Бабочки

Даже если бы

ты не была

моей;

подневольной,

рабыней,

чьей-то женой,

подарившей ему дочерей,

сыновей.

Обезумевшей,

слабой,

смертельно больной,

собиравшей в ладони искры огня -

я бы любил тебя.

      — О боже, — утомлённо выдохнула Джой пустой комнате, — наконец-то.       Она рухнула на диван в гостиной — дома-дома-дома, неужели, не чертов «Хилтон»! — даже не собираясь стаскивать с плеч пиджак. Да что там пиджак; она не чувствовала себя способной даже вышагнуть из туфлей, хотя обычно она всегда оставляла обувь в прихожей, и неважно, насколько сильно новые туфли ей нравились. Можно ли полагать, что сегодняшний день — исключение? Жизнь Джой в последнее время заполняли, как сосуд, одни сплошные исключения, так что очередное — первые за долгое время шпильки — тоже вполне сойдут за него.       Бежевые глянцевые «Шанель», они выглядели просто идеально. Классические лодочки, тонкая кожа; от них немного гудели стопы, но Джой готова была им это великодушно простить. Она не носила каблуки целую вечность — ни разу после аварии, потому что ходить на них, когда у тебя косвенно отмороженная к хренам левая половина тела, было невыполнимой задачей; физиотерапевт запретил даже пробовать. Менять привычные лодочки на лоферы было так трудно, что ей каждый раз, глядя в зеркало, плакать хотелось. Казалось, ни одна позволенная в классике обувь не шла брючным костюмам так, как «Шанель», и она считала, что так будет до конца жизни — переполовиненная Джой Джет, ну, подумаешь, — однако, в последние пару недель ее левая сторона показала неведомое ей ранее стремление к воскрешению. Неделю назад, когда Эмили, просыпаясь, погладила Джой по руке, она почувствовала щекотку. Она почувствовала, что ей щекотно. Не просто прикосновение, не просто серый шум; это было по-настоящему, так же, как и на правой, только чуть более приглушённо. Словно Эмили водила по коже через тонкий слой шёлка или сатиновой ткани.       Э-ми-ли; как же сильно она соскучилась по ней в этом гребаном Ша́рлотте, господи. Она сама была как шёлк. Или сатин. Или жаккард; пропитанный водой и нагретый полуденным солнцем.       Должно быть, ее несносная женщина всё ещё спит. Золотые «Ролексы» на запястье Джет показывали всего девять утра. Она специально не предупреждала, что вернётся утром, а не глубоким вечером, как у них с Эмили получалось обычно — вчера Эмс торчала в офисе до ночи, и лучше бы ей было сегодня выспаться. Самой Джой пришлось всю ночь ворочаться в самолёте; целых шесть тысяч миль, восемь часов — не то чтобы она обнаружила неоспоримые плюсы сна в воздухе, но сидеть в Шарлотте без Эмс, да ещё и в субботу, было сродни медленному самоубийству. За последние два года Джет ни разу не провела выходные в офисе, если где-то рядом не вертелась ее Эмилия: по традиции, она либо отвлекала Джой от работы, сидя у нее на коленях лицом к лицу, либо валялась на полу (почему ей удобнее всего сиделось на полу не знал никто, включая Джет) рядом, совершая свои хитромудрые программистские фокусы в рабочем, обклеенном фиолетовыми наклейками ноутбуке.       Джой вытянула гудящие ноги вперёд и блаженно выдохнула. Рене с Лети уехала на экскурсию в Вашингтон, Вайолет проводила выходные с Рейной; приятная тишина стояла в доме, как невидимый венец умиротворения и ангельского спокойствия. Единственная нарушительница этого спокойствия как-то уже слишком долго дрыхла; у Джой зудели лёгкие от желания подняться в спальню и разбудить ее, но она все же решила подождать ещё пять минут. Она так невыносимо по ней соскучилась, что руки, как и лёгкие, уже начинали чесаться от сумасшедшего желания прикоснуться к любимой, пахнущей карамелью коже, сгрести Эмили в охапку и не отпускать от себя ни на одну секунду. Ни на миллисекунду. Вообще, даже немножко, не отпускать.       