действительно всё понимал.       И суток не прошло, как вдвоём двинулись на все четыре стороны. Таня плакала — не хотела отпускать. Надо сказать, держалась она стоически, не противилась, ничего, а только слёзы всё равно по щекам предательски скатились, а в глазах читалась немая просьба. Таню можно понять, и Каразин понимал — у неё тоже никого теперь не осталось. Вот только у неё ещё были шансы на какую-то жизнь, а у него с Нобелем — не факт.       Химик был немного угрюм, но согласно шёл с Петром. Каразин, глядя на него такого, хотел было заявить, что не держит, мол, если хочет, пусть остаётся. Но потом понял, что если бы Нобель и впрямь не желал с ним уходить, то его бы и силком не затащить было. Он не из тех, кого можно силой взять. Петя это знал, а потому смолчал.       Правда, химик всё ещё старался сохранять хоть какую-то дистанцию. Даже не сдержался, не сумев, видимо, унять волнение, и спросил перед выходом, мол: «Точно не убьёшь?». Разумеется. Уж когда как не сейчас ему страшнее всего было бы потерять жизнь — сейчас, когда он только-только получил шанс на новую, да притом вечную.       — Честное человеческое, — с лёгкой и немного грустной усмешкой отозвался Каразин. Других статусов у него не осталось, чтобы ими козырять. Всё кануло в Лету, ну и пёс с ними, теперь новая жизнь начинается, а уж в ней хотя бы человеком остаться.       — Как поедем-то? — спрашивал Нобель.       — А давай, как в старые-добрые? На товарняке, а?       Откровенно говоря, не так уж много времени прошло с тех пор, как они бежали из Тифлиса, но такая насыщенность жизни событиями в столь короткие сроки заставляла чувствовать, будто это всё было уже много лет назад, почти в другой жизни.       Нобель сперва нахмурился и ничего не ответил — ещё бы, тогда-то при побеге это была вынужденная мера, а теперь добровольно трястись в товарном вагоне среди каких-нибудь тюков и грязи вряд ли было ему по душе. С другой стороны, денег у них было не так много, чтобы разбрасываться ими на транспорт получше. Впрочем, непонятно, что тогда в химике взыграло: может, светлая ностальгия по тому времени, когда всё ещё казалось проще, банальнее, когда страшно играло любопытство, когда впервые за долгое время пробудилась жажда жить; или логические домыслы о финансах; или харизматическое влияние Петра; или осознание, что он сам сознательно решил вернуться в эту простую, небезбедную жизнь, а потому надо себя закалять, привыкать к непростым условиям. Неважно, что его побудило, важно, что он согласился.       Решено было сесть где-нибудь ближе к границе, а дотуда добираться приходилось долго и порой не без неприятностей. Ночевали в самых дешёвых постоялых дворах, таких, что порой даже спать приходилось едва ли не на голых деревянных лавках. Петя думал, что Нобель, небось, недоволен тем, что согласился, жалеет уже, поди. Ещё бы, он-то почти аристократ — интеллектуальная элита. Привык к хорошей жизни. Последние месяцы его, конечно, от неё несколько отвадили, но комфорта-то ведь всем хочется. Впрочем, Нобель вовсе не жаловался. Ишь, стойкий. Ну да и славно — Петя всё-таки не преследовал цель его сломать.       — Ты это зачем? — спросил химик в очередном их месте ночлега, когда, уже почти провалившись в дрёму, приоткрыл глаза, внимательно посматривая на Каразина, укрывающего его своим плащом.       — Холодно же. Спи, — буркнул Петя, стараясь придать словам небрежный тон, будто бы ничего такого не делает.       Нобель тихо посмеялся в кулак.       — Мне-то теперь зачем? Это раньше, пока я чахоточный был, стоило. Сейчас — пустое. Уж не околею же я, в самом деле. Да и вряд ли заболею.       — Всё равно, — отозвался Пётр, пожимая плечами. — От холода ничего хорошего.       Нобель с серьёзным видом сел на лавке, стянул с себя плащ и протянул обратно товарищу.       — Каразин, не дури. Тебе теперь нужнее.       — Ну подеритесь теперь ещё, — раздался откуда-то из другого угла недовольный, хриплый голос иного постояльца. — Пасти захлопните, дайте поспать.       И Петя, и Нобель, синхронно повернув головы, поглядели в сторону источника звука. Затем Каразин усмехнулся, а потом улёгся на свою лавку, спиной к химику, как бы демонстрируя этим, что разговор окончен. Его собеседник хмуро глядел в широкую спину Каразина, видимо, пытаясь пробуравить взором насквозь, а после всё же укрыл мужчину его же плащом, потрепав по плечу, и сам улёгся обратно спать.       Петя вздохнул и всё же натянул плащ плотнее. Вообще, пожалуй, отчасти ему самому было — или, по крайней мере, должно было быть — немного боязно спиной-то к Нобелю поворачиваться, мол, сожрать могут. А что? Мог же химик, боясь за себя и ожидая подвоха, решить первым Каразина прихлопнуть. А, впрочем, Петру всё равно. Умирать ему уже не страшно. Да и всё-таки, пожалуй, доверяет товарищу. И сам Нобель это явно чувствует.       А вообще Каразина интересовало другое, он отчасти потому-то и хотел Нобеля укрыть — уж больно худо тот стал выглядеть. Вроде несколько дней тому назад, обратившись, был свеж и здоров, а теперь бледный весь, как-то осунулся, под глазами тени залегли. Может, всё-таки вампиры умеют болеть? Или быть может, он всё врёт и на деле-то не обращался?       С этими спутанными и беспокойными мыслями Каразин уснул. А утром, когда Нобель, пожалуй, даже заботливо обрабатывал ему раны на щеке — это у него такой утренний ритуал был, Петю пообхаживать, это он настоял на том, чтоб из не очень многочисленных вещей в первую очередь взять с собой целый ворох лекарств, бинтов и всяких прочих медицинских штучек, а теперь ими орудовал беспрестанно, — стоически терпящий это Пётр дождался, когда мужчина закончит возиться, после чего выудил из своего кармана нож, заметив тут же насторожившийся взгляд химика, и занёс его над своей раскрытой ладонью.       — Хочешь?       Вопрос гулко отразился от стен комнаты. Нобель глядел на Каразина широко открытыми от удивления глазами.       — Что? — переспросил он.       — Крови хочешь? — твёрдо повторил Петя.       — Ты что, Каразин? Я тебя пить не буду, — почти с возмущением проговорил химик.       — Лучше меня, чем случайных людей, — отозвался Пётр. — Раз уж мы странствуем вместе, я могу быть твоей постоянной «кормушкой».       — Нет, я так не могу. — Чтобы отвести глаза, Нобель принялся убирать бинты и мази.       — Когда ты в последний раз питался? — не отставал мужчина.       — Вчера же с тобой вечером ужинали, — проворчал его собеседник, пытаясь уклониться от ответа.       — Нобель, — с нажимом поговорил Каразин, — ты понял, о чём я.       Химик несколько секунд молчал, сцепив руки в замок и нервно подёргивая ногой, а затем, когда Петя уже открыл рот, чтоб сказать что-то ещё, тихо отозвался: — Никогда.       — В смысле?       — Я ещё не пил кровь.       Теперь настала очередь Каразина удивляться.       — Сколько уже дней прошло с тех пор, как тебя обратили, и ты до сих пор не питался?       Нобель смущённо пожал плечами с таким виноватым видом, будто его в школе за плохое поведение отчитывали и грозились настучать дядюшке, а не про витальный для него элемент спрашивали.       — Ты с ума сошёл. Ты же не сумеешь так.       — Кто сказал, что не сумею? — снова возмутился Нобель. — Может, вампирам вовсе необязательно кровь пить.       — Ну да, а веками или даже тысячелетиями они людишек просто так до капли выжимали, забавы ради, юмор у них такой, — съязвил Каразин. Он придвинулся ближе и чуть наклонился, вытягиваясь вперёд и пытаясь заглянуть в лицо товарищу: — Ты сам для себя такую жизнь выбрал. Ты знал, на что идёшь. Нобель, ты же далеко не глупый человек, вернее, нечеловек, ты должен понимать, что без крови не протянешь. — Петя окинул химика мягким и почти сочувствующим взглядом. — Ты же угасаешь на глазах без этой подпитки.       Нобель, нахмурившись, старался на него не смотреть, а затем заявил: — Тогда я попробую продержаться столько, сколько смогу. Да и потом: может, можно из животных кровь пить. Мы же не знаем. Или из людей, но по чуть-чуть, аккуратно так, ну, чтоб не убивать. Можно попробовать что-нибудь придумать.       — Ну, уж с придумыванием ты справиться сможешь, — улыбнулся Каразин и похлопал Нобеля по плечу, — ты у нас в этом специалист.       Откровенно говоря, Пётр сомневался и практически не верил в то, что вампир может прожить без крови. Но вот в Нобеля с его амбициями верить ужасно хотелось.

