Вопросы, мысли, выводы

      Наверное, Муичиро слишком много думает.       Возможно, жизнь была куда лучше тогда, когда в голову не лезло ни единой мысли и ни единого воспоминания, единственными ежедневными занятиями были тренировки(предназначение которых, в своё время, точно также забылось) и разглядывание облаков в небе, а эмоций будто не существовало и вовсе.       Жизнь была куда лучше тогда, когда не было ничего, что могло заставить его думать. Когда не было ничего, что могло бы заставить его что-то ощущать.       Он появился в его жизни совершенно неожиданно.       Голова вдруг резко начала работать, ладошки резко начали потеть в его присутствии, смотреть с глазу на глаз резко начало казаться чем-то невозможным, а от его смеха, как оказывается, в животе появляется звёрек-щекотун, живот изнутри, да все органы щекочущий, и нет-нет, щекотка была вовсе не раздражающей, как она обычно ощущается. Наоборот, она была больно уж приятной.       Шинадзугава Генья.       Мысль первая. Вопрос первый.       Существовал ли Муичиро в самом деле?       От одной мысли «существую ли я на самом деле» в голове Токито всегда начинается бесконечный вихрь, так и давящий на виски, вызывая темень в глазах. Желудок и всю поджелудочную скрючивает изнутри, так и желая всю желчь выплеснуть наружу (что, конечно, куда противнее, чем выблевывать вчерашний ужин, ведь блевать-то было нечем, и из желудка выходили последние остатки, которые, может, хотелось бы сохранить внутри), в горле застывает неясный ком, вроде желающий выйти, а вроде и не позволяющий себе это сделать. Сердце начинает биться бешено, напоминая о себе с гордостью. А может и со страхом.       Иногда хотелось верить, что этого всего не существует, что это — дымка предсмертных воспоминаний, а он всё также продолжает поглощаться вместе со всеми своими внутренностями личинками, держась за руку с Юи-нии-саном(кем-кем?) в последний раз, что никаких демонов и сражений с ними никогда не существовало, что никаких изнурительных тренировок до полностью содранной кожи на ладонях и невозможности стоять на ногах не было. Всего-то выдумка. Всего-то сон. Всего-то предсмертная дымка. Ещё пару вздохов, и он окажется вместе с ним.       Эта противная мысль была первой, что смогла залезть в его голову, как только он понял, что, оказывается, его мозг имеет возможность функционировать, и, как оказалось, запутанный клубок мыслей может быть куда страшнее, чем кажется на первый взгляд.       Муичиро проводит остриём клинка по собственной коже, выводит рисунки туманных облаков. И клинок вводит всё глубже, и глубже, и глубже в кожу, уже продевая мышцы. Кровь капает на когда-то чистое хаори, и запахом этой же крови пропитывается вся комната. И в момент, когда лезвие клинка уже упёрлось в кость, его организм и он сам наконец-то осознали, что произошло.       Муичиро вдруг отбрасывает окровавленное оружие на другой конец комнаты, попутно пачкая собственной кровью футон, на котором должна была спокойно провестись ночь, а после изо рта вырывается истошный крик. И никто его не услышит, кроме горестной Гинко, что на всё реакцию выдаст двойную, чем тройную. И именно Гинко не поленится в часа два от захода солнца размять свои крылышки и поспешить в поместье хаширы камня. Ведь никто иной его так не примет, да и поместье было куда ближе чужих. А сам хашира камня юного Токито-сана воспринимал как дитя своё, и никогда ему не противился.       А ещё в поместье Химеджимы Гёмея проживал кое-кто, кто этой же ночью первым прибежит с бинтами заматывать раны на руках Муичиро, и кто этой же ночью не будет ничего расспрашивать, смирится с тишиной и молчаливостью юного хаширы напротив, прочтёт всё по пустым глазам, поджатым губам и дрожащим рукам. Ему этого более, чем достаточно. Муичиро был бесконечно благодарен.       Но спать он ляжет всё равно один, а ночной спаситель с забавной причёской на макушке (которую хотелось бы погладить, был бы для этого подходящий момент, а не приём у медсестры) уйдёт туда, куда ему и суждено — в темноту ночи. Скроется за чужими домами и деревьями, вернётся в поместье своего тренера и ляжет спать так, словно ничего и не было.       