Так что когда Эмили (наконец) сбежала по лестнице вниз и прыгнула на Джой с бесконечными чмоками, восторг в груди Джет взметнулся вверх с такой силой, что она боялась обнять ее чересчур крепко; вдруг Джой соскучилась до такой степени, что у нее треснут ребра?       — Эмили, — просияла Джой, — Эми моя.       — Не «Э-ми-ли», — комично закатила глаза Томпсон. — Надо говорить «моя любимая девочка», ты что, забыла?!       — Моя любимая девочка, — мурлыкнула Джой, прижавшись грудью к груди Эмили; она вплотную придвинула к себе ее бедра и подалась вперёд, чтобы задержаться на ее губах чуточку дольше. — Моя самая любимая девочка.       — Во-о-о-от, — довольно протянула она.       Эмили устроилась у Джо на коленях в крохотной пижаме с Хэллоу Китти, держала ее щеки двумя руками и ее нескончаемые чмоки продолжались и продолжались, до тех пор, пока Джой не расхохоталась окончательно. Она со смехом откинулась на спинку дивана и посмотрела на свою жену; любовь всей ее жизни, самую прекрасную и родную девочку (Эмили даже в сорок семь было тяжело назвать серьезным словом «женщина», когда она, растрёпанная и дурашливая, сидела у Джо на коленях) — Эмили делала ее такой, боже, счастливой. Джой даже не представляла, что в браке можно чувствовать себя влюбленной каждый день, как будто ей снова двадцать; что можно начинать день с поцелуев, потому что от желания коснуться просто сводило мышцы; что можно до слез обожать чье-то заспанное лицо с отпечатком подушки на щеке; спешить домой из командировки просто потому, что страшно соскучилась — так спешить, будто бы торнадо гнал за ней усиленный поток ветра.       Всегда, когда Джо смотрела на Эмили, казалось, что ее сейчас разорвет от любви к чертовой матери — что грудная клетка лопнет и разлетится, а из нее выпорхнет миллиард крошечных синих бабочек. Она не знала, почему именно синих, но очень ярко могла представить их только такого цвета. Насыщенного, сияющего; как топазы, как море, как ультрамарин.       Как голубика в цветокоррекции.       — Э-ми-ли, — с улыбкой поделила любимое имя Джой, — я так скучала. В Шарлотте без тебя было мерзко.       — М-м, — загадочно промычала Эмили, нахмурив свои самые красивые в мире брови, — насколько мерзко, конфета? Давай придумаем ассоциативный ряд, — заявила она и, упершись Джо в плечи, снова чмокнула ее в губы.       Джой понятия не имела, какой ассоциативный ряд от нее хотела услышать Эмили, но согласно кивнула ее идее. От улыбки уже ныли скулы, и Джет казалось, что она вот-вот расплачется. Черт возьми, нормально ли любить женщину так сильно, что мозги набекрень сдвигаются?       — Давай, — ответила Джет. Она погладила Эмили по бёдрам — провела ладонями вверх по талии и вниз, вдоль теплой, родной до одурения кожи; она уже точно знала, чем им занять всю субботу до самой ночи — и придумывать ничего не надо.       И говорить ничего не надо.       Джой нужно было только одно в этот день, и если, не дай Господь, ей кто-нибудь позвонит из офиса, она проклянет всех и каждого — и из ЛА, и из Шарлотта, и заодно из всех остальных городов, где офисом «БМВ» даже в планах не пахло.       Пальцы Эмили игриво погладили Джо затылок, и она почувствовала, как мурашки, мгновенно побежавшие по всему телу — они коснулись позвоночника, ключицы и сердца — свинцом осели внизу ее живота. Мурашки вполне себе способны трансформироваться в свинец, знал бы кто, а..?       — Тебе было мерзко без меня, как, — задумчиво начала Эмили, — как пить теплое молоко… с плёнкой?!       Джой засмеялась.       — Ха-ха, Эмили! — со смехом воскликнула она. — Ты серьезно? Какая плёнка? Поцелуй меня лучше.       — Нет! — она комично выставила вперед указательный палец, и Джой, чуть прикрыв веки, обратила внимание на обручальное кольцо, венчающее ее безымянный: розовый камень, как бантик Хэллоу Китти, и широкая платина. Утреннее калифорнийское солнце играло на нем короткими радужными бликами. — Сначала ответ.       — Ладно, — без особых сопротивлений согласилась Джо и задумалась. О боже, она ведь вправду задумалась! И о чем только..? О чем думает глава крупнейшей автомобильной корпорации, когда полуголая женщина — любимая полуголая женщина — сидит на ее коленях? Или лучше будет сформулировать это как: о чем вынуждает ее задумываться та самая любимая полуголая женщина, пока сидит на ее коленях? Хорошо, что об этом никто не знал. Ну, кроме Эмили, разумеется; но с ней было можно всё. — Быть без тебя хуже, чем пить теплое молоко с плёнкой, Эмили. Даже хуже, чем какао с пенкой.       — Насколько хуже?! — возбуждённо поинтересовалась Эмили. Она заерзала на ногах Джо туда-сюда; Джой почти застонала. Эмили спала в шортах и без белья. Под этими ее короткими шортами ничего не было — или, скорее, было то, до чего Джой, как чокнутая, одержимо хотела дотронуться уже целых два невозможных дня.       Нужно было придумать самую худшую ассоциацию из всех вероятных; самая худшая означала самую лучшую, но Джой дьявольски трудно было представлять что-то мерзкое, когда Эмили была к ней так близко. Больше всего на свете ей хотелось опрокинуть ее спиной на диван и взять прямо тут.       — Ты издеваешься надо мной, Томпсон? Да? — ее смешок получился слегка осипшим, а ещё Джой не могла перестать разглядывать лицо Эмили: капельки синих, как бабочки внутри Джет, глаз, опухшие после сна губы с мини-трещинками, которые хотелось зализывать до онемения в кончике языка, россыпь мелких веснушек на бледной коже. Джой медленно провела от бедра до проколотого пупка Эмили и остановилась аккурат между немного торчащих ребер. — Быть без тебя — мерзко, как облизывать пол общественного туалета с налипшими на потресканную плитку длинными черными волосами, мокрыми… и в грязи. Вот настолько мерзко, Эмили.       — Фи, — скривилась она; черт подери, ну какая зараза... — Гадость! Засчитано.       Боже мой. Это так тяжело было объяснить, это совершенно не поддавалось логике, не плясало ни под одну дудку здравого смысла… Но иногда Джой физически ощущала это. Это — как Эмили плавит ее.       Она плавила ее изнутри, прямо из сердца, и когда это чувство вдруг становилось больше, чем само сердце, все остальные эмоции притуплялись. Бледнели, как будто бы в самом деле собирались исчезнуть под натиском самой сильной. Как будто бы бабочки, живущие внутри, собирались вот-вот выпорхнуть на свободу.       Джой, не моргая, невесомо погладила Эмили по щеке; по гладкой, как бархат, с россыпью мелких веснушек и розоватым отпечатком подушки на правой.       — Мне ужасно без тебя, Эмили, — прошептала Джой. Это было серьезнее, чем дурацкие сравнения с плёнкой и волосами; в такие моменты Джет не могла не говорить Эмили о любви, совсем никак не могла… Если это когда-нибудь кончится, то она просто умрёт; высохнет, как если бы Тихий внезапно выпарился. — Я так скучала по тебе… так безумно скучала, каждую минуту, клянусь. Быть без тебя все равно что гореть в аду, даже если это всего лишь два дня. Ты мое сокровище, Эми, — со щемящей нежностью сказала Джой и убрала прядь коротких черных волос Эмили за ухо. Эмили смотрела на Джой также серьезно, как и Джой на нее, и любопытные синие озера переливались сейчас всеми оттенками счастливого настоящего. — Ты душа моя.       — Засчитано номер два… — усмехнулась она. — Я люблю тебя, конфетка. Конфеточка. Сладкий малиновый кексик.       Наконец, она опустила ее губы на губы Джой, и это был не просто миллионный по счету «чмок». Она замерла на губах Джо, словно их должны были сфотографировать для свадебного альбома; но на них никто не смотрел, никто не фотографировал… Это было только для них двоих, и от этой мысли — что они одни в целом мире, прямо сейчас, друг для друга, — Джой хотелось задохнуться ее запахом. Когда Эмили углубила поцелуй, проникнув языком в ее рот, Джой не сдержала разорванный выдох. Одному только дьяволу известно, как сильно Эмили выкручивала ее; во что превращала изо дня в день.       