Круги отчаяния

Тацуо правда старался больше не думать об этом. И за долгое время почти привык. К тому, что тело человека превращается просто в мясо, которое необходимо отделить от костей. К тяжести рукояти затупившегося ножа, который он точит каждое утро в ожидании дня, когда запрос на обновление инвентаря наконец одобрят. К десяткам других ножей и пил, развешенных на стене, к глухо звенящим вёдрам, что стоят на полу, — он часто нечаянно задевает их, бессмысленно глядя на отправившиеся в них хрящи и иные ненужные части тела. К спёртому запаху крови, металла и сырого мяса. Плохо проветриваемое помещение, находящееся глубоко на цокольном этаже, заменяющее многим могилу. Он давно уже не смотрит на их жетоны, снимаемые с шеи и отправляемые на переплавку. Его собственный позвякивает под футболкой, холодя вспотевшую кожу. Задумавшись, он совершает всё ту же ошибку, вытирая ладонью лоб, и тут же морщится, оглядывая окровавленные перчатки. Ему всё равно уже не смыть это. Не отделаться от этого запаха. Ему противно прикасаться к себе и невозможно оставаться наедине с собой. Тысячи мёртвых лиц возвращаются за ним по ночам, преследуя во сне, как и наяву, косятся из зеркал и с потёртой поверхности каждого лезвия. Тысячи жизней, закончившихся вот так. Один и тот же вопрос, прошивающий уставший разум, — почему он до сих пор не один из них? Лёгкий смешок за спиной с опозданием выводит из оцепенения. — Тебе помочь? Оборачиваясь, Тацуо уже знает, кого увидит, — одного из немногих, кто смеет спускаться сюда живым. — Сделай уже перерыв, — голос сквозит участием, в теперешней жизни так явно являющимся чем-то лишним. Тацуо тихо бросает: — Я почти закончил. Вам не стоит беспокоиться, Дзёно-сан. И совершенно точно не стоит сюда приходить. Но он больше не решится произнести это. В конце концов, хотя бы некоторые ошибки учат его. Дзёно с усмешкой подходит ближе, даже не поморщившись, как будто может отключать чуткое обоняние и вовсе не замечать — ни удушающего запаха, ни запятнанного фартука, ни крепко сжимаемого в руке ножа. Ни человеческого тела, уже обескровленного и почти полностью разделанного на столе. Привычная процедура. Извлечение самого важного. Мозга и сердца, что в наполненных раствором герметичных контейнерах отправятся обратно наверх — в лабораторию для изучения. В руки пока ещё живых эсперов, что научились считывать и синтезировать в нечто новое память умерших тканей. По крайней мере, это то, что они говорят. То, во что приходится теперь верить. Для бесполезного поиска ответа на всё, что с ними происходит. И способа наконец это прекратить. Всё наконец исправить. В других контейнерах — методично отсечённое с костей мясо, что непригодно для изучения и вернётся в употребление к тем, кто позже, не справившись с жизнью, станет точно такой же пищей. Круговорот, неизбежно принятый в новом мире. Тацуо больше не помнит, каково было жить в другом. — Значит, скоро закончишь? — Дзёно масляно улыбается, и эта улыбка не предвещает ничего хорошего. Склонив голову, он делает ещё шаг. — Зайдёшь ко мне после? Ты слишком давно уже не заходил. Тацуо пятится, но позади него железный стол. Сдавленный воздух становится гуще. Взгляд бегло падает на контейнер, из которого смотрят на него чьи-то внутренности. — Не опаздывай, — Дзёно со вздохом разворачивается и бросает через плечо: — И не отчаивайся. Ты ведь хочешь ещё раз увидеть брата? В груди так больно сдавливает. Это единственная причина, по которой он находит в себе силы открывать глаза. Спускаться сюда, едва ли помня, как выглядит солнечный свет. Держать шершавую рукоять ножа, тяжело рассекая затупившимся лезвием чью-то плоть, что ни к чему