Но у этого всего был свой плюс. Муичиро наконец-то стало больно так, как было больно когда-то давно. Он наконец-то почувствовал боль. Почувствовал своё тело. Почувствовал себя. Почувствовал то, что настоящий, что находится здесь прямо сейчас, что это никакой не сон и не предсмертная дымка уж подавно. Почувствовал чужие прикосновения (больно уж тёплые и нежные, так, что это ощущалось неправильным). Почувствовал себя живым. Ведь он мог чувствовать боль. В голове раздаётся приглушённый голос Юи-нии-сана, твердящий о том, что «во сне физическая боль никогда не ощущается, не придумывай».       Юи-нии-сан. Токито Юичиро.       Мысль первая. Вопрос первый.       Существовал ли Муичиро в самом деле?       Ответ на вопрос первый был получен. Несомненно, он существовал и был более, чем живым.       Мысль вторая. Вопрос первый.       Чьё имя и чей образ так навязчиво летал перед глазами каждый раз?       Муичиро вдруг просыпается от внезапного и очень долгого кошмара, сюжет которого запомнился лишь малейшими крупицами, но оставили внутри длинные разрезы на сердце, а после эти же разрезы солью посыпали. Он вскакивает с футона. На левой руке всё ещё находится испачканный бинт (вспомнить о том, как он там появился — задача второстепенная, но его нахождение здесь и сейчас казалось правильным), холодный пот скатывается со лба на щёки, как утренняя роса. Тело безудержно дрожит, руками и ногами всё никак не пошевелить, их словно парализовало. Дышать становится непосильной задачей, кислород перестаёт поступать в лёгкие, в глазах темнеет. Вместо настоящего вида перед глазами мелькают самые разные картинки, каждая из которых пугала больше прошлой.       Первая картинка. Мама, лежащая на футоне. Токито подносит руку к её рту. Она почти не дышит.       — Холодно...       Он приносит ей своё одеяло, после заключая её в собственные объятия. Ей всё ещё холодно.       Вторая картинка. Тёмная и холодная ночь. Дома только он, мама и Юичиро (никак не вспомнится, кто же это). Мамы скоро не станет. Папа вчера ушёл за лечебными травами для мамы в горы во время бури, и всё ещё не вернулся.       Мальчик, сидящий напротив Муичиро хмурится, а после громко ударяет кулаком и начинает шептать:       — Говорил же я ему, говорил... Не идти туда в бурю... Мама всё равно долго не протянет... Говорил...       — Юи-нии-сан? Что ты такое говоришь?       Чьё это имя он произносит на этой картинке?       Он не может заставить себя пошевелиться. Сидит, вкопав себя в стену. Почему мама долго не протянет? А что с папой? А зачем он пошёл?       Картинка третья. Папы не появилось дома и через неделю. Мама умерла. Папа, видимо, так и не появится больше никогда.       Что-то болезненно отдаёт в груди.       Картинка четвёртая. Прошло девять дней. Они с Юичиро похоронили маму.       Картинка пятая. Кровь повсюду. Начинается рассвет. Всё тело в крови, в руках молот и какая-то палка. Под ногами в конвульсиях извивается демон, попавший на солнце. Что случилось? Сколько времени прошло?       Муичиро бежит домой по пути, непонятно откуда ему известный. Бежит, сломя ноги, наплевав на ломящую боль в теле и кровь, стекающую со лба прямо в глаза.       Он входит в дом. Юичиро всё также лежит там. Без руки и ноги.       Муичиро ложится рядом с ним.       Вдруг в лёгких опять появляется воздух, тело вернулось в прежнее состояние, а из глаз почему-то ручьём полилась странная солёная вода. Токито проводит тыльной стороной ладони по своим щекам.       Кажется, он всё вспомнил.       Мысль вторая. Вопрос первый.       Чьё имя и чей образ так навязчиво летал перед глазами каждый раз?       Ответ на первый вопрос был получен. Токито Юичиро. Брат-близнец, некогда умерший за него и из-за него.       Мысль вторая. Вопрос второй.       Как ему узнать больше о своей семье?       Муичиро всё-таки оправляется после (не)замечательного сна, встаёт с футона, приводит себя самого в порядок так, как это обычно и происходит: ополоснуться в родниковой воде для свежести и для того, чтобы поскорее заставить себя не ощущать желания спать, привести в порядок рабочую одежду охотника на демонов, одеться, пойти тренироваться или же пойти на ту миссию, что ему поручат. Ничего лишнего. Он же хашира. Он должен выполнять свой долг. Особенно после потери двух таких сильных хашира, как Ренгоку и Узуй. Он должен отдавать всего себя этому.       