***

      Они уже пару недель кантовались в каком-то польском городе, название которого Каразин упорно не мог запомнить, потому что ему казалось, что вместо нормального названия там просто в рот закинули горсть согласных букв и хорошенько перемешали. Химик над этим знатно потешался. Конечно, в те моменты, когда у него были на это силы — в последнее время он был совсем плох. Снимали крохотную покоцанную квартирку на деньги, которые Пете удалось выиграть в барах и подпольных клубах. Нобеля это страшно интересовало: он придерживался мнения, что Каразин бессовестно мухлюет, не может же ему всё время по-крупному везти, но сам Пётр тоже загадочно улыбался и качал головой, мол, тайна конторы, секреты не открываю. Нобель, конечно, любопытствовал, но на отсутствие ответов не жаловался — главное, что деньги есть и что их хватает на первостепенные нужды, а всё остальное без разницы. Может, и совершенно не богатая жизнь, грязноватая, не под стать таким особам, как господин Нобель, но он сам, пару раз задумавшись об этом, понял — именно это ему и надо.       Жить в «элитной» среде, конечно, приятно: всегда сытый, в тепле, в «приличном» обществе. Но скука ведь смертная, даже книги, газеты, досуг, люди никак не могут это скрасить. А здесь всё совершенно по-другому, здесь всегда риск — никогда не знаешь, что таит в себе следующий день, и это волнует воображение, интригует, это даёт возможность прочувствовать всё более ярко. Нобелю нужны были подобные нотки адреналина, иначе он, как лишь теперь понимал, помер бы не от чахотки, так с горя.       А тайну Петиных ловких рук ему всё же вскоре удалось раскрыть.       Каразин давеча собрался «на заработки» как он сам в шутку это называл — в бар поиграть. Нобель решил отправиться с ним. Он вообще часто составлял Пете компанию, вдвоём-то всё же безопаснее и, чего уж греха таить, веселее. Хлопнули по стаканчику для разогрева, потом Каразин вальяжно подсел за стол к каким-то местным игрокам. Нобель, как это у них обычно было принято, уселся рядышком, немного за спиной, и с интересом наблюдал за игрой, особенно за Петиной — всё пытался разгадать тайну его везения. Тщетно.       Только вдруг сам ощутил, что голова больно уж резко кругом пошла, да в глазах потемнело так, что на несколько секунд испугался, уж не ослеп ли. Видать, крепкий алкоголь и дурман заведения очень уж сильно ударили по и без того ослабленному организму. Нобель помотал головой, пытаясь сбросить некое наваждение, но лишь ощутил, что от этого стало ещё хуже. Хотел было Петю окликнуть, но язык не поворачивается. И тут же чувствует — всё, повело. На мгновение совсем темно стало, повалился со стула на пол. Ещё секунда, и уже видит перед собой обеспокоенное лицо Каразина.       — Ты чего? — торопливо и взволнованно поинтересовался Петя.       — Голова закружилась, — отозвался Нобель, слыша свой голос и совершенно его не узнавая. Сразу попытался подняться, опершись о Петино плечо.       — Ты что, пёс, решил, что тут самый умный? — грозно раздалось откуда-то сверху.       Немного включившийся обратно в действительность Нобель заметил, как из рукава Каразина неосторожно выскользнула пара игральных карт. Значит, всё же мухлюет, бес. Ну и ладно, им же на руку. Беда только в том, что теперь и другие это заметили.       В голове ещё немного гудело, в ушах стоял шум, а потому химик, хоть и силился, не сумел ничего расслышать, в том числе и того, как попытался отвертеться Каразин. Впрочем, по лицам присутствующих понял — отвертеться не вышло. Понемногу возвращалась координация и силы, быть может, это было вызвано приливом адреналина, но Нобель об этом не думал, он готовился драться. Даже шагнул чуть вперёд, стараясь фокусировать своё внимание на всех потенциально опасных объектах сразу, но Каразин тут же, едва ли не автоматически, протянул к нему руку и, не глядя на мужчину, попытался, упершись ему в грудь ладонью, отпихнуть его назад, за себя. Этот жест изумил и отчасти совсем немного очаровал Нобеля. Удивление заставило на пару мгновений растеряться. Пётр же, видимо, был сосредоточен как нельзя лучше — завидев, что на них сейчас кинутся, молниеносно выхватил пистолет и пару раз оглушительно выпалил вверх в качестве предупреждения. По залу покатились крики.       — Хватай! — рявкнул Каразин.       Нобелю дважды повторять не пришлось, он подскочил к столу, сгребая лежавшую груду банкнот, торопливо пытаясь распихать деньги по карманам и за пазуху. Пётр, дав ему на это несколько секунд, схватил химика за руку и снова толкнул за себя, принимаясь вместе с ним поспешно пятиться к выходу, при этом водя пистолетом из стороны в сторону, готовясь выстрелить в любого. Но за всеми-то не уследишь. Раздался выстрел, все, включая Каразина и Нобеля, инстинктивно пригнули головы. Ещё пара человек успела выхватить пистолеты, началась перестрелка, Петру на бегу пришлось отстреливаться, пока они с Нобелем пробирались меж столов и разбегающихся врассыпную людей к двери.       Выскочили. Лёгкие обожгло холодным воздухом. Петя, схватив своего компаньона под локоть, понёсся по улице, таща химика за собой. Едва не попали под копыта лошадей, чуть не влетев сходу в проезжавшую по мостовой карету. Сзади снова раздались выстрелы. В вечерних сумерках было плохо видно, Петя рванул, куда попало, утянул Нобеля с собой в какой-то переулок. Немного поплутали, но, наконец, Каразин позволил себе остановиться, подмечая, что позади них тихо.       — Больше не могу, — почти простонал Нобель, и голос его сипел и хрипел.       Пётр повернулся к нему и хотел было пошутить, что, раз химик не привык таскать свою полуэлитарную натуру, зачем же тогда «в бега» подался, но в полумраке различил, что Нобель одну руку усердно прижимает к боку, а его пальцы перепачканы чем-то вязким и тёмным.       — Попали? — спросил Петя теперь уже серьёзно и обеспокоенно.       Он шагнул ближе к товарищу и вцепился в него руками, чтобы поддержать, потому что Нобель, привалившись плечом к стене дома, уже начал по ней сползать.       — Да, — просипел он.       — Тебе надо, — начал было Петя, но химик его прервал.       — Нет, ничего мне не надо.       — Не дури, — с нажимом проговорил Каразин и, чувствуя, что не может удержать Нобеля, усадил его на каменные ступени, опускаясь рядом. Он выудил откуда-то ножик.       — Я не буду, — слабо запротестовал химик.       — Ты не исцеляешься, — подметил Пётр.       Он ловко резанул кожу на своей ладони, сильно поморщившись. Чтобы Нобель не мог отстраниться, Каразин здоровой рукой цепко взял его за шею над загривком, а другую кисть поднёс к чужим губам кровоточащей раной. Уже привыкшими к полутьме глазами он различил, как расширились зрачки Нобеля, как вожделенно приоткрылись его губы, на мгновение по его лицу скользнуло безумие животного голода. Каразин, боясь, как бы Нобель не попытался вырваться из хватки, прижал ладонь к его губам. Мужчина присосался жадно, взбудоражено, как-то стихийно. Даже немного несдержанно прикусил чужую руку острыми клыками. Пётр тихо прошипел от боли, но сдержался и более никак дискомфорт не выказал. Секунда-другая, и к Нобелю, видимо, вернулось чистое сознание — всё-таки он очень уж разумный и умеющий держать себя в руках. Теперь уже глядел исподлобья на чуть нависающего над ним Петра почти щенячьим взглядом, в котором читалась смесь вины, раскаяния и благодарности. Удивительный. Каразин никогда его таким не видел. Послышалось тихое звяканье — шальная пуля свалилась из затягивающейся раны на мостовую.       Нобель очень быстро взял себя в руки и — едва ли прошло несколько секунд, как он начал пить кровь — попытался ладонями мягко отстранить Петю от себя, слегка мотая головой. Каразин отпустил его шею и убрал ладонь от чужого рта.       — Ну что, скажешь теперь, что я тебе эксперимент провалил? — шутливо поинтересовался Пётр, зажимая рану на руке.       — Dra åt skogen, — сердито и ворчливо фыркнул Нобель, утирая окровавленный рот. Впрочем, тут же добавил тихим, благодарным тоном: — Спасибо.       Это звучало до умопомрачения искренне. Каразин лишь улыбнулся и кивнул.       — Как бок? — спросил он.       Нобель сперва коснулся места, где была рана, через одежду, а затем задрал и её, глядя на гладкую, теперь уже невредимую кожу и демонстрируя её Пете.       — Славно, — отозвался тот. Он поднялся на ноги и протянул руку Нобелю: — Пошли домой.       Химик с его помощью поднялся, немного встряхнулся, глубоко выдыхая, выпуская изо рта большое облачко пара, распихал вылезающие банкноты плотнее, часть отдал Пете, чтобы не выпадали, и они осторожно отправились дальше по переулку.       — Дурак ты, Каразин, — с усмешкой заявил вдруг Нобель. Поймав вопросительный взгляд, пояснил: — Вот я вроде бессмертный, ну, что мне от обычной пули будет? А ты всё равно меня там собой прикрывал.       