больше не пригодна. И молиться о том, чтобы когда-нибудь снова увидеть брата. Живым, счастливым. Никогда не спускавшимся в этот подвал. Сжав губы, Тацуо молча кивает, провожая взглядом до самой двери, за которой Дзёно исчезает, не открывая её, а проникая сквозь щели, расщепляя своё тело на мириады искр. Возможно, если бы Тацуо тоже обладал каким-то полезным даром, то смог бы выбраться на поверхность. Нашёл бы другое место — если это ещё возможно после всего, что произошло. После того, как масштабная война с применением способностей так и не закончилась и стала всему причиной. И у этого больше нет ни конца, ни начала. Он выжил. Но ему слишком тяжело избавиться от странного чувства, что этого не должно было произойти. Закончив с телом, он долго и тщательно моет руки. Это место убивает его, но сейчас ему хочется задержаться немного дольше. Ведь встречи с Дзёно убивают ещё сильнее — не потому что он делал больно, а потому что с ним было слишком хорошо. Ни на то, ни на другое никто не спрашивал его согласия, и, в конце концов, это было просто разными видами мучения. Здесь, в окружении мёртвых, которых никто не воспринимал больше как людей, он не мог таковым считать и себя. В голове оставалась лишь пустота. Он был инструментом. Одним из многих, кто занимал соседние помещения на самых глубоких подземных этажах. Мир, откатившийся к пропасти, ещё не мог это автоматизировать. Хотя скоро, должно быть, это случится. Затупившиеся лезвия отправятся в металлолом, чтобы после из них собрали настоящие разделочные машины. Тацуо больно и страшно об этом думать. О том, что он делает своими руками. О том, что творится там, наверху. Повезло ли ему больше не оказываться на передовой? Не встретить смерть где-то там, вблизи ничейного острова, на затопленном авианосце? В конце концов, это последнее, что он помнит из той прошлой жизни. Это и то, какими глазами смотрел Мичидзо, ещё ребёнком провожавший его на войну. Когда он видел его в последний раз. Сколько ему сейчас? Сколько ему самому? Скольно лет уже длится эта война? Тацуо хмурится, отходя от раковины. Снимает плотный, изгаженный кровью фартук. Проверяет контейнеры, рассортированные по механическим лентам — в лабораторию, в общую кухню. Содержимое вёдер — в мусоропровод. Проверяет вечно барахлящую систему вентилирования — перед тем как выключить свет и наконец уйти. На положенные несколько часов отдыха. Которые Дзёно снова у него отнимет. Каждый раз, когда это происходит, мир на поверхности кажется ещё более нереальным. Мир, в котором нет места подобной близости. В котором Дзёно, так мягко ему улыбающийся, на самом деле является палачом. Тацуо не заслуживает его милости. Не теперь, когда его руки могут держать лишь рукоять ножа, занося его над мёртвым телом. Но рядом с Дзёно мысли всё ощутимее путаются в голове, замыкаясь на его бледной горячей коже, подрагивающих губах, приглушённых стонах. Дзёно берёт то, что хочет, не оставляя выбора и ни о чём не спрашивая. В первый раз это было чудом. День, что был днём их встречи, должен был стать днём казни. Тацуо покорно прикрыл глаза, неспособный больше сражаться, готовый встретить вязкую тьму, но вместо удара услышал насмешливое: — Думаю, мы можем повременить с этим. Его мягко обхватили за горло, потянув наверх, вынуждая подняться с колен. А теперь Дзёно достаточно просто протянуть руку, другой расстёгивая свой воротник, обнажая шею, к которой так хочется припасть губами. Чувствовать пульс, вдыхать его запах. Чистый, живой, горячий, такой дурманящий. Стирающий из памяти весь этот чёртов мир, извивающийся в агонии за стенами его спальни. С ним Тацуо чувствует себя лучше — и это мучительно