Всё, больше никаких эмоций и ничего лишнего.       А тело само заставляет его сесть и начать писать письмо Кагуе Убуяшики, которое, если повезёт, пока будет передаваться от вороны к вороне, дойдёт прямиком к главе истребителей через неделю, а там уж и до ответа дней пятнадцать подождать можно будет.       «Здравствуйте, Ояката-сама,       Я пишу Вам это письмо, только пробудившись от долгого, долгого сна. Пожалуйста, если Вы знаете, поведайте мне что-нибудь о моей семье. В том сне я видел мать, что умирала на моих глазах, узнал о смерти отца и увидел умирающего брата собственными глазами. Это все воспоминания, что смогли ко мне вернуться. Если Вас не затруднит, пожалуйста, поделитесь местонахождением захоронения моей семьи.       Прошу прощения, если вдался в ненужные подробности.       Ваш верный хашира тумана,       Токито Муичиро»       Скрутив бумажку в аккуратный свёрток, закрепив всё голубой лентой, которой с ним великодушно поделилась Канроджи-сан, Муичиро отдал его Гинко.       — Гинко, это письмо Оякате-саме. Отправь его к нему так быстро, как сможешь. Пожалуйста. Оно важное.       Гинко в ответ на такое лишь фыркнула и выдала что-то вроде «как ты смеешь сомневаться в моей скорости, и вообще всё не от меня зависит, разве я виновата, что Цукоконо-чан так долго летит к Шираино-чан, это всё из-за них». Токито не вслушивался в её слова. Он вслушивался только в звук взмахивания её крыльев. Она улетела. Он мог быть спокоен.       Собственные мысли больше разбирать не хотелось. Получать на них ответов, пока что, тоже не хотелось. Наверное, ему стоит сначала дождаться ответа Ояката-самы, а после разобраться со всем в более спокойной обстановке. Делиться подобными мыслями с кем-то было... Тоже идеей непривлекательной. Хотя, безусловно, Химеджима-сан бы всегда покорно выслушал своё дитя, если ему это понадобится, даст совет и направит на путь верный. Но что-то внутри подсказывало, что это то, с чем ему нужно справиться самостоятельно. Не рассказывать ни о чем ни хашире камня, ни хашире любви, ни Танджиро-куну, который в любой момент был готов провести свой собственный сеанс терапии для кого угодно, просто ни-ко-му.       В этот момент он задумался, как на самом-то деле был одинок. Да, у него была Гинко, которая пускай ворона и вредная, но и к ней свой подход найти модно. У него был Ояката-сама, который вместе с Амане-самой дал ему последний шанс на нормальную жизнь (отдать свою жизнь за спокойствие чужих жизней прекратило казаться чем-то диким, наоборот, это стало тем, для чего стоило бы жить), с которым он изредка мог обсудить что-то. Только вот что ему обсуждать, если он ни о себе, ни о своём прошлом не помнил уже месяцев сколько? Четыре? Пять? Может, прошло уже полгода? Нет, прошло три года. Три года он не мог ничего вспомнить. У него был Химеджима Гёмей, который также занимался его тренировками и принял Токито как своего родного ребёнка, которому он был готов помочь в любой момент, да наставить на путь истинный. У него был Танджиро-кун, с которым он был почти на одном поле боя, который помогал Муичиро во всём, в чём только возможно и невозможно было помочь. У него была Канроджи-сан, но иногда эмоции той зашкаливали настолько, что силы после общения с ней попросту заканчивались. Но она вполне себе милая. И впечатлительная. Но после разговоров с ней на собственном лбу всегда ощущаешь прожигающий насквозь взгляд Игуро-сана, лишнее внимание от которого не хотелось бы получать и вовсе.       Но никто из них не был тем, к которому можно было бы просто подойти и начать говорить обо всём. Да и он в конце-концов был самым младшим хашира из всех. Среди других столпов не было не то, что его одногодок, среди них не было даже ровесника. Так что нормально поговорить обо всём было, отчасти, невозможно. Он был подростком. Но все его видели лишь как ребёнка, с которым особо и не поговоришь. Да, все видели его силу и понимали его боевую ценность, и, безусловно, им дорожили. Ведь «такой юный талант с огромнейшим потенциалом терять никак нельзя», это всё.       