Она прижала Эмили к себе ближе, ещё ближе и ещё; их грудь снова соприкоснулась и, казалось, Джет слышала, как два сердца синхронизировались и стучали теперь в унисон. Сколько бы раз они ни были близки, Джой всегда, всегда сходила с ума по ней; дикое желание целовать ее, облизать ее всю пульсировало в каждой клетке, как сумасшедшее. Джой, наверное, и сама становилась сумасшедшей рядом с Эмили. Они ведь уже женаты, это вообще нормально..?       Утренний свет падал на кожу Эмили золотыми лучами, очерчивая тонкий женственный силуэт. Джой стащила с нее дурацкую смешную футболку, а затем, дыша через раз, провела пальцами обеих рук вдоль обнаженного тела Эмс; кончиками пальцев она задела бледно-розовые соски, и картинка перед глазами начала плыть, медленно, как в слоу-мо съемке. Прозрачные точки — солнечная иллюзия, золотая пыль, силуэтные нити, — плясали на белой коже. Они кружились и повторяли изгибы.       Пальцы Джой тоже повторяли ее изгибы.       Джой обхватила талию Эмили правой и мягко уложила левую на ее спину. Она, кажется, чувствовала тепло той рукой, которой не могла его чувствовать.       В следующую секунду Эмили все же лежала спиной на диване, как Джо и хотела с того момента, как увидела ее спустя два адски длиннющих дня. Когда она пришла домой, то была уверена, что разорвет ее в спешке и жизненно-важных поцелуях, запойных и нескончаемых, как только увидит; но сейчас, когда Эмили лежала перед ней с голой грудью и касалась стопой ее поясницы, оплетая ее одной ногой, Джой готова была отдать ей всю свою нежность.       Нежности у Джой было много — для Э-ми-ли, целый водоворот, ураган, торнадо; торнадо, состоящий из жара, поцелуев и бабочек.       Из слов безумно-люблю-тебя.       Именно эти три слова Джет шептала Эмили в кожу. Мини-импульсы горели на их телах вместе с мурашками, бегающими вверх-вниз; воздух в комнате стал совсем сладким. Сладким, как Эмили под ее губами.       Как Э-ми-ли; как любовь всей ее жизни.       Ее жена.       — Джо, — сбито выдохнула Томпсон; ее рука снова гладила Джой по затылку, когда от пупка она дразняще поднялась обратно на грудь — на каждую, по очереди. Язык прошёлся по шраму-полумесяцу под напряжённым соском, очертил его чуть щекочущими поглаживаниями, а затем Джой втянула в рот твердую бусину с чуть слышным чмоком… Груди Эмили были чувствительны до всех возможных пределов, а может, и невозможных тоже; она едва лежала на месте, двигая бедрами по дивану так, словно Джой уже была в ней, и Джет чувствовала, как судорожно сжимались и разжимались пальцы.       Эмили сладкая, как расплавленный сахар; она пахла, как жженая карамель.       Джой едва уговорила себя оторваться от нее, отстраниться немного, совсем чуть-чуть; она выпустила немного слюны прямо Эмили на сосок — набухший сильнее, чем обычно, от давления ее рта. Мокрая дорожка потекла по коже, покрытой колющими мурашками. В глазах у Джет было мутно. Грудная клетка Эмили неровно поднималась и опускалась, и когда она намеком подтолкнула голову Джо ниже, она тут же стянула с нее последнюю вещь — шорты, которые можно было легко оттянуть в сторону и всё увидеть. Именно так она делала почти каждый вечер в их спальне; просто иногда Эмили выходила из душа совсем без всего.       Джой как током шарахнуло. Она опиралась локтем о диван, по-прежнему одетая от и до, а на Эмили не было ничего. Томпсон медленно развела колени в стороны, а Джой подумала о том, что более удобного положения для орального секса на диване еще не придумали: она обхватила лодыжки Эмили, повернув к себе, а сама опустилась перед ней на колени. Единственная женщина в ее жизни, перед которой она готова была стоять на коленях, единственная женщина на свете, которую Джет хотела до умопомрачения каждый день; между ног безбожно вибрировало — уже так, что почти болезненно, — и она зарычала Эмили во внутреннюю сторону бедра.       