Пётр улыбнулся и отвёл взгляд, будто бы смутившись, в ответ лишь потрепал товарища по плечу.       — И какой ведь, сука, везучий, — добавил Нобель, вновь усмехаясь, — на тебе-то ни царапинки.       Домой добрались поздно. Наскоро поужинали тем, что оставалось в закромах, и собрались спать.       — Надо было водки купить, — заявил вдруг Нобель.       — Чего это?       — Холодно, как у чёрта на рогах, — поёжился мужчина. — Так бы хоть согрелись. Не согрелись, так накидались бы, и спалось бы крепче.       В квартирке действительно было ужасно холодно: и на улице-то не май месяц, так ещё и окна продували, да и дом отчего-то не топился.       — А я думал, вампиры холода не чувствуют, — усмехнулся Каразин.       — Да, Петь, а ещё у нас сердца нет, чтоб ничего остального тоже не чувствовать, — съязвил Нобель.       — Ну, не ворчи. Хочешь, рядом ляжешь? Теплее будет.       Химик, невольно потирая свои плечи, чтобы немного согреться, покосился на Петра, несколько секунд подумал, а затем отозвался: — Можно бы.       Койку, на которой предпочитал спать Каразин, придвинули к дивану, где обычно ютился Нобель. Чтобы друг друга не смущать, негласно улеглись спинами друг к другу, накрывшись всем, чем можно было. Так действительно было немного теплее. Лично у Каразина отчего-то теплело где-то внутри от одного только ощущения того, что сзади, вплотную к нему мерно и спокойно раздувается чужая грудная клетка. Хотя в этом случае вернее было бы сказать «родная». Нобель ему совершенно не чужой. Ближе некуда.       Пётр проснулся под утро. Глянул за окно — едва-едва собирался заниматься рассвет. Можно ещё поспать. Непонятно, правда, что разбудило в такой ранний час. Размышляя об этом, Каразин почувствовал, что что-то переменилось. Он немного пошевелился, а затем глянул через плечо и понял: Нобель, видимо, во сне перевернулся лицом к нему и теперь безмятежно спал, уткнувшись носом меж лопаток мужчины. Что ж, так действительно теплее. И Петя вовсе не возражает.       Откровенно говоря, ему и самому сейчас захотелось лечь к Нобелю лицом. Непонятно, почему. Лечь, поглядеть на него, может, даже приобнять. По голове погладить — по его замечательным кучеряшкам. Пете нравились эти порой немножко непослушные кудри, было приятно их касаться, перебирать. Как-то раз, когда мужчины читали — у них это было в порядке вещей: нередко даже подворовывали книги на рынках, хотя и порой просто покупали нужное, Нобель обычно томами глотал сугубо научную литературу по физике, химии, даже медицине, а Каразин читал всё подряд, что приглянётся, будь то философский трактат или художественное произведение, — Нобель сначала подсел на диван подле Петра, а потом и вовсе вальяжно развалился, в конечном итоге, уложив голову на чужие колени. Петя тогда, конечно, слегка удивился, но ничего не сказал, лишь принялся поглаживать химика по голове, с удовольствием путаясь пальцами в его кудрях. Он теперь периодически вспоминал тот вечер и иногда нет-нет, да и помышлял о том, как славно вот так ненавязчиво, невесомо ласкать Нобеля, как хотелось бы подобное проделывать вновь и вновь, но просто так Петя заниматься таким не решался. Хотя хотелось ужасно, желание так и искрило на кончиках пальцев, маня, мол: прикоснись к нему, хочется же. И иногда вспоминалось, как Нобель тогда во время их разговора в штабе, когда Каразин предлагал ему уехать, трепетно жался макушкой к тёплой ладони Петра. Замечательный. А что? Всем ведь ласки хочется. Впрочем, по поводу получения ласки Петя не задумывался, но вот желание давать её уже даже не распирало, а буквально разрывало грудную клетку. Хотело прорваться наружу — яркое, жаркое, необъятное и в то же время всеобъемлющее.       Это был их последний вечер в городе. Утром отправлялись в дорогу — вообще они старались нигде особо долго не задерживаться, поскольку, во-первых, чем дольше сидели на одном месте, тем больше был риск нажить неприятности или попасться за разного рода криминальную деятельность, а во-вторых, всё-таки теперь весь мир для них был открыт, и ужасно хотелось посмотреть как можно больше. Особенно Каразину. Он в последнее время стал очень чётко ощущать нехватку времени и собственную конечность. Вполне вероятно, что на него так влияло общество теперь бессмертного Нобеля.       На этот раз планировали добраться до Швейцарии — Пете отчего-то очень хотелось увидеть Альпы.       — Нравятся горы, — пояснял он, — а про Альпы ещё в детстве из книжек знал, всегда любопытно поглядеть на них было.       Нобель вовсе не возражал, скорее, даже наоборот.       Удивительно долго собирали свои, казалось бы, немногочисленные вещи. Ездить старались налегке, поэтому много чего оставляли на местах своих «стоянок», в том числе книги — брали только очень уж полюбившиеся или бесспорно нужные. Нобелю, как истинному учёному, было несколько жаль оставлять книги, но Каразин на это обычно заявлял, что если багаж будет неподъёмный, то таскать его будет исключительно Нобель, особенно с его-то сверхъестественными силами и неспособностью выбрать нужное, а ещё почушивал, мол: «Легко пришло, легко ушло».       Чтобы было не так скучно, беспрестанно ставили пластинки на патефоне. Тут выбирать не приходилось — какие были в квартире те и ставили. Пётр со своими вещами уже расправился и наблюдал, как Нобель заканчивает распихивать своё имущество. Очередная пластинка кончилась, и Каразин поднялся с места, не глядя, меняя её на новую. Заиграл неспешный, приятный вальс. Нобель, с усилием закрывший набитый чемодан, повернулся лицом к комнате и увидел стоящего перед ним Петра, протягивающего ему открытую ладонь. Химик вопросительно посмотрел сначала на чужую конечность, затем — на её обладателя.       — Потанцуешь со мной? — невозмутимо спросил Каразин.       — Что? — изумился Нобель.       — Ты слышал.       — Я не умею, — растерялся мужчина. — Вернее, умею, но уже не помню, как.       — Брось, я вот вообще не умею, — усмехнулся в ответ Каразин и несколько раз согнул пальцы протянутой руки в манящем жесте.       Нобель несколько секунд помедлил, в упор глядя на Петра, а затем, сдавшись, вздохнул и вложил свою ладонь в чужую. Вот ведь Каразин бес-искуситель. Он подтянул химика ближе к себе, отшагнул к центру комнаты, чтобы ни на что не натыкаться. Нобель ощутил, как поперёк его спины легла чужая ладонь. Он неотрывно глядел в лицо Петра, чувствуя, как внутри что-то взволнованно бьётся, совершая невероятные кульбиты.       Потянулись танцем по комнате. Мерно, аккуратно. Каразин не соврал — и впрямь не умел танцевать: путался в ногах, запинался, резковато останавливался или поворачивался. Нобель едва сдерживал смех — уж больно комичным выглядел Петя в своём привычном горделивом образе с отсутствующими при этом элитарными навыками. Впрочем, можно понять — его никто этому не учил. Нобель подумал, что можно как-нибудь преподать Каразину парочку самых простых уроков по танцам, а то даже как-то несолидно получается.       Нобель своевольно повёл, потянув Петра за собой. Тот не сопротивлялся, податливо последовав за мужчиной, и ему явно стало легче просто двигаться следом, чем вести. В глазах немного темнело — то ли от приглушённого тёплого света, которого, надо признать, было маловато, то ли от какого-то головокружительного восторга и восхищения.       Нобель глядел на Каразина во все глаза и думал, что, пожалуй, совершенно неважно, что Петя не умеет танцевать. Гораздо важнее здесь и сейчас этот спонтанный, чувственный акт. У Нобеля в душе разливалось приятное тепло от мысли о том, что Каразин решил разделить этот акт с ним.       Сторона пластинки закончилась. Патефон теперь издавал тихое приятное шуршание. Мужчины замерли, сойдясь в одной точке, и неожиданно даже для себя оказались так близко, что едва ли не касались носами. Нобель ощущал на себе чужое тёплое дыхание и неосознанно сжал руку Петра крепче. Другую ладонь он, будто бы в каком-то забытьи, мягко вскинул и невольно потянулся к лицу Пети, точно желая коснуться изуродованной кожи. Каразин не дрогнул, не отстранился, только глядел на Нобеля, который задержал свою кисть у самой чужой щеки, почти касаясь, но в действительности не позволяя себе этого сделать, боясь, что ещё не до конца зажившие раны отзовутся болью. А ему будто бы хотелось приласкать Петю, ощутить кончиками пальцев рельефную поверхность шрамов. Не посмел. Лишь задержал ладонь возле кожи, а затем скользнул ею в воздухе, будто огладил, и опустил руку.       Зрительный контакт затянулся, физический, пожалуй, тоже. Нобель первым отмер, мягко отстранившийся и выпустивший чужую руку, отведя взгляд. Он хотел уже отойти, но Каразин вдруг ухватил его за локоть, и химик обернулся.       — Спасибо за танец, — улыбнулся Пётр.       И Нобель не мог не улыбнуться в ответ.