Ну, у Муичиро был кое-кто. Или не было. Он никогда не был его. Просто с ним было больно приятно болтать тогда, когда всё было хорошо.       И.       Это отвратительно.       Ноги Муичиро опять ведут его к поместью каменного хаширы. Токито стоит прямо перед входом.       Подул прохладный ветер.       Наверное, Муичиро слишком много думает.       Наверное, Муичиро слишком много себе выдумал, воспринял всё не так, как надо было. Их пальцы во время купания в горячем источнике переплелись совершенно случайно. Просто по инерции, рука соскользнула, и чтобы самому не соскользнуть он взял его руку и всё. Он сам предложил, а после нежно вымывал каждый его локон волос из чистой вежливости и стакана сакэ, которое служанка налила совершенно случайно. Муичиро смотрел на его пресс и мышцы совершенно не потому что его это привлекает, нет. Просто он был в хорошей форме. А он ему предложил их потрогать просто потому что глупый, вот и всё. Ничего лишнего.       Он писал ему письма в больнице совершенно не потому что переживал, пока тот продолжал находиться в отключке после долгого боя с пятой луной. И перед уходом корзинка фруктов и букет сирени предназначающийся для Муичиро был чистой вежливостью. Или ему так сказала сделать Канроджи. Или Цуюри. Это было неважно.       Это ничего не значило.       Муичиро слишком много думал с тех пор, как впервые с ним заговорил.       Он понимает, что влюбился. По-детски, абсолютно глупо и полностью безнадёжно. Понимает, что пути назад нет, ведь он себя знает, и знает, что просто будет сидеть здесь, на пороге чужого поместья, ждать момента, пока оттуда выйдет копна чёрных волос, по бокам аккуратно выбритых и глаза цвета сирени. Той самой, букет которых он получил. От него.       Сирень — первая любовь.       Токито знал значение сирени на языке цветов благодаря Кочо-сан.       Токито был более, чем уверен, что значения сирени на языке цветов не знал Шинадзугава.       Просто совпадение, не больше.       А вспомнишь солнце, вот и лучик. Из поместья вышел тот, из-за кого всё началось.       Муичиро уже собирался встать и пойти. Пожалеть о том, что опять сюда пришёл, и что опять не может заставить себя поговорить с тем, из-за кого не может опять отключить все свои эмоции, перестать думать, опять разглядывать облака без единой задней мысли. Пожалеть о том, что повёлся на огромное количество совпадений. Пожалеть о том, что эмоции опять сделают (или уже сделали?) ему больно.       Генья подсаживается рядом.       — Токито?       — Шинадзугава.       — Как твоя рука? — спрашивает парень напротив с неподдельным интересом.       Муичиро был готов перерезать себе глотку собственным клинком прямо сейчас. Он ведь и забыл, что этой ночью он впервые понял, что он, всё-таки, живой, при этом чуть не лишив себя руки. Он и забыл, кто на первый зов от Гинко откликнулся, умоляя ту не кричать на всё помещение, а после прибежал как можно скорее. Он и забыл, кто смотрел на его пустое лицо и перевязывал ему раны бинтами, дабы ситуация не ухудшилась, намазав раны какой-то там мудрённой мазью, которой с ним поделилась Цуюри. Он и забыл, кто костяшки его рук к своим губам этой ночью прижимал.       Он и забыл.       Так становилось даже хуже (или даже интереснее).       Он спросил из вежливости. Он просто хороший человек. Он просто хорошо заботится о своих друзьях.       Д р у з ь я х. Не больше, не меньше. А тогда, ночью, наверное, вообще показалось. Ничего не было.       — Ты спрашиваешь из вежливости или из интереса? — спросил Токито безэмоционально.       — Из беспокойства, Токито! Ты чуть не сдох ночью, знаешь, я так испугался! Весь день только и думал о том, как ты, сам к тебе хотел пойти.       Генья понимает, что сказал что-то лишнее.       — ...То есть, бля. Забей. Я просто переживаю, ладно?       Шинадзугава поворачивается в другую сторону, надеясь, что хашира тумана сейчас не видел его глупую физиономию.       