обманчивое ощущение, что рассеится слишком скоро, когда он снова вернётся к своим мертвецам. Когда Дзёно, насытившись, позволит поспать ему хотя бы час, после чего всё вернётся на тот же круг. Бесконечный бессмысленный круг отчаяния. Тацуо больше не помнит, как всё началось. Не помнит, как выглядит небо, не объятое едкой гарью. Как выглядят люди, которые могли бы действительно жить, а не выживать. Но он помнит, как выглядело лицо брата, раз за разом возвращаясь к этим воспоминаниям. Так боясь потерять их. Потому что это всё, что у него осталось. Дзёно мягко царапает по груди, и ненадолго боль отрезвляет. Мысли рассеиваются, отступая, и остаётся только усталость. Только тепло его тела, прижимающегося так тесно, давая возможность почувствовать себя живым. Он не знает, почему Дзёно выбрал его. Почему это продолжается. Время, словно замершее здесь, под землёй, больше не может течь так, как прежде. Тацуо чувствует себя потерянным в этом густом течении. Не осталось никого, кто ответил бы на вопрос, сколько лет он уже здесь находится. И порой ему кажется, что их не было. Что он крепко зажмурился в то мгновение, когда должен был умереть впервые — на том самом авианосце. И только теперь вдруг открыл глаза. Он не может избавиться от этого чувства. Что он не должен был застать всего, что здесь происходит. Что этого и не должно было происходить. Мутный свет в коридорах, железные двери. То, что он видел тогда, видит и теперь. Неважно — под землёй или под водой. Тысячи лиц, искажённых последней болью невыносимого освобождения. Пальцы Дзёно, зарывающиеся в его волосы, приглушённый голос, шепчущий на ухо: — Ну же, Тачихара-кун... И Тацуо вдруг так странно кажется, что это тоже предназначено не ему. С гудящей головой он поднимается на локтях, не помня, сумел ли вообще уснуть, пока Дзёно ещё гладит его по груди, мучительно продлевая это мгновение, которое давно следует оборвать. Вернуться туда, где теперь его место. Пока он сам не окажется на железном столе и кто-то другой не отделит от костей мясо. Этим должно всё закончиться. Закончилось бы уже давно, если бы Дзёно так ласково не напоминал, шантажируя его надеждой: — Ты же хочешь увидеть брата? Как будто это и правда ещё возможно. Даже если он жив, ему лучше быть как можно дальше отсюда, где-нибудь в резервации, о которой говорят по радио-каналам, механически повторяя одну и ту же запись. Там, куда им уже не попасть. Вздохнув, Тацуо спрашивает: — Зачем ты делаешь это? Зачем заставляешь меня хотеть жить. Дзёно поводит плечом, бледно улыбаясь. Тёплый свет его комнаты вздрагивает — перебои электричества, напоминающие о теперешнем мире, от которого надолго им здесь не спрятаться. Уходя, Тацуо щёлкает выключателем, и мигающая лампа гаснет, забирая обратно обманчиво тёплый свет, в котором Дзёно не нуждается. Иногда Тацуо хочется и самому ничего не видеть. Не открывать глаза. Но и во тьме под веками ему мерещатся очертания мёртвых лиц и среди них — его собственное. Побледневшее, исхудавшее. Он не раз уже спрашивал, безуспешно пытаясь вспомнить: — Сколько лет мне исполнилось? Дзёно лишь улыбался, склоняя голову, пододвигая к нему тарелку с праздничным пирогом. — Даже не знаю. Давай разрежем тебя и посчитаем кольца. В архивах не было информации, словно Тацуо и правда больше не существовало. Словно между тем, что он помнил, и тем, что его окружало, зияла пропасть, наполненная застоявшимся воздухом, звоном металла, треском распиливаемых костей. Вкусом человеческого мяса, которое он вынужден был попробовать. И голосом Дзёно, так упорно не позволяющего ему умереть. Словно это могло бы быть частью замысла. Словно разум хотел придать жизни