***

      Денег хватало с натяжкой, но всё же жить было можно. В горах сняли крохотный домик, удобств немного, зато тепло, и на улице благодать. Тихо. Без городского шума. А здесь можно было отдохнуть. Единственной коммуникацией с внешним миром был выкуп продуктов в близлежащей деревне, да обмен письмами с Таней — уж больно иногда скучали мужчины по своему практически боевому товарищу, а так хоть интересовались, как она поживает.       Лично Каразин даже не знал, что его так измучил город — первые несколько суток мужчина отсыпался. Нобель же, наоборот, сразу кинулся работать, как проклятый. Прежде его исследования больше концентрировались в сфере физики, но сейчас он отчасти утратил к ним интерес. С одной стороны, просто несколько охладел, уловив замаячившую на горизонте более интересную цель, с другой — мужчина много сил бросил на создание оружия, где бы использовалось электричество. И сделал ведь ту отличную пушку. Вот только теперь, после всех кровавых боен, ему тошно становилось от одной только мысли об оружии. Так или иначе, теперь большинство его исследований имело отношение к биологии и химии. Нобеля мучили вопросы, связанные с его собственной природой. Почему кровь так нужна вампирам? Что за вещества в ней содержатся? Неужели из всей остальной потребляемой пищи организм не может их получить? Можно ли отдельно употребить эти вещества и добиться нужного эффекта? Можно ли синтетически синтезировать искусственное подобие крови, позволившее бы обойтись без настоящей? А, может, всё-таки здесь главную роль играет психологический аспект этакого хищничества? Тогда почему даже капля крови, отданная добровольно живой жертвой, производит примерно тот же живительный эффект, что и литр из чудовищно растерзанного тела? Сам Нобель, конечно, не мог этого сравнить — усердно держал себя в руках, до сих пор ни одной жертвы на его совести не было, поэтому все подобные вопросы базировались на сущности других вампиров. Сам Нобель теперь, правда, не гнушался периодически присасываться к Пете — на чуть-чуть, всё с тем же виноватым видом, но понимал, что это необходимый компромисс, без которого ему самому будет житься куда тяжелее. Впрочем, прибегал к такому питанию Нобель крайне редко, только по необходимости. Каразин к этому относился проще и частенько пошучивал: — Брось. Так ведь легче живётся? Я для тебя бесплатная кормушка, ещё и всегда под рукой.       — Не «бесплатная кормушка», а благодетель, — серьёзно и почти сердито возражал Нобель. — Ты не кусок мяса. Ты по своей воле помогаешь нуждающемуся.       — Ну как такому «нуждающемуся» можно отказать? — добавил однажды Каразин, почти с умильным видом потрепав товарища по щеке.       Тот недовольно цокнул языком и отбил от себя чужую руку, отворачиваясь. Его это всё несколько угнетало, в частности Петино отчасти шутливое, может, даже безалаберное и наивное отношение ко всей этой канители с вампиризмом и питанием. Для Нобеля это было ужасно серьёзно, и его из колеи вон выбивала чужая простота.       Иногда Нобель думал о том, что бы обратить Каразина. Не исподтишка, конечно, а с разрешения и согласия, но оных ему пока получить не удавалось. Он понимал, знал, что они с Петей надолго. А ещё лучше знал, что Каразин просто феерически находит неприятности, и его фортуна, или чудо, или бог весть, что ещё, однажды может его подвести. А Нобелю совершенно бы не хотелось видеть, как гибнет Пётр: ни быстро, ни медленно, а оставить его он почему-то был не в силах, будто что-то манило, притягивало обратно. А рядом было так хорошо.       Впрочем, присутствовал и исследовательский интерес: Нобелю было любопытно, исчезнут ли Петины шрамы. У самого химика на руках было полно старых рубцов и ожогов — всё-таки порой осторожность в экспериментах его подводила, — но все они остались. Как у многих вампиров оставались и даже с годами появлялись морщины. Нобель сделал вывод, что кожа, как, видимо, и всё остальное, не может регенерировать вечно. Но ведь Петины раны ещё не до конца зажили. Быть может, такие при регенерации ушли бы вместе с отчасти затянувшимися шрамами.       — Нет, — твёрдо отвечал Пётр. — Я не собираюсь становиться такими, как они.       По его лицу заметно скользила тень презрения. Нобеля это почти злило.       — Ты хотел сказать: «такими, как вы», — сердито заявлял он.       Взгляд Каразина тут же смягчался.       — Нет, я не это имел в виду.       — Нет, это. Не надо разделять меня и их, — настойчиво огрызался Нобель. — Я такой же, как они. Я один из них.       — Ну перестань. Ты вовсе не такой, — мягко уверял его Петя.       — Да с чего ж не такой-то? Я для тебя другой только потому, что я кто-то для тебя? Любой из них, быть может, тоже кому-то дорог.       — Ты же учёный. Ты другим занимаешься. И по характеру ты другой, вон, людей не ешь направо и налево.       — Вот именно, «по характеру». Inget behov av att skära alla över en kam, товарищ Каразин. Потому что среди них тоже есть такие, как я. Всё от ума зависит. Если у кого-то есть моральные принципы, есть интересы, есть, чем заняться, то его и вампиризм не сломит, и сверхсила не искусит, а если у кого-то в голове ничего нет, кроме жажды наживы и власти, то и бытие, казалось бы, безобидным человеком его не спасёт.       Сердито поджав губы и чуть насупив брови, Нобель серьёзно глядел на Петра пронзительным взором, а затем разворачивался и уходил, обозначая, что, раз Каразину больше нечего сказать, то разговор окончен. С другой-то стороны, Нобель понимал, что перестань Петя быть человеком, им обоим придётся искать пропитание среди людей. Осторожно, конечно, без убийств и крайностей, но жизнь явно станет другой. Нет, учёный решительно не отказывался от попыток приобщить Каразина к бытию вампиром, но понимал, что даже при получении согласия надо будет воплощать задуманное лишь тогда, когда он сможет разгадать загадку необходимости крови и, по-хорошему, ещё и заменить питание на синтетическое или дробное. Однако пока успехом его исследования не венчались. А относительно Каразина... Нобель решительно не понимал, почему ему так сильно хочется искусить его. С одной стороны, подумывал, что, быть может, это какой-то природный механизм, как вирус — несёшь это в себе, а хочется передать другим. Или, скорее, как механизм размножения — мол, высшая цель организма ведь воспроизведение себе подобных, и что, если вампирам постоянно приходится бороться с этой тягой кого-то обратить, потому что природа требует? Впрочем, с другой — Нобель ощущал, что у него сердце однажды не выдержит глядеть на то, как Пётр гибнет или с возрастом угасает. Всё ещё был вариант оставить его, но, и впрямь, что-то неотрывно держало, связывало с ним, а Нобель, в общем-то, и не желал этому противиться.       Петю такие разговоры обычно выбивали из колеи. На примере Нобеля он видел, что даже вампир может быть «хорошим», вот только сформировавшиеся за месяцы борьбы установки о том, что всё это упыри и зло во плоти, пока не отпускали разум Каразина до конца, и он так и метался меж двух огней. Впрочем, он вовсе не злился на Нобеля за такие предложения. Он, пожалуй, вообще на него не злился и был с мужчиной достаточно обходителен. Неисчислимое количество раз поздней ночью заставал Нобеля уснувшим за работой и не мог отказать себе в удовольствии укрыть его хотя бы пиджаком, а ещё лучше — одеялом. Будить его не хотелось, потому что Петя знал: разбудит, а Нобель вместо сна продолжит работать. Пусть лучше поспит. И, укрыв его, Каразин обычно долго стоял рядом, иногда с интересом разглядывал записи, но далеко не всегда мог что-то в них разобрать и понять. Впрочем, преимущественно подле Нобеля его держало вовсе не любопытство к его исследованиям. И он осторожно, невесомо гладил химика по голове, мягко путаясь пальцами в его кудрях, ощущая, как по всему телу расплывается какая-то неимоверная нежность, тёплыми искрами растекающаяся в каждой клеточке тела. Он искренне не понимал, почему всё время так хочется касаться Нобеля, трепать по этим его непослушным волосам. Просто быть рядом. Пытаться защитить, хотя вряд ли тому вообще требуется защита. Не понимал, но догадывался, и подобные догадки токами прошибали сердце.       В тот вечер много пили. Просто так. Иногда случались у них такие посиделки — выпить, поговорить по душам, особенно когда обоих уже воротило от книг, дел и прочей дряни. И когда сильнее обычного тянуло друг к другу, в чём ни один не признавался.       — Что, скучаешь, небось, по более приличному обществу? — рассмеялся Каразин, когда алкоголь уже обоим сильно ударил в голову. Параллельно с вопросом мужчина налил ещё по рюмке водки. — Что б красиво развлекаться, а не вот так: на отшибе, полуголодом, ещё и с одной только водкой.       Нобель пьяно фыркнул: — Плевал я на это приличие. Ни по чему толком не скучаю. — Они намахнули по рюмке, и химик тут же задумался о том, почему Каразин вообще задал такой вопрос. И сам поинтересовался: — А что, ты-то сам по чему скучаешь? По женщинам, небось, а? Форменный ловелас.       Пётр рассмеялся и отмахнулся: — Брось. Не ими я занимался.       — Но неужели тебя к утехам не тянет? — усмехнулся Нобель, немного расплываясь по столу — уже хотелось прилечь, потому что в голове шумело неимоверно. Он был в совершенной уверенности, что уж кому-кому, а Пете дамы прохода не давали.       Каразин пожал плечами: — Мне не важно, как часто, мне важно — с кем.       При этих словах он как-то уж больно многозначительно поглядел на Нобеля, который отчего-то вдруг ощутил смущение, но совершенно не понял, отчего.       — А ты? — спросил вдруг Каразин. Он теперь почему-то выглядел будто бы немного протрезвевшим и принялся постукивать пальцами по столу.       — Что я?       — Скучаешь по женщинам?       Нобель отвернул лицо и принялся наливать водку по рюмкам.       — Да я толком и не был с ними никогда.       — Чего? — удивился Каразин и не смог сдержать короткого хохота.       — Смейся-смейся, — отозвался Нобель, хмуро поглядев на Петра исподлобья. — Мне не до них было, я занимался вещами поважнее.       — Чем же таким можно было заниматься?       — Наукой, господин Каразин, — сухо проговорил мужчина. — Я под дядиным началом, считай, только и делал, что учился. За что ему спасибо, конечно. Потом университет, и там я тоже работал, как проклятый, но это уже моё желание было, понимаешь? Пока все мои знакомые развлекались, я сидел за книгами и про себя смеялся над этими, что они время впустую тратят. А уж потом, когда заболел, начал подумывать, мол, может, и мне стоило иногда заниматься чем-то, кроме науки. А то, получается, жизнь прожил, а всё, что у меня есть — горы текстов, а от самой жизни ничего. Но там уж не до этого было, дядя меня к делам привлёк, состояния, фабрики и прочее, прочее, прочее.       Каразин понимающе покачал головой и изогнул губы, как бы в полной мере оценивая аргументы Нобеля.       — А теперь? — спросил он, беря в очередной раз наполненную рюмку. — Ты же нынче здоров, как бык, да и время жизни у тебя, считай, не ограничено. Но что-то я не припомню, что б ты уделял время утехам.       Нобель задумчиво крутил в пальцах свою рюмку, не поднимая глаз на товарища.       — Не желал. Да и не думаю, что я охоч до куртизанок.       — Понимаю, — заявил Каразин. — Самому не нравится с первыми встречными.       — Мне важно, чтобы связь какая-то с человеком была, — завершил свою мысль Нобель, оставляя без отдельного комментария сказанное Петром.       Химик одним махом опрокинул в себя рюмку, морщась и на пару секунд утыкаясь носом в свой рукав, а затем вперил в Каразина пронзительный взгляд.       — Ну, в твоём случае можно связь и не с человеком, — пошутил было тот, но почти сразу отбросил ухмылки, ловя на себе неотрывный, серьёзный, будто бы проходящий насквозь взор.       На несколько мгновений воцарилась тишина, а затем Нобель вдруг вскочил на ноги и потянулся к Каразину. Тот на долю секунды успел было подумать, что товарища отчего-то задела его шутка, но почти сразу понял, что дело вовсе не в этом. Они сидели не совсем напротив, а чуть ближе друг к другу, но всё же, чтобы дотянуться до Петра, Нобелю необходимо было подняться. Впрочем, выпитый алкоголь тут же напомнил о себе: химик вскочил резко, но практически сразу потерял равновесие, пошатнулся, зацепил хлипкий стол, упёрся в него руками, ещё больше сотрясая, и действительно потянулся было к Каразину. А вот Петя в это время, машинально среагировав, попытался поймать грозящиеся рухнуть со стола рюмки, бутылку, свечу в подсвечнике — электричества в такой глуши не было. Нобель, успевший чуть склониться над Каразиным, затормозил, заметив, что тот чуть сдвинулся из-за его попыток сохранить всё в целости, и так и остался нависать над ним с неловким видом. Разминулись, получается. Петя повернул к нему лицо и несколько секунд неотрывно глядел. Нобель мысленно проклинал всё: и этот несчастный шаткий стол, и себя, и свои глупые мысли, и своё решение поддаться сейчас так долго сдерживаемому желанию, и этого идиотского Каразина. Не знал, куда себя деть. Сесть обратно? Так вроде уже слишком далеко зашёл, да и Петя, наверное, всё понял. Довершить начатое? Духу хватило только на одну попытку, и ту запорол, это ж надо было так неосторожно. Сам понимал, что стоит так уже долго. Молчание затягивалось.       — Да уж, глупо получилось, — неловко ляпнул Каразин, ставя наконец стопки, который прежде так и держал в руках.       Нобель судорожно кивнул и отвёл взгляд, намереваясь было садиться, но Пётр, уловив чужое отторжение, вскинул вдруг руку и мягко опустил её на щёку химика. Тот с удивлённым видом повернул к нему голову и встретил тёплый, даже, пожалуй, нежный взгляд Каразина, в котором читалось: «Прости. Продолжай». Нобель снова потянулся вперёд, теперь уже не так уверенно, но Петя чуть приподнялся ему навстречу. Когда химик ощутил, как его губы столкнулись с чужими мягкими и тёплыми, он вздрогнул. Ещё никогда ему никого так сильно не хотелось целовать. Поцелуй вышел осторожный, вкрадчивый, бережный. Нобель ещё на ходу прикрыл глаза и теперь не решался их открывать, только сбивчиво, напряжённо дышал через нос. Быстро оторвался, как бы проверяя реакцию, но тут уже Каразин полностью поднялся на ноги, переместил руки на бока мужчины и по-хозяйски, быстро подтянул его к себе, целуя жарче и настойчивее. Одна его ладонь легла поперёк чужой спины, чуть подхватывая и прижимая крепче. Нобелю это ужасно понравилось, а сам он почти судорожно вцепился пальцами в лацканы Петиной одежды.       Очень нескоро оторвались друг от друга, стараясь как можно тише выровнять дыхание. У обоих перед глазами плыло, и оба старались худо-бедно сфокусироваться друг на друге. Нобелю ещё во время поцелуя пришла в голову совершенно шальная мысль, но желание воплотить её в жизнь с каждой секундой всё больше закипало изнутри.       — Знаешь, я, — начал было Нобель, но запнулся, не зная, что именно сказать и, главное, как сказать, поэтому не смог договорить и просто, выпутавшись из чужих рук, опустился на колени перед Каразиным, не отрывая взгляд от его лица. Даже в голове начало проясняться, действие алкоголя будто бы отступало.       Пётр испустил шумный выдох, совсем отдалённо слегка напоминавший стон. Он невольно протянул к Нобелю руку и мягко огладил его по щеке, внимательно глядя сверху. Химик ничего не решался говорить, молчаливо ожидая чужого вердикта.       — Ладно, — тихим, низким голосом произнёс Каразин. — Если ты действительно хочешь.       Он с усилием отодвинул стол подальше, освобождая место перед диваном, а затем сам уселся на мягкую поверхность.       — Может, тебе хоть под ноги что-то дать? — спросил он, снова склоняясь над придвинувшимся Нобелем, но на этот раз сидя. — Негоже на холодном-то сидеть.       — Спасибо за заботу, господин Каразин, ничего не отморожу, ничем не заболею, — язвительным тоном отозвался химик.       Пётр в ответ только кивнул. Нобель потянулся вверх, явно желая, чтобы его снова поцеловали, и исправно получил желаемое. Затем, как заведённый, принялся расстёгивать брюки Каразина, но пальцы его совершенно не слушались, не выходило даже пуговицу продеть. Петя несколько секунд наблюдал за этим, а затем мягко, почти снисходительно улыбнулся и перехватил чужие руки, самостоятельно расстёгивая свои штаны.       — Спокойнее. Никуда не спешим, — усмехнулся он и добавил: — Если хочешь, продемонстрирую, как нужно.       — Молчи, — выпалил Нобель, — а не то я поднимусь и больше на колени перед тобой вставать не буду.       — Ладно-ладно, — примирительно улыбнулся Каразин. — Откуда знаешь, что делать?       — Я ничем таким прежде не занимался, — отозвался Нобель, не поднимая головы, — но, пока я сидел за книгами, не мог не слышать от своих студенческих так называемых друзей об их похождениях. Иногда, к сожалению или к счастью, во всех подробностях. — Он покосился снизу на Петра и добавил: — Да и догадаться было бы несложно.       Нобель замолчал и потянулся руками к чужому белью. Чуть сдвинув резинку, высвободил член и, чтобы он поднялся лучше — Каразин ещё не успел достаточно возбудиться, — несколько раз провёл по нему ловкими пальцами, погладил под головкой. Уловил, как сбилось чужое дыхание, и это придало ему уверенности. Слегка приподнявшись на коленях, потянулся немного вперёд и несмело обхватил губами головку. Насадился чуть пониже, а затем снова скользнул вверх. Ему и впрямь прежде не доводилось заниматься подобным, и теперь химик запоздало подумал, что, быть может, опрометчиво было так сразу кидаться на колени с нулевой подготовкой. Но теперь отступать было поздно. Впрочем, за исключением чувства неловкости, его всё устраивало. Он принялся поднимать и опускать голову, иногда пытаясь протолкнуть член глубже — не выходило. Пару раз давился и едва сдерживал кашель. Каразин, впрочем, всё равно улавливал эти неудачные попытки, а потому мягко опустил свою ладонь на чужую макушку, поглаживая, и спокойно, почти вальяжно заявил: — Ну, тихо-тихо. Давай осторожнее.       Нобель очень скоро понял, что глубже у него принять не получится, а потому принялся увереннее работать языком, получая сверху одобрительные стоны. Ему даже нравилось скользить по гладкой головке, у самого от возбуждения всё кружилось, в глазах темнело, зрачки расширялись. Губы болели от напряжения, но всё равно было приятно ощущать во рту такой распирающий, налитый кровью член. Кровью. Нобель ощутил, будто бы резко окончательно протрезвел, и за мгновение пожалел о том, что в потоке мыслей допустил размышление об этом. В голове совсем зашумело, всё путалось, и химик, откровенно говоря, испугался. Только бы клыки не полезли — этого он боялся сейчас больше всего. Буквально через секунду после того, как он не смог противостоять и этой мысли, допустив её в свою голову, ему показалось, будто клыки сейчас действительно выдвигаются. Нобель мгновенно выпустил член изо рта и отшатнулся, перекатываясь с колен на ягодицы, отворачивая лицо и прикладывая пальцы ко рту, одновременно вытирая влагу и проверяя, не выдвинулись ли клыки.       — Чего ты? — с толикой беспокойства поинтересовался Каразин, садясь ровнее.       Нобель поглядел на него с очумевшим видом, но, столкнувшись, с взглядом внимательных, спокойных глаз, почувствовал, как что-то дурное и беспокойное, нахлынувшее на него, постепенно отступает.       — Голова закружилась, — соврал он, хотя прежде голова действительно шла кругом.       Нобель за последнее время научился довольно неплохо себя контролировать во всех проявлениях, но сейчас это оказалось столь неожиданным, почти предательски спонтанным, что он сам от себя был в ужасе и не мог понять — это совокупность лишающих рассудка факторов на него надавила, или это настоящий он сам.       — Если хочешь, давай прекратим, я обиды держать не стану, — всё так же спокойно заявил Каразин, склоняясь чуть ближе к Нобелю.       Тот поглядел на него и подумал, что Петя наверняка всё понял. Справедливости ради, он был стратег, а потому вряд ли не думал о подобном прежде или, по крайней мере, в тот момент, когда Нобель опустился на колени. И всё равно ведь позволил взять у него в рот. Химик подумал, что Каразин поистине либо сумасшедший, либо доверяет так, что даже вообразить трудно. И второй вариант Нобелю, откровенно говоря, нравился куда больше.       — Нет, — отозвался он. — Сейчас. Просто дай мне минуту.       Пётр кивнул и несколько секунд молча глядел на Нобеля, а затем протянул руку и погладил его по плечу. Немного погодя, переместил ладонь на его щёку, продолжая невесомые поглаживания. Химик, немного оправившись и поняв, что клыки, видимо, и не думали вылезать, осмелился, хоть и не сразу, и посмотрел на Петю исподлобья. Каразин ему улыбнулся, скользнул ладонью с щеки под подбородок, сжав чуть крепче, потянул на себя. Нобель подумал было, что Каразин сразу хочет, чтобы он продолжал, а потому потянулся вниз, но Пётр его удержал и, вынудив перекатиться обратно на колени и подняться вверх, привлёк к себе, жгуче, но трепетно целуя. Теперь уже обе ладони уложил на чужие щёки, осторожно притягивая к себе, хотя ближе, казалось, уже невозможно. Поцелуй вышел жгучий, распаляющий, и химик тут же нетерпеливо затоптался коленями на месте — до того ему захотелось продолжить. Разорвал поцелуй, выпутался из чужих рук, вновь скользнул вниз, снова принимая внутрь. Работал старательно, как мог, аккуратно проходился языком, стараясь по реакции Каразина внимательно отслеживать, где более чувствительные места, и поглаживать, вылизывать именно их. Петя снова расслабленно обмяк на диване, блаженно прикрыв глаза, и глухо постанывал, чем радовал сопящего внизу Нобеля.       Тот весь горячился: расстегнул рубашку — стало жарко. Губы, усы, борода были уже все перепачканы влагой. Лоб взмок, к нему неаккуратно прилипли тонкие пряди кудрей. Каразин запустил руку в чужие волосы, поглаживая, иногда чуть натягивая, чувствуя, как эти самые кудри приятно обвивают его пальцы. Наконец, потянул на себя сильнее, чуть прогнулся в пояснице, запрокидывая голову, и хрипло, низко, но громко простонал, изливаясь в чужой рот. Нобель терпеливо дождался, пока Каразин закончит и выпустит его волосы, а затем аккуратно соскользнул с члена и нетвёрдо поднялся на ноги, пошатнувшись, направился из комнаты, чтобы сплюнуть — глотать ему не хотелось. Заодно умыл лицо и почти тут же вернулся в комнату, утирая его руками, уже слегка посвежевший, но всё с такими же пьяными глазами, правда, теперь вовсе не от алкоголя. Каразин тоже успел слегка привести себя в порядок, но всё ещё глядел из-под прикрытых век лениво и разморённо, как довольный кот. Впрочем, стоило Нобелю замереть в нерешительности, как Каразин подал голос: — Чего встал-то? Иди сюда.       Мужчина двинулся к дивану, где тут же был сцапан ловкими, сильными руками. Пётр потянул его на себя, и Нобель едва не рухнул. Каразин сам его удержал, сперва склоняя к себе и целуя, затем перетягивая на диван рядом с собой. Зацеловывал с невероятным напором, руками шарил по телу, и всё это было так настойчиво, что Нобель с глазами-блюдцами откровенно растерялся. Когда чужая ладонь легла меж ног, он несдержанно застонал в чужие губы и невольно вздрогнул, так, что Каразин тут же от него оторвался и внимательно поглядел в глаза.       — Мне перестать?       — Ни в коем случае.       Нобелю, пожалуй, даже понравилось то, насколько хищная улыбка скользнула по лицу Петра. Теперь уже он, ещё раз глубоко поцеловав химика, спустился с дивана. Нобелю нравилось происходящее, но он чувствовал, как балансирует где-то на грани со стыдом. Его заводили мысли о такого рода удовольствии, его заводили мысли о Каразине. Да чего уж греха таить — его заводил сам Каразин. И всё это понемногу начинало казаться не очень правильным, вгонять в стыд, в смущение. А, впрочем, есть ли ему резон стыдиться? И без того немало уж нагрешил, одним грехом больше, одним меньше. Да и потом, он же человек от науки — ему ли до грехов и богов?       От мыслей оторвало то, что Каразин в это время задрал чужую одежду и влажно поцеловал мягкий живот. Нобель изумлённо на него поглядел, но Пётр невозмутимо принялся спускаться дорожкой из мокрых поцелуев к верхнему краю штанов, пальцами параллельно их расстёгивая. Ему нравились эти брюки Нобеля — он всегда в них выглядел просто замечательно, уж больно правильно они обтягивали все интересные места. Каразин не церемонился, сразу принял в рот и начал двигать головой с приличным темпом, пожалуй, даже умело.       К Нобелю в затуманивающийся возбуждением разум успела пробраться шальная мысль о том, что Петя, видимо, таким уже занимался. Такие домыслы лишь усилили жар по всему телу. Нобель захотелось стонать, но отчего-то было стыдно, поэтому он попытался отвлечься.       — Знаешь толк, — дрогнувшим голосом подметил мужчина.       — Много экспериментировал в юности, — всё так же невозмутимо отозвался Каразин, на секунду отрываясь от своего занятия.       Химик запрокинул голову, прикрыв глаза, и разгорячённо подумал о том, что ж там у Пети за юность такая лихая была. Каразин достаточно умело управлялся и языком, отчего по всему телу Нобеля проходили почти электрические волны, заставляющие стоны подкатывать к горлу. Он торопливо зажал рот ладонью, чтобы не шуметь, и теперь только натужно, тихо сопел. Вдруг его достаточно настойчиво потянули за локоть. Нобель распахнул глаза и поглядел на Петра. У того губы лоснились от слюны, а глаза были тёмные-тёмные, почти хищные.       — Не закрывайся, у тебя же такой чудесный голос, — томно поговорил он, внимательно глядя снизу.       Химик вновь содрогнулся от пронзившего его восторга или чего-то подобного и растерянно убрал руку ото рта. Каразин довольно улыбнулся и с новым энтузиазмом вернулся к своему занятию. Нобель стал несмело позволять себе неловкие стоны: сначала совсем тихо, понемногу, но Петя внизу, видимо, делал всё, что только умел, лишь бы выбить из мужчины побольше, пооткровеннее. Брал глубже, покручивал головой, старательно вылизывал, пальцами сжимал чужие бёдра через ткань. Нобель вообще-то был совершенно не из стеснительных, но иногда на него будто бы что-то находило, какие-то приступы мягкости, особенно когда дело касалось чего-то личного или чувственного — химик явно не знал, как с этим управляться, поэтому немного терялся, поддаваясь чужому влиянию, чего в повседневной жизни и бытовых или рабочих вопросах за ним совершенно не наблюдалось. Впрочем, Петя его ни в коем разе не осуждал за подобную мягкость — наоборот, он сам находил это почти очаровательным.       Постепенно Нобель немного расслабился, позволив себе быть громче. Теперь уже к просто стонам добавились попытки что-то выговорить — преимущественно «Каразин», но то ли от волнения, то ли от крайней степени возбуждения, то ли с непривычки, а то ли от всего сразу химик то и дело запинался на букве «к», при каждом возгласе невольно повторяя её несколько раз. Голос его подрагивал, тело отчасти тоже. Он очень быстро дошёл до пика.       Одной рукой скользнул вниз, нащупал — приходилось больше ориентироваться наощупь, нежели полагаясь на зрение, потому что в глазах темнело до невозможности — кисть Каразина, стиснул её изо всех сил, крепко цепляясь подрагивающими пальцами. Пете это очень понравилось. Ему в этот момент ещё больше понравился сам Нобель, хотя больше, казалось, уже не могло быть. Сплели пальцы. Это позволило прижаться ладонями, обжигающими друг друга теплом.       — Поднимись, поднимись, — торопливо выпалил Нобель, пальцами свободной руки поддевая Каразина за подбородок, пытаясь подтолкнуть его голову вверх.       Изумлённый этим Пётр не стал противиться, лишь послушно поднял голову, соскользнув, и выпрямился. Нобель и сам к нему потянулся, и его попытался приблизить к себе, вновь притягивая за подбородок. Каразин и этому повиновался, тут же чувствуя, как его жадно и чересчур взволнованно целуют. Мокрая слюна размазывалась по губам и подбородкам, но это даже заводило. Нобель на секунду оторвался, почти захлёбываясь хлынувшим в лёгкие воздухом и, очень плохо фокусируясь на так близко находящемся Пете, сбивчиво пробормотал: — Давай рукой.       Каразину дважды повторять не требовалось, и он тут же послушно опустил свою свободную ладонь на чужой член, продолжая доводить Нобеля, вновь жадно уткнувшегося, постанывающего в его губы и трепетно сжимающего руку. Излился он в Петину ладонь с протяжным стоном и тут же будто полыхнул: раскраснелся ещё больше, разгорячился. Позволил себе секундную слабость — ещё задержаться губами на чужих губах, рукой в руке, а затем отпрянул, прикрывая лицо ладонью, будто от света или жара, но Каразин-то видел, что химик просто смущён.       — А, если тебя кровью напоить и так же обласкать, тебе сильнее крышу рвать будет? — добродушно рассмеялся Пётр.       — Не вздумай проверять, Каразин, — фыркнул Нобель, ещё плотнее прикрывая вновь вспыхнувшее лицо.       — А что? Сможешь считать это экспериментом, вроде: как влияет наличие выпитой крови на возбуждение вампира.       Химик тихо и коротко стыдливо взвыл, а Петя улыбнулся, мягко потрепал его по коленке, выражая, мол, «не обижайся», и поднялся на ноги, вполне довольный и собой, и Нобелем, отправляясь вымыть руки. Даже теперь мужчина не шёл у него из головы. Вернее, уж теперь-то он совершенно не шёл у него из головы. Внутри всё завертелось, закувыркалось, застучало каким-то невообразимым восторгом — тут же захотелось вернуться. Даже та минута-другая казались невыносимыми, желалось увидеть Нобеля, коснуться, ближе, ещё ближе, но уже не так пошло, совершенно по-другому.       