Все как у людей

      Вместе с телефоном, ключами и паспортом, Майор Гром, если официально, если панибратски — то Игорек, излюбленное прозвище местного Элтона Джона (ему пришлось постараться придумать что-то лучше родного русского пидор), стоит посреди комнатки, в которой едва ли наберется 16 квадратных метров.       Опирается на пузырчатый линолеум, подошва обуви — чужая, не принадлежащая этому дому. Гром не разувается, нет на это времени, быстрым шагом обходит пространство по периметру. Старая пружинная кровать, письменный стол с раритетной швейной машинкой на нем, да и огромный платяной шкаф. Гром шарится по чужому убранству, совсем не испытывя стыда. Шарится по карманам, пытается нащупать пару невидимок, мало ли, старушка дневник какой вела, что мог бы на теории привести к четверым мародерам. Игорек знает что нет, и знает, что в прикроватной тумбочке он дай бог найдет слепок зубов, а может и вовсе ленточку с 9 мая. Усмехается, присаживается на колени, проверить застоявшуюся пыль под кроватью. Не успевает толком собрать на протертые джинсы мусор с немытого пола, как слышит голоса на лестничной клетке.       Думай, 4 секунды: вскочить, прыгнуть в шкаф, пока в двери щелкает замок, слава богу он закрыл за собой. Игорь влетает в узкое пространство и осторожно, тратит точно две с половиной секунды из четырех на то, чтоб тихо закрыть дверь. Уже прижавшись к задней стенке гардероба, понимает, то что полок в этом отсеке не оказалось — ебать какая удача и щурится на ну никак не прилегающую вплотную дверь. Вглядывается в кровать, мелькающую в просвете.              В коридоре слышится хлопок входной двери, гром не досчитывается двух проворотов замка. Приглушенные голоса, то ли недовольный, то ли смеющийся шепот. Думает — двое, думает— только б не цыганье с торчком на пару, с ними он один на один точно не выстоит, разве что потаскает перед смертью за золотые кольца ублюдскую морду.              Голоса становятся громче, но все еще отдаются эхом из тесной прихожей. Один голос все нарастает, издевательски юлит. Игорек выдыхает, Игорек, как бы сказал обладатель голоса, — «пересрался, да и обоссаться не забыл, а повезло что по пояс в параше», сам владелец так точно не говорил, но Гром знает его типаж. Как бы сказал Димка — он не помнит, а нет помнит, архетип белобрысого Грому понятен.              Игорь прислушивается, достраивает по словам неполные предложения.       «Пойми что так дела не делаются, любезный мой. Быстрее — не значит лучше, проблем потом не оберемся. Пока Стикс занят, вдвоем с тобой будем, что тебе стоит, потратить чуть своего красноречия и..», — более твердый тембр, заискивающая манера сразу вызывает в голове Игоря кривую карикатуру: маленького неказистого человека с еврейскими повадками, и точно ведь, многонациональная командка у них получилась.       «И дохуя времени, непонятно зачем, пришить всех, и хоть сами сможем ипотеку давать, но нет, давай поумасливаем отжившую свое бабку», — теория, к ужасу, только подтверждается, шайка явно не только по хорошему договаривается.       «Дорогой мой, подумай же сам, неразумно это, так мы далеко не..», — козлообразного снова перебивают;       «Ну так светлая наша голова, на такой случай нам очень повезло, что люди биоразлагаемы, но если тебе так нравится под чужую шкуру прятаться и задницы нализывать, может еще пойдешь проголосуешь или может..», — дальше Игорь не слышит, улавливает язвительные нотки — чистая провокация, и слышит удар. Глухой твердый приклад чего-то или кого-то к стенке, следом раздается еще один, вместе с глухим злым нетерпеливым шепотом. Слышит звук отлетевшей пуговицы и рождения новых складок на, он уверен, идеально выглаженной рубашке. Того гляди, друг друга пришьют и меньше ему работы будет, мелькает мысль, что работы у грома то — больше нет, но тонет в звуках стучащего сердца.       В комнату заходят. Тихая твердая поступь пары лакированных ботинок и перебирающие шаги — еще одной пары ног, скорее скользящей по линолеуму, а не ступающей своими силами. Гром приглядывается в щель между дверцами, вздрагивает от внезапно, пластом брошенного на кровать тела, думает — без сознания, но люди в отключке пакостно не лыбятся, ботинками не волозят по чужим брюкам.       «О милый, домашнее насилие, сопротивляться не буду, побегаю месяцок понадрачиваю ментам, может и до суда дойдут, тогда доволен будешь, а Коцит?», — и смеется. Смех становится еще ярче когда на торс приземляется весь вес чужого тела, что явно превосходит его массу. Гром не моргает, смотрит, выжидает, мечется между: предотвратить убийство и по закону все оформить и дождаться развязки, в конце концов на него самого, закон клал огромный хуй.       