Нет, Генье не нравились парни. Нет. Ну вообще нет, никак. Он просто выглядел как девочка, был интересным, и всё. А ещё Генья всего-лишь сильно за него переживал, что по возвращению в свою комнату всё никак не мог уснуть, думая о том, что ему стоило остаться с ним этой ночью. А переплести пальцы с Токито ему хотелось чисто по-дружески! Так ведь делают все друзья, верно? Шинадзугава надеялся на это.       У него-то и друзей не было никогда (у него было ноль уверенности в том, что для Канао или Танджиро он был больше, чем знакомым). Да-да, трепет внутри него и вечно краснеющая морда рядом с Токито была всего-лишь следствием того, что они хорошо дружат. Да-а, он хотел прижать его поближе к себе и загребсти в тёплые объятия, потому что так делают любые друзья, разве не так?       Генья был ничем не лучше.       — С рукой всё хорошо, я её чувствую. Она не отвалится.       Небольшая пауза.       — Спасибо, что пришёл ко мне в эту ночь. И извини, что тебе пришлось возиться с этим.       Прохладный ветер опять подул прямо в лицо.       — Не благодари. И бля, больше никогда себе в руку клинком не тыкай. У тебя-то как у меня новая не отрастёт, что только не жри!       — Хорошо.       Генья пытался в заботу как мог.       Генья пытался выглядеть нормальным как мог.       Генья пытался заставить считать себя нормальным как мог.       Генья сдался, когда на его плечо легла чужая голова.       Мысль третья. Вывод первый.       Он влюбился.       Мысль третья. Вывод второй.       С вероятностью в девяносто девять целых и девять десятых процентов — это невзаимно.       Мысль третья. Вывод третий.       Шинадзугава не убрал его голову, а только начал нежно проводить ладонью по его волосам.       Мысль четвёртая. Вывод первый.       Муичиро, скорее всего, сейчас умрёт от того, как ему тепло, несмотря на прохладный ветер.       — Ты тёплый, Шинадзугава.       Кажется, у Геньи сейчас лопнут капилляры, взорвутся вены, а нервная система и сердце скоро не выдержат и откажут.       — Правда?       — Да.       — Спасибо, Токито.       — Муичиро. Для тебя я Муичиро.       Ох.       — Тогда для тебя я навсегда Генья, понял?       Ответа не последовало. А он и ясен.       Конечно он понял. Ему и говорить не надо, чтоб он понял.       Долгое молчание. Генья уже не гладил волосы Муичиро, руку убрал в сторону так, чтобы мизинец задевал мизинец хаширы. Разумеется, невзначай. (нет)       Тишину прервёт юный столп тумана.       — Ты знаешь значение сирени на языке цветов?       — Чего?       — Я тебя люблю.       — Я тебя тоже.       — Нет, это значение сирени на языке цветов.       Бляяяяяять.       Шинадзугаве хотелось кричать.       Токито хотелось кричать не меньше.       — Тогда, я пошутил. Ты же понял? — пытается сбежать от неловкости ситуации Генья.       — Да? Я не пошутил, — сказал Токито без доли сарказма. Возможно, с частицей обиды в голосе. Но этого ведь не слышно, правда?       Муичиро нежно провёл пальцами по щеке Геньи. Он не знал, почему он так делает. Он не понимал, что именно он делает. Просто... Это казалось правильным. Он смотрел куда угодно, но не на Генью.       Шинадзугава молился богам в надежде на то, что он правильно всё понял.       — Тогда и я не шутил.       Генья перехватил руку хаширы, взяв её в свою, а другой рукой сам того взяв за лицо, повернув к себе. Совсем-совсем аккуратно, нежно, словно тот — куколка фарфоровая, сломается, если поднадавишь на неё.       Генья уже целовался раньше. В конце концов он был одним из главных хулиганов в своей деревне, а главные хулиганы — всегда самые крутые. Конечно, как любой крутой парень, он целовал девчонок!       Но Токито девчонкой не был. И ощущался он совсем по другому.       Друзья, друзья, друзья.       Они просто друзья.       Ведь каждый друг берёт своего друга аккуратно за щёку и за руку, а после тянется целовать? Ведь каждый друг мечтал о дне, когда поцелует своего друга прямо так, в губы, как в книжках, да?       Мысль пятая. Вывод первый.       Муичиро никогда не умел целоваться.       Мысль пятая. Вывод второй.       Ему понравилось целоваться.       Мысль пятая. Вывод третий.       Теперь Муичиро умеет целоваться.       Мысль шестая. Вывод первый и последний.       Это было взаимно.