Однако, когда Петя вернулся в комнату, он едва не столкнулся с химиком в дверях, и это его удивило. Каразин невольно потянул к нему ладонь и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Нобель торопливо, сумбурно, не глядя на Петра, выпалил, точно боясь, что мужчина успеет что-то сказать первым: — Что-то мы перебрали. Я очень устал, мне нужно поспать.       И он, всё так же не подняв глаз на Каразина, проскользнул через дверной проём, а изумлённый Петя лишь мгновение спустя, будто бы отмер, попытался подхватить Нобеля за локоть, но уцепился пальцами лишь за воздух. Впрочем, догонять мужчину уже не стал — вечер действительно выдался, мягко говоря, необычным, им обоим надо отдохнуть и обо всём подумать. Завтра он с Нобелем обязательно поговорит. На шутки, что ли, обозлился? Да нет, вряд ли, он не из обидчивых.       Однако назавтра Пете поговорить с Нобелем не удалось: тот упорно не желал выходить из своей комнаты. Каразин решил, что мужчине нездоровится, вчера-то ведь и впрямь перебрали, он даже спрашивал через дверь, не нужна ли Нобелю помощь, или, может, хоть воды или еды принести, но тот отказывался, и Петя, наказав звать его, если вдруг станет хуже, больше беспокоить мужчину не стал. Ладно, действительно ведь никуда не спешат, одним днём больше, одним меньше — не столь важно.       Лишь вечером, когда Каразин сидел и читал при свете свечи, а точнее, задумавшись о своём, отвёл взгляд от книги и невольно обратил его к своей руке, он увидел след от прошлой Нобелевой кормёжки и понял, что нездоровиться ему не могло. Петя периодически об этом забывал — уж больно был привычен к человеческому положению вещей, а потому памятовал на всякие мелочи, связанные с новыми способностями Нобеля.       В ближайшие дни так и не выходило переговорить. Химик упорно сиживал в комнате, а, если и выходил, то совсем ненадолго, стараясь при этом не пересекаться с Каразиным. Петра это стало беспокоить и отчасти даже немного выводить из себя — избегает? Почему? Поговорить бы обо всём, да тот прячется. А Петю тянет, Петю к нему, сука, тянет невыносимо. И до этого-то тянуло, а теперь стало просто невозможно противиться. Будто человеку, который всё время шёл с повязкой на глазах, ориентируясь на исходящее откуда-то тепло, эту самую повязку теперь сняли, и он впервые увидел свет, от которого это тепло и сочилось. И теперь он, как зачарованный, околдованный, как дикий мотылёк, как любая тварь божья, просто не может не тянуться к свету и не видит иного пути, кроме как к нему.       Петя даже думал подстеречь Нобеля у дверей, но это совсем уж как-то по-детски. Если так начинать разговоры, то ничего серьёзного в них и не жди. А, может, уж привычно руку порезать, да куда-нибудь к двери поднести, авось с голоду выйдет на запах?       Но потолковать всё же надо. Выгонит, так выгонит. Каразин как-то вечером постучал в дверь кабинета Нобеля и, не дожидаясь ответа, вошёл. Он ещё подумал, что выйдет обидно, если дверь будет заперта. Нет, открыта. На мгновение у Пети проскользнула мысль о том, что, ежели Нобель прямо-таки совершенно не желал его видеть, то непременно бы закрылся. К чему бы тогда отпертая дверь?       Войдя, успел заметить, как химик, стоящий к нему спиной, склонившийся над столом, раскинутыми по нему записями и книгами, параллельно что-то размешивая в жалких подобиях мензурок — на что денег хватило, тем и пользовались, — вздрогнул и явно хотел дёрнуться в сторону, поглядеть на Каразина, но сдержал в себе этот порыв, заставил себя остаться в том же положении, будто ему всё равно, словно его чужой приход и не касается вовсе.       — Как успехи? — дежурно поинтересовался Петя, стараясь говорить так, словно он тут невзначай. Скрестив руки на груди, вальяжно привалился плечом к стене.       — Чего хотел? — буркнул Нобель. Он явно не был настроен на игры в вежливость. — Я занят.       — Я вижу, — отозвался Каразин, но оторвался от стены и стал подходить ближе к химику. — Это ты мне скажи, чего ты хочешь.       — Я? — выпалил Нобель, на секунду замер, а потом всё же выпрямился, поворачиваясь лицом к Пете. Почти мгновенно отвёл глаза, точно ему совестно было на него смотреть.       — Не выходишь к обеду, меня избегаешь, затворничаешь, — проговорил Каразин. — И крови давно не пил. Чего добиваешься?       — Ничего, — буркнул Нобель, хмурясь и склоняясь обратно над столом. — Я просто работаю. Мы и без того много времени тратим на всякие разгульства.       — Как будто бы у тебя это самое время прямо-таки ограничено, — съязвил Каразин.       Нобель метнул в него неодобрительный взгляд из-под ниспадающих кудрей, фыркнул, но ничего не ответил, отворачиваясь обратно к столу. Петя подумал, что он очень красивый. Вот особенно сейчас: в тёплом свете масляной лампы, сосредоточенный, немного напряжённый. Захотелось его коснуться — будто бы зверя какого-то дивного погладить: крепкий такой, сконцентрированный, как хищник перед прыжком, словно бы и цапнуть может. Лев, этакий.       Каразин не смог противиться, скользнул ближе, опустил руки со стороны спины на чужие бока, обтянутые тканью одной только рубашки, успел ощутить подушечками пальцев тепло. Нобель, почувствовав на себе чужие ладони, дёрнулся и вырвался, хотя его и не держали, торопливо отходя на несколько шагов, задев при этом стол, с которого едва не полетела уйма записей, на ходу рывком развернулся, впиваясь каким-то почти диким взором в Каразина.       — Не надо, — твёрдо заявил он. — Как-то это всё неправильно вышло, нехорошо так.       — Отчего ж «нехорошо»? — спокойным тоном поинтересовался Петя, хотя у него внутри что-то неприятно всколыхнулось. — Ты, чудилось мне, доволен был тогда, весь аж таял.       Прозвучало это с некой будто бы язвительностью, и Каразин тут же пожалел о том, что такую интонацию выдал, потому что Нобель сразу нахмурился больше, сурово глядя исподлобья, и неодобрительно и даже будто бы немного обиженно поджал губы.       — Некрасиво так, — мрачно отчеканил он. — Грязно как-то — без любви-то.       — А что, не люб я тебе больше? — спросил Петя каким-то заискивающим тоном.       — Что? — оторопел Нобель. Он почти мгновенно собрался, придав своему лицу максимально беспристрастное выражение, но в первую секунду на нём всё равно отразилось изумление, стыд и отчаяние.       — Без любви, говоришь, некрасиво. Разлюбил? — тем же тоном продолжал Каразин, начиная неспешными, осторожным шагами приближаться к собеседнику.       — Позволь поинтересоваться, с чего ты вообще взял, что я тебя любил? — упорно старался держаться тот.       — Да всё ведь видно, родной, — мягко улыбнулся Пётр.       Нобель с заметно нарастающей растерянностью, которую усердно пытался скрыть, нервно забегал глазами по кабинету.       — А с чего это ты на мне упор делаешь? Меня обвиняешь, что не люблю? А сам-то? Любил разве?       — Ни на секунду не переставал, — твёрдо, но с теплотой в голосе заявил Каразин.       — Что? — снова изумился Нобель.       — А ты думаешь, я без чувств с тобой целовался и любился? — вскинул одну бровь Петя. — Как же можно? Ты же у меня самый родной, самый близкий, самый дорогой. Притом этакий замечательный. Как же тебя не любить?       Он уже оказался почти непозволительно близко. Нобель, впившийся в него взглядом своих чистых глаз-блюдец, будто бы только теперь отмер, попытался отвернуться, отшагнуть в сторону, почти рванулся, как от удара, но Петя перехватил его руки, чуть сжал, не отпуская, не позволяя Нобелю отойти, а затем поднёс чужие кисти к своим губам и принялся невесомо покрывать кроткими поцелуями — тыльные стороны ладоней, костяшки, запястья. Химик, кажется, даже дышать перестал, замер, как настороженная лань, учуявшая хищника. Каразин подумал, что это забавно — хищник-то тут как раз Нобель.       Петя уткнулся носом в изгибы чужих пальцев и исподлобья, хоть и сверху из-за роста, поглядел на мужчину с трепетом во взгляде. Химик, как завороженный, медленно выпутал одну свою руку и почти невесомо скользнул кончиками пальцев по чужой коже, погладил по щеке, а потом, будто осмелев, прижал к чужому лицу всю ладонь, тёплую и подрагивающую.       — Врёшь ведь про то, что не любил? — тихо спросил Каразин.       — Вру, конечно, — мягко отозвался Нобель с виноватой улыбкой.       — Можно тебя поцеловать?       — Можно.       Петя аккуратно перехватил мужчину одной рукой поперёк спины, другую положил на щёку и нежно прижался к чужим губам своими. Осторожно, тепло, мокро. Нобель шумно сопел, прикрыв глаза, и преданно прижимался ближе. Каразин первый отстранился, но не сумел выпустить химика и принялся покрывать его лицо короткими поцелуями. Тот расплылся в улыбке.       — Прости. Наверное, раньше стоило затеять этот разговор, — выпалил Пётр.       — Лучше поздно, чем никогда. Если бы ты мне сказал, что любишь меня, когда я готов был перед тобой на колени вставать, то я бы, чего доброго, решил, что ты врёшь, чтобы меня совратить.       — Я бы никогда, — твёрдо заявил Каразин и притянул Нобеля ближе.       Запустил пальцы в его кудри, погладил, вздохнул облегчённо, так, будто бы ничего в жизни сильнее не желал, а потом уткнулся в эти же самые кудри носом. Химик мягко обвил руками его тело и преданно прижался.       — Петь, давай уедем, — тихо проговорил он.       — Как скажешь, родной. Куда теперь?       — Не знаю. На юг куда-нибудь. Надоело здесь. И солнца почти не видать. Да и ты, — Нобель поднял голову, скользнул руками выше, снова опустил ладони на чужие щёки, нежно поглаживая подушечками пальцев, — уж больно бледен стал, хвораешь будто бы. Тебе в тепло надо, к морю, там воздухом подышать.       Каразин не протестовал, да и не собирался. Он только согласно кивнул и, чуть повернув голову, поцеловал химика в основание ладони.       Некоторое время так постояли, а затем Каразин, точно спохватившись, спросил: — Есть хочешь?       — Умираю с голоду, — торопливо выпалил Нобель, сознаваясь с несколько виноватым видом, и Петя без лишних слов услужливо поднёс ему свою руку.