Напоминание себе об этом — вызывает неприятный ком в горле, практически удушающий. Удушающий происходит и наяву, уже явно не практически, а ебать какой настоящий. Игорь видит белеющие костяшки, слышит горловой рык Коцита, по видимому, синонимов кроме еврея да все словообразующие от козла уже закончились.       Счет идет на секунды, удушение, к удивлению, не продолжается, вместо этого одна рука с посиневшей шеи перемещается к затылку, сгребает в руке светлые пряди и резко дергает вперед, утыкая носом в ширинку. Мажет, давит жесткой тканью по лицу, вторая рука ловкими движениями отстегивает ремень, пряжку гром видит и звук щелчка тоже, но признать происходящее не может. Брюки скатываются вниз, топорщятся на сгибе колен, позволяя заносчивому придурку на секунду оторваться от шероховатой ткани, и вновь возвращают на место, трут щекой о волосяную дорожку с пупка, исчезающую под резинкой трусов. Тычут сжатыми губами об привставший орган, дают сделать вдох для очередной язвительной грязной хуйни, но не позволяют хоть что-то сказать в итоге. Трусов уже нет, чужое гримасное лицо утыкается в жесткую лобковую щетину.       Гром смотрит, видит трепещущие крылья носа, знает, что и мужчина держащий тело стальной хваткой, тоже. Перекатывает на языке, неосознанно, мускусный терпкий запах, сглатывает. Коцит надавливает на челюсть, воображение рисует хруст костей и скрип зубов, никак не поддающейся ротовой полости.       «Флегетон», — рычит, приказывает, подавляет и открывает доступ ко рту. Он поддается бедрами метит и мажет. Недовольно пыхтит, жалеет об отсутствии третьей руки и все таки помещает наливающийся член в чужой рот.       «Пидоры», — думает гром, и к собственному стыду поддается бедрами. Комок в горле ощущается все горячее. Игорь следит: за чужим, вплотную прижатым к лобку лицом, наблюдает за подпрыгивающим кадыком, явно в попытке сглотнуть, неудачную попытку вырваться и темные сильные руки прижимающие все ближе.       Первый толчок происходит практически сразу, Коцит откидывает голову и пыхтит — тяжело, нетерпяще. Напряженные мышцы перекатываются под кожей, очерчивают изгибы тела, напряженные руки со вздувшимися венами, держат полулежащее тело, оттаскивают голову за волосы, теперь уже двумя руками, и насаживают обратно. Не дает сделать и вдоха, прокладывает путь он уверенно, резко ударяя по задней стенке гортани, выбивая к своему удовлетворению слезящиеся злые глаза и рваный хрип. Майор представляет, скрябанье зубов по органу, в надежде задеть, сделать больно инородному объекту. Представляет что рык Коцита связан именно с этой болью, контрастирующей с удовольствием. Резкие фрикции все продолжаются срываясь совсем уж на грубые неритмичные движения, напряженный потный торс горбится и чужой рот все громче задыхается в предвкушении кульминации. Гром не дышит. Боится втянуть лишний глоток воздуха и не может отвести глаз, все его тело сейчас напряженнее самого тупого школьника перед егэ.       Кульминации не происходит. Сильные руки отдергивают от себя голову, отпускают, дают вдоволь прокашляться и отдышаться, милостиво позволяют пару секунд свободы и выпускают из плена между чужих бедер.       Милость длится недолго. Резким движением за смятую пропотевшую рубашку, переворачивают на живот, заводя вестибулярный аппарат. Слышен резкий неприятный звук рвущейся ткани и виден расходящийся шов штанов на выпяченной заднице.       Флегетона колотит, он еще пытается промямлить что-то, вложить силы в очередную подначку, но снова сталкивается лицом с препятствием. На этот раз, в виде пружинного матраса и сопит то ли недовольно, то ли предвкушающе, может все вместе. Трусы заканчивают, так же как и брюки, открывая доступ к сфинктеру. Мужчина сверху дергает второй рукой чужие бедра повыше фиксируя, и вгоняет член одним движением. Рвет, насаживает, делит тело на две параллельные части и застывает, дает себе время насладиться приглушенным рыком и склоняется к чужому загривку.       Гром чуть оттягивает ногу в попытке убрать дискомфорт в районе паха от сдавившей жесткой джинсы. Все тихо: никаких звуков улицы, ни собственного дыхания или жизни циркулирующей по телу — Майор не слышит, лишь сопение и звук рвущейся кожей под рядом ровных острых зубов.              Коцит метит, вгрызается в чужой загривок, совсем не по-человечески. Держит в тисках чужую плоть и двигается. Быстро, жестко, нестерпимо вколачивается, пробивает путь. Вырывается из сведенных мышц чужой задницы, выходит, оставляя отверстие пульсировать и заходит снова. Вбивается о нежные стенки, кусает шею сильнее, отрывается и хрипло смеется.       «Все как у людей значит? Так у меня получается безвиз, как галатно с твоей стороны мне его выдать, милый», — шепчет в самое ухо, приподнимает голову щурящегося от яркого света — Флегетона. Вылизывает слипшиеся глазницы, стертые щеки, вгрызается в губы, не брезгует, разделяет с ним свой вкус. Перебирает спутавшиеся пряди, нежно, практически ласково мнет чужие бедра и утыкается вспотевшим лбом в спину напротив.       Поступательные движения становятся совсем уж отрывистыми, то быстрыми то медленными, и бедра наконец прижимаются к чужим так близко — как только могут. Останавливается, замирает, в моменте закатывает чернющие глаза и урчит. Тело пробивает дрожь. Резкий выдох Флегетона подводит черту, вместе со вслед догоняющим стоном. Коцит кончает, ждет когда последние капли выйдут и выскальзывает, без особых усилий, проезжается по растраханному проходу. Не говорит, смотрит. Зажимает большим пальцем с сорванным болючим заусенцем отверстие, не дает выйти своей жидкости, очень ожидаемо, Гром считает, экономность евреев — это что-то с чем-то.       Растрепанная чужая макушка отрывается от ткани вместе с хрустом засохших простыней, оставляя на и так разбитом лице яркий отпечаток складок. Флегетона снова подкидывают и переворачивают в воздухе, укладывая на спину. Шарят по тазобедренным косточкам, давят на впалый живот, водят, ощупывают, перебирают яйца и склоняются над стоящим членом.       Коцит берет в рот, елозит чужой орган то туча в одну щеку, то в другую и плавно берет все глубже. Расслабляет горло, смотрит уклончиво, позволяет получить и свой финал. Желваки на лице грома уже кажется стали его неотъемлемой частью, не дай бог инсульт, мелькает где-то на периферии. Собственный язык, точно без позволения, шарит по ротовой полости. Очерчивает зубы, приходится приложить усилия чтобы прижать его к небу. Флегетон выглядит довольным, обхватывая двумя руками чужую голову, смотрит ехидно и забирает контроль себе. Насаживает мужчину, будто бы в отместку. Вскидывает хлюпающие бедра, запрокидывает израненную шею. Игорю кажется, будто она надломилась на месте разрыва, но люди от такого имеют свойство — умирать, а никак не продолжать трахать чужой рот как вздумается. Ногтем ведет по чужой скуле, давит, рвет, ковыряет расходящуюся кожу и улыбается самой блядской улыбкой на свете, ничему жизнь не учит.       Все кончается очень быстро и Флегетон кончает, его подкидывает. Слышен скрип старой кровати, первый посторонний звук за долгие 20 минут, и мир внезапно приходит в движения. Снова слышны голоса за окном и гудение машин.       Чужие руки опадают на кровать. Коцит сглатывает, выпускает из тисок своего рта чужую плоть и плашмя падает сверху, кожа к коже. В комнате безумно душно, в шкафу еще хуже. Коцит приходит в себя первым, перекатывается с лежащего под ним Флегетона и садится. Шарит по кровати, сдирает выбившуюся простынь и вытирает член, ей же, он нежно промакивает блаженного Флегетона. Встает, одевается, поднимает спущенные до колен брюки. Поправляет пах, на ощупь приглаживает бородку, следом, то же самое проделывает и с Флегетоном. Тащит, поднимает как тряпичную куклу, косится на порванную ткань в районе промежности и открытую на манер турка грудь. Снимает с себя пиджак и завязывает на поясе, разглаживает, чисто для приличия, складки, с которыми и отпариватель то не справится за раз. Ведет смуглыми пальцами по белесому подбородку и целует в уголок рта, Коцит не извиняется.       «Бабка то, на кровати окочурилась, простыни хоть меняли?» — спрашивает Флегетон без интереса, скорее чтоб просто спросить, Коцит в ответ лишь смеется.       «Поехали, заедем к еще одной на Невском и домой. Стикс с Ахероном совсем там без нас заскучали, мой дорогой», — говорит, кладет руку на спину, хлопает по лопаткам, подталкивая, в такт словам. Флегетон все же не спорит, позволяет, и идет неровной поступью.       «Вряд ли вряд ли», — ответ слышится уже в отдалении.       Через щель между дверцами, Майор Гром наконец позволивший себе вздохнуть, видит, как козлебородый пробегается глазами по беспорядку ими же оставленным и уходит, явно же вернутся еще, нет надобности разбираться с этим сейчас. Из прихожей слышен скрип петель и хлопок входной двери, голоса на лестничной клетке становятся все тише.       Гром выжидает еще несколько минут и вылезает. Забывает напрочь, и про бабулькин дневник, и про расследование. Ковыляет в коридор, заостряя взгляд на залетевшую в угол пуговицу, но отводит глаза, и выходит наконец из квартиры. Дрожащими руками закрывает дверь на два оборота, бегом спускается по крутой лестнице и выходит на улицу. Кажется, будто сон все это, а в висках все еще стучит. Майор замирает.

Дверь Коцит не закрыл, это сделал он сам.

А в штанах тесно, у Грома стоит