какой-то смысл, какую-то причину существования, которой больше уже не было в текущих реалиях. Но Дзёно так любил повторять и всегда это делал вовремя: — Твой брат хотел бы, чтобы ты жил. И Тацуо верил, что это правда. Очередной день сдавался и оказывался пережитым, хотя он слишком давно не видел света дня, мог лишь зажмуриваться, представляя, как встаёт и садится солнце, скрытое за густым несходящим дымом. Он давно уже не помнил, с кем и за что продолжается наверху война. Знал лишь, что должен просто делать свою работу. И, возможно, однажды в лаборатории добьются результатов. Может быть, мозг или сердце одного из убитых эсперов, которых он разделывает своим ножом, поможет найти разгадку. Вывести панацею от катастроф. Формулу дара, что они смогут создать искусственно. Который положит конец войне. Застанет ли он это время? Или, может быть, времени не будет уже существовать? Ему хотелось бы очистить голову. Может быть, вовсе избавиться от сознания. Механически повторять уже выученные движения. Выверенные разрезы, скользкая мякоть органов, которые нужно извлечь и не повредить. Шум пилы, рассекающей грудину, пыльное облако костной стружки. У него нет других воспоминаний о новой жизни. Только это и то, что позволяет ему делать Дзёно, прислоняясь к нему в кабинке душа, пока горячие струи не смоют кровь в водосток и он хотя бы ненадолго не почувствует себя снова чистым. Чтобы после запятнать по-другому, когда они снова окажутся в одной постели, с которой он неизменно поднимался со странным чувством тревоги и даже вины, словно берёт не своё. Словно он занял чужое место. Но больше не мог от этого отказаться. Пока однажды не случилось то, чего он втайне всегда боялся — боялся даже подумать о таком исходе, боялся просто произнести это про себя. Словно тогда это точно могло бы сбыться. Он запомнил последнюю ночь — прикосновения рук, тепло и мягкость кожи, так красиво подрагивающие губы, что теперь были неподвижны. Стоя напротив, Тацуо ещё долго не может выйти из оцепенения, боясь коснуться его тела теперь. Когда оно лежит на его столе. Гул в ушах нарастает, и он так хочет сквозь него вновь услышать голос. Обернуться и увидеть его живым. Крепко сжать его ладони и не отпускать. Наконец признаться — хотя бы самому себе — как много для него это значило. Но теперь уже слишком поздно. Дзёно мёртв. Как и многие эсперы, он погиб на очередном задании — там, на поверхности, под небом, окутанном ядовитой гарью. Его тело, как и тела остальных, не может быть упокоено, оно должно быть изучено, разобрано на запчасти. Должно быть поглощено. Тацуо жмурится, едва ли справляясь с охватившим его ознобом. Осторожно касается бледной кожи, что всегда была такой тёплой, и ощущает покалывающий холод. Забывшись, он не сразу слышит лязг открываемой двери и заторможенно поднимает взгляд на лестницу, тут же замирая, словно вспышка камеры запечатлевает на сетчатке этот момент. Изображение вздрагивает, приближаясь, – как будто он видел его когда-то прежде. Лицо парня, с ужасом смотрящего на него с верхней ступени. Оно кажется таким знакомым. Кто он? Никто не должен здесь находиться. Никто не должен спускаться сюда живым. В дрожащих глазах поблёскивает тихое пламя, и он вдруг с изумлением узнаёт в них отблески прошлого, и в грудной клетке так больно сдавливает. — Мичи?.. — Тацуо! Мичидзо подаётся было навстречу, но тут же замирает на месте. Теперь он выглядит совсем взрослым, его короткие взъерошенные волосы отдают медью. Тацуо смаргивает, но так отчётливо видит в лице брата образ пятилетнего мальчика, что когда-то остался там — в прежней жизни, которой больше не было. — Чёрт... Я... я опять опоздал? Взгляд Мичидзо мечется, останавливаясь на железном столе. На лежащем на нём теле Дзёно, что всё ещё выглядит таким безупречным. – Опять... Неужели и правда... — прикрывая рот ладонью, он, дрожа, опускается на ступени, еле слышно шепча: — Я правда никогда не смогу спасти вас обоих? Запах металла и крови — бездонная пропасть. Тацуо делает шаг, инстинктивно желая его успокоить. Мозг прорезает так много вопросов, что он не может задать ни один. Всё внутри кружит и осыпается, горит и тлеет, и тело почти не слушается. С трудом справляясь с дыханием, он всё же спрашивает — не зная, что делать, не зная, с чего начать: — Ты знал его? Мичидзо поднимает влажные глаза, медленно кивая. — Да... Дзёно, он... Он помогал мне тебя спасать. И это звучит как правда. Ещё пара шагов по ступеням, и Тацуо, двигаясь по инерции, опускается рядом с ним, сразу же чувствуя, как Мичидзо прижимается к нему плечом и берёт за запястье, спутанно шепча: — Прости, я... Это попытка не первая, — он кривит губы, и на лице отражается боль. — Чёрт возьми, каждый раз всё хуже. Война должна была кончиться, но... Всё это из-за меня. Я просто хотел, чтобы ты был жив. Мысли медленно раскручиваются по спирали и выстраиваются в страшный узор. Тацуо чувствует себя так, словно и правда наконец вспомнил. Все эти годы, которых не было. Всё, чего никогда не будет. С трудом произносит: — Значит, я умер тогда? Мичидзо вздрагивает от вопроса и сильнее сжимает руку. Повторяет: — Прости, я... Мы говорили об этом, — он осекается. — То есть в те, прошлые попытки... Чёрт, каждый раз это так сложно. Я не представляю, каково тебе... Мне так жаль. Я не хотел, чтобы ты проходил через это, не хотел сделать только хуже, и Дзёно, он... Его голос стихает, и взгляд снова устремляется в сторону стола. Тацуо чувствует боль, что сейчас переживает его брат. Он понимает и разделяет её, хоть гул в голове не стихает, словно всё происходящее нереально. Словно это очередной кошмар, в которых лица мертвецов преследовали его. И теперь это лицо Дзёно. И, может быть, — и лицо Мичидзо. — Тацуо... Пальцы сжимаются, даря немного тепла и дрожь, что пронизывает теперь их обоих. Мутный свет под потолком несколько раз мигает. Поблёскивают лезвия ножей и пил, развешенных на стене, ожидающих начала работы. Мысли густо переплетаются в тугой узел, что начинает пульсировать, и на поверхность поднимается лишь одно слово. Закончить. Может, он правда сумеет наконец положить этому конец? Разжав пальцы и выпустив руку брата, Тацуо медленно поднимается, преодолевая ступени, словно густую воду, возвращаясь обратно к столу. Проходит мимо стены с инструментами, привычно занося руку. В ладонь ложится шершавая рукоять ножа. — Что ты делаешь? Голос Мичидзо теперь кажется таким далёким. Моргнув, Тацуо переводит взгляд на его лицо — как в детстве, искажённое тенью страха. И узел мыслей, разросшийся в голове, стягивает всё сильнее. Он точно знает, как всё закончить. — Мичи... Ты поможешь мне? Спустившись с лестницы, Мичидзо остаётся стоять в стороне, хмурясь и с болью оглядывая лежащее на столе тело и сжатый в ладони нож. Нерешительно шепчет: — Тацуо, я... Я не хочу оставлять тебя здесь, — он хмурится, и тень ложится между бровей, делая его старше. — Но я не могу остаться. Я должен попробовать снова. Это сложно объяснить, но... Я правда могу переписать историю. Я должен исправить всё и спасти вас. Вас обоих, ты понимаешь? — Я понимаю, — Тацуо с грустью улыбается, не понимая, но осторожно протягивает к нему ладонь. — Я хочу того же. Он делает шаг, глядя в напряжённое лицо брата. Повзрослевшее, но так легко узнаваемое. Словно он вновь переживает тот день, когда видел его последний