***

      Солнце светило ярко, почти невыносимо, сияло, слепя. Жарко до невозможности, но у самого берега было чуть более сносно — лёгкий морской бриз приятной прохладой овевал кожу. Уже пару недель они жили в Испании. Здесь даже не пришлось ломать голову над дорогой и жильём: Нобель подсуетился, припомнив, что у одного из дядюшкиных хороших знакомых вилла под Льянесом, и в несколько писем сумел договориться на временное проживание там практически за сущий бесценок. Здесь, на юге, действительно дышалось лучше, жилось свободнее, легче. Петя с удовольствием втягивал свежий морской воздух полной грудью и подставлял свою уже заметно посмуглевшую кожу солнцу. С плохо скрываемым восторгом и теплотой во взоре глядел на Нобеля, который здесь тоже будто бы расцвёл, расслабился. Грелся на солнце, как сытый, ласковый кот, немного разленился, зато преисполнился каким-то всеобъемлющим умиротворением, которое передавалось и Пете. На пляже, чуть приподнявшись на локтях, Каразин неотрывно любовался Нобелем, выходящим из воды и усаживающимся рядом. Полосатый купальный костюм скрывал весь его торс и бёдра, но маечные рукава позволяли рассматривать плечи, на которых под жарким испанским солнцем стали чётче видны россыпи веснушек. Петю они невероятно очаровывали, хотелось невесомо, нежно касаться их губами, но на людях, на пляже Каразин, разумеется, подобного себе позволить не мог. Оставалось лишь разглядывать веснушчатого Нобеля, его покрытую каплями морской воды кожу, ещё больше пушащиеся и кучерявящиеся от соли кудри, широкую грудь, жадно втягивающую тёплый воздух. Хотелось его касаться, гладить, прижиматься к нагретой солнцем коже, но всё это оставалось лишь в желаниях и грёзах Каразина до возвращения с пляжа в дом.       На пляже они обычно бывали утром, пока ещё было свежо и тепло, а днём в самый солнцепёк возвращались на виллу. Нобель обычно отправлялся работать, сиживая за научными трудами, а Каразин дремал, или читал книги, или порой выходил в сад, чтобы ещё немного побыть на свежем воздухе, но теперь уже в прохладной тени деревьев. А иногда, тихо, стараясь не мешать, он скользил в «кабинет» Нобеля и сидел с ним, наблюдая за его работой — молча, не отвлекая, если только сам химик не заводил беседу. Петя души не чаял в этих спокойных, мирных часах, когда Нобель задумчиво склонялся над своими записями, самый красивый и воодушевлённый, снаружи лился солнечный свет, а через открытое окно высотою от пола до потолка влетал лёгкий ветерок, изящно колышущий длинный тюль. Было в этом нечто родное и благодатное. Иной раз химик о чём-то советовался с Каразиным, а порой отвлекался от своей работы и ластился к Пете, усаживаясь рядом, притуливаясь к боку, утыкаясь носом в плечо и молча замирая. Каразин в ответ лишь приобнимал его за плечи, целовал в висок и макушку, так же молча ероша чужие волосы. Обычно было жарко так сидеть, но невозможно было себе и друг другу отказать в удовольствии этой неуловимой ласки. Хотелось больше. Хотелось ближе.       Иногда эта близость, эти нежности зажигали что-то ещё, нечто большее, жгучее, страстное, подталкивая целовать настойчивее, почти хищно, жадно, прижимать крепче, владеть и отдаваться, глушить друг в друге непристойные звуки, ощущать что-то горячее, пульсирующее искрами на кончиках пальцев, до дрожи в каждой клеточке тела. Тоже любовь, но уже по-другому. Правда, теперь «некрасивой» она никому из них двоих вовсе не казалась. Впрочем, обычно довольствовались трепетными, чуткими, деликатными касаниями и короткими, мягкими поцелуями, от которых весь воздух из лёгких вышибало. Куда интимнее было сидеть вот так, бок о бок, дышать в унисон, почти в дрёме и ощущать, как мерно бьётся чужое сердце. Каразин в такие моменты иногда с удивлением думал о том, сколько же, оказывается, в нём самом сохранилось любви и трепета — он-то думал, что после всей боли и потерь по кускам собрать своё сердце не сумеет. Может, и не сумел, зато смог Нобель. А тот, в свою очередь, порой подумывал, как странно, но приятно и чутко было с Петей — у него, у Нобеля, в жизни так ни с кем не было. И он думал, что, пожалуй, стоило не умереть от чахотки хотя бы ради этого.       — Знаешь, ты мой smultronställe, — как-то заявил Нобель, в очередной раз сиживая с Петей и трепетно утыкаясь носом в его шею.       — Что это значит? — тихо, с интересом спросил Каразин.       Химик ненадолго призадумался, а затем отозвался: — По-русски это будет вроде «земляничная поляна». В Швеции так говорят о любимом, родном месте, полном светлой ностальгии и чего-то хорошего. Но иногда это не только про место, а в целом про родное и дорогое сердцу, понимаешь?       Поражённый таким откровенным и трепетным Каразин лишь кивнул и улыбнулся. Он действительно понимал. Затем прижал Нобеля плотнее, провёл кончиком своего носа по чужой щеке и виску, тихо прошептав почти на ухо: — Тогда ты тоже моя земляничная поляна.       А затем Нобель обычно ещё ненадолго возвращался к работе. Петя порой отлучался из дому: то подработать сбором фруктов в чужих садах, то привычно помухлевать с картами в каком-нибудь питейном заведении. И с того, и с другого денег не всегда удавалось выручить шибко уж много, но им с Нобелем хватало. К вечеру же, когда оба освобождались от своих дел, снова шли к морю смотреть закат или гуляли по округе, порой доходя и до города, после чего нередко возвращались уже в ночи, навеселе, но довольные до невозможности, воровато целуясь, не в силах устоять, и жадно цепляясь пальцами за руки и одежду друг друга. Каразин порой ловил лицо Нобеля в свои ладони и внимательно рассматривал в свете тусклых, редких керосиновых фонарей. Неотрывно глядел в почти осоловелые глаза химика и порой прижимал подушечку пальца к чужим губам, призывая разомкнуть их и продемонстрировать клыки — отчего-то пьяному Каразину ужасно хотелось поглядеть на них, его это практически заводило. Нобель думал, что это привычная Петина неугомонность, тяга к риску: спокойная, мирная жизнь лишает его адреналина, к которому Каразин, очевидно, очень уж привык, и теперь его тянет хоть одним глазком взглянуть на что-нибудь хотя бы мало-мальски опасное, что будоражит воображение и разгоняет кровь. Нобель, разумеется, в этом сомнительном удовольствии Петру не отказывал — гляди, мол, мне не жалко. А Каразин порой, насмотревшись, целовал Нобеля жарко, глубоко, настойчиво и кончиком языка во время поцелуя обводил выступающие клыки, отчего у химика голова шла кругом и перед глазами темнело — до того невообразимое ощущение.       Клыки свои Нобель всё реже пускал в ход. Он сам утверждал, что от жары голод притупляется, но Каразин про себя думал, что химика просто заботит, что Пете на такой жаре и уж тем более в купальном костюме сложнее прятать свежие следы укусов. По причине же сложностей с сокрытием сам химик предложил перейти с рук на менее обозримые части тела. А ещё он, начитавшись очередных научных трудов, достал вещества для изготовления состава, который он сам поэтично называл lokalbedövning. Перед уксусом мазал Каразину кожу и некоторое время ждал, зато потом Петя почти ничего не чувствовал, когда Нобель пил кровь.       Сам химик заявлял, что близится к концу своей работы над питательным составом, который заменит настоящую кровь. С выводами пока не спешил — перепроверял всё по десять раз, пересчитывал соотношение компонентов, сверял составы. Тестировать не на ком было, кроме себя, и, хоть Нобель и понимал, что в случае неудачи без проблем регенерирует, но всё же мучиться от собственных потенциальных ошибок не хотелось. Петя его приободрял и считал, что таким-то составом, пожалуй, можно будет заменять кровь, помогать в медицине. Нобель на это только с сомнением качал головой, заявляя, что Каразин не знает специфики того и другого, но всё равно был благодарен за поддержку.       Они всё так же писали письма Тане, почти украдкой целовали друг друга, вели заумные и серьёзные разговоры по вечерам, молчаливо нежились и строили планы, куда в перспективе отправиться дальше. Нобель всё так же порой заикался о том, что б обратить и Каразина, а тот, на удивление, перестал так яростно отпираться и, глядя на то, как Нобель ничем не мучается, да, к тому же, понимая, что он будет стареть куда медленнее, чем Каразин, а ещё подстёгиваемый новым вспыхнувшим интересом к жизни Петя уже куда меньше открещивался от становления вампиром. Нобель его не торопил — время ещё есть, и его много, да, к тому же, надо бы сначала завершить синтетическую кровь, иначе ведь не от кого будет обоюдно подпитываться. Можно и подождать, тем более что потом у них будет целая вечность.       На душе было спокойно и тихо, как в море после штиля, больше ничего не болело — ни в теле, ни в сердце.