Джой совершенно теряла рассудок, когда целовала Эмили там. Ей даже не удавалось ее помучить как следует — сдержанности Джет так и не научилась; импульсивность цвела внутри нее буйным ультрамариновым цветом; ультрамарин, синий — точно как крылья крошечных бабочек в ее венах.       — Ты такая сладкая, Томпсон, — целуя ее рядом с совсем мокрой точкой, выдохнула Джой, — такая сладкая…       — Да, очень, — стиснув обивку на спинке дивана, шепнула Эмили; она снова нетерпеливо дернула бедрами — кажется, долго мучить ее не получалось в том числе из-за ее дьявольского нетерпения. — Сладкий малиновый кексик облизывает другой сладкий кексик... м-м… похоже на каннибализм…       Джой не смогла потребовать у Эмили замолчать, как всегда, потому что ее рот уже был занят; так что она просто потянулась и накрыла болтливые губы Эмили свободной ладонью.       Эмили выгнулась и замычала ей в руку, когда язык Джой настойчиво прошёлся по ее влажным складкам снизу вверх. Джет втянула в рот ее клитор, с таким давлением, что Эмили пришлось столкнуть ее руку со своего рта, а Джой почувствовала пульсацию между нёбом и языком. Эмили вскрикнула и обратилась к дурнейшей привычке кусать нижнюю; а Джой просто продо́лжила, и продолжа́ла, продолжала играть с ее нервами, скопившимися сейчас в одном только месте, до тех пор, пока не почувствовала, как поясница Эмили крепко прижалась к дивану, а стоны, от которых краснели стены, превратились в жалобный хнык.       Тогда она сделала то, что просто обожала с ней делать: коснувшись мокрыми пальцами подбородка, Джой вынудила Эмили смотреть ей прямо в глаза, своими синими, мутными, подернутыми поволокой озерами — смотреть в полупрозрачную радужку Джет, создавая иллюзию абсолютного единения. Когда любимая женщина, кончая, смотрит тебе в глаза, кажется, окружающий мир иссяк; остальных людей никогда не существовало, и в моменте были лишь Джо и Эмили, Конфета и Э-ми-ли; и ещё синие-синие бабочки, яркие, как ультрамарин, и светящиеся в темноте, как люминесцентные лампы.       Джой медленно вошла в нее четырьмя. Несколько настойчивых движений вверх-вниз, пальцы лодочкой, мимолётное касание большим пальцем клитора, и Эмили рассы́палась, как фейерверк. Попыталась свести ноги, стала бесстыдно мокрой; потекла по пальцам Джет кисло-соленой смазкой, которую Джой обожала размазывать по ее губам, а потом целовать эти губы до тех пор, пока они не начнут болеть.       Так было и в этот раз, о, конечно; Джет так дьявольски скучала по этому, словно они не виделись целый год. Джой села на свои ноги прямо на пол, а Эмили, оперевшись о диван, сползла ей на брюки. Кажется, кое-кто сейчас сделает ее брюки влажными…       — Э-ми-ли, — провибрировала в поцелуе Джо; она слизала остатки влаги с ее нижней губы. По груди, как в животе, растекалось приятное тепло. Это тепло венчало мысль, что у них с Эмили впереди целых полтора выходных дня; Джой посмотрела на разморенную, расплавленную, как и она сама, Эмили. Она упиралась ладонями о голубой ворот ее пиджака. — Я придумала ещё одну ассоциацию, Томпсон…       — Ну давай, — томно улыбнулась Эмили, — скажи мне ее, конфета…       — Когда тебя нет рядом, — начала Джой и облизнула губы, ощущая на них фантомные остатки кисло-соленого привкуса, — синие бабочки в моей грудной клетке начинают паниковать. Они долго бьются, вверх и вниз, а потом будто бы умирают.       — Так вот почему тебе мерзко, конфетка, — хихикнула Томпсон и улеглась ей на грудь. — Без меня у тебя в лёгких разлагаются насекомые.       — Да, любимая, — согласилась Джой. Она поцеловала ее в макушку. — Именно настолько мерзко.       Как хорошо, что без Эмили ей пришлось провести всего лишь два дня; иначе Джой всю заполонили бы дохлые насекомые, и ей бы совсем не хотелось жить.