не наше время

Даже в пустом зрительном зале скрипят стулья. Это стало неприятной неожиданностью, потому что хотелось сконцентрироваться на собственных мыслях и ощущениях, а на деле пришлось сомневаться, действительно ли театр закрыт и не мог ли кто-нибудь в него попасть. Благодаря скудному, но имеющемуся освещению на сцене, было заметно, как стаи пылинок поднимаются вверх, хаотично кружатся в воздухе и отлетают в противоположную от ровного дыхания сторону. Тут определенно убираются, но, как часто, уже остаётся вопросом. Наконец-то у Паши получается полностью привыкнуть к неприятному свету, раскрыть глаза и осмотреть обстановку. Многочисленные ряды кресел были пусты и создавали этим образ ожидания, будто ты что-то кому-то должен. Снова. И снова это необъяснимое жжение в груди, как напоминание, что тебе рано или поздно, придется сюда вернуться и доказать своё право стоять на этой сцене. Он переводит взгляд с ряда на ряд и пытается привыкнуть, полюбить, принять. Но, видимо, толку от того, что он проник сюда ночью — не было. Всё равно кровь стынет в жилах, пульс учащается, глаза разбегаются и появляется эта ебаная растерянность, перемешанная с мольбой о помощи. Сколько бы Паша не поднимался на эту сцену — каждый раз его обдавало мерзким, забирающимся под кожу холодом, оседающим где-то глубоко на нервных окончаниях, венах и сердце, не дающим нормально двигаться, соображать и играть. Конечно же, он привык к публичным выступлениям, ведь вся жизнь, как ему казалось — это длинное безвкусное представление: с несколькими антрактами, многочисленными частями, захватывающими премьерами и нервным молчанием на вопрос: «Чем же закончится эта постановка?». А главный герой сам теряется в догадках, ведь сценарий то ли потерялся, то ли послужил идеальной подставкой для сломанной ножки стола, то ли ещё была какая-то интригующая причина, по которой слова не выучены, движения не отрепетированы и всё, что зритель видит на сцене — полная, и самая настоящая импровизация, которой даже профессиональный актер мог бы позавидовать. Именно эта сцена отвергала Личадеева. Но по его словам: «ненавидела». Ни один из кабаков, домов культуры или баров не был настолько невежлив, груб и резок. Здесь почти в лицо проявлялась вся неприязнь и осуждение. И порой для них совсем не было веских и конструктивных причин. Оставалось только понять: трудности на пути к цели — это намек на то, что, возможно, стоит попробовать себя в чем-то ином и отпустить, или это проверка на стойкость, терпение, прочность, пройдя которую ты обретешь ошеломительный успех и свободу? Стены «Лицедеев», как кладезь из множества ролей, попыток, стараний, реплик, похоронили в себе никем не сыгранные вновь спектакли и зрелища, но и произвели на свет десятки востребованных шоу, на которых все эти бесконечные сиденья заполнялись зрителями, а через каждые несколько секунд слышались искренний смех и оглушительные аплодисменты. Сейчас кроме скрипа стульев не было слышно ничего. Почему же они всё-таки скрипят — вопрос оставался открытым. Но и это было не самым важным, что волновало в данный момент. Сзади послышались аккуратные, невесомые шаги. Им тоже не хотелось нарушать эту тишину и идиллию, творящуюся в пустом зале. Казалось, если сейчас сделать что-то слишком громко, то весь мир обязательно рухнет. Погубить покой театра в данный момент было бы самым тяжело наказуемым и жестоким преступлением: создавалось ощущение, что он скептически поджимает губы, прикрывает веки и замолкает в надежде на новые силы перед следующим тяжёлым рабочим днём, который не есть что приятное для него готовит. Шаги остановились позади, не желая сдавать себя. Паша почувствовал еле слышное, умеренное дыхание рядом со своим плечом и тяжело выдохнул: — Всё равно страшно, — пронеслось по всему партеру, обволакивая каждую стену и кулису, возвращая фразу обратно своему обладателю с помощью эха и великолепной акустики. И это была правда. Глупая, но самая настоящая правда, ведь стоило бы начать работать над собой, перебарывать рамки и становиться сильнее, а не молча услуживать чужим требованиям, но что-то всегда было выше, мощнее и глобальнее. Что-то, с чем невозможно было бороться и чему сложно было противостоять. — Ну чего ты, — ласково произнес голос позади и наконец Юра вышел вперёд, появившись на свету. Его волосы были растрёпаны и лежали слегка неопрятно, но именно это придавало причёске шарм и делало её идеальной. В воздухе повис уже привычный запах сигарет. Вероятно, он больше никогда не выветрится, не исчезнет, а врастёт в кожу, как неотъемлемая часть организма, как узнаваемый элемент характера, как олицетворение взаимной любви. Паша смотрел в Юрины глаза не отрываясь. Они — единственное, чем тот готов был любоваться часами, читать, внимать посыл, настроение, чувства, пытаться разгадать мысли и всё равно спрашивать, о чем скрипач на самом деле думает. Только эти глаза Паша мог узнать из миллиона других. Только в этих глазах всегда читалась искренность, надёжность и любовь. Только этим глазам он смог поверить. Сколько бы не прошло часов проведенных вместе, им всегда не хватало. Не хватало времени, слов, касаний. Всегда что-то бежало вперёд, не давая просто насладиться друг другом. Обязательства и какая никакая работа душила, сковывала по чувствам и признаниям, заставляла делать вид, что свитер с высоким горлом надет под настроение или из-за лёгкой температуры, но точно ни по каким иным причинам. А сейчас время будто остановилось, всё замерло и никуда не нужно спешить; нет смысла прятаться, лгать, шифроваться. Есть смысл только в очень красивых глазах Юры. Сейчас они кажутся ещё глубже и притягательнее, чем обычно, и Паша пытается максимально четко запомнить этот момент: их руки медленно соприкасаются, пальцы сплетаются между собой, сердцебиение ускоряется, а по спине и предплечьям бегут мурашки, то ли от прохлады, то ли от безмятежного и такого простого счастья. — Я же всегда буду рядом, — заканчивает свою мысль Музыченко и Личадеев не уверен, прошло ли с его первой реплики несколько секунд или всё-таки целая вечность. Аккордеонист прислоняется лбом к Юре и остаётся в таком положении. Это один из самых интимных и откровенных диалогов, которые когда-либо возникали между ними, ведь подобная искренность впредь оказывалась ни к чему: всё и так было понятно, не требовало объяснений и слов. Сейчас же, слыша это Паша понимает, что скрипач действительно вложил смысл в сказанное, а в голове начинает строиться настоящее осознание слова «любовь». — Я знаю, — очень тихо шепчет Личадеев, прикрывает глаза и на его лице появляется еле заметная улыбка. Он расплывается в ней ещё сильнее, когда в эту же секунду чувствует прикосновение чужих губ к своим и млеет от понимания того, что Юра сам сынициировал этот нежный поцелуй. И ничего не было идеальнее этого мгновения. Паша берет в свои ладони лицо скрипача, после чего между ними совсем не остаётся расстояния. Музыченко обвивает талию аккордеониста своими руками и они надолго остаются в таком положении. Даже в пустом зрительном зале скрипят стулья. И это совсем не про высохшую с годами древесину или не осуществляемую проверку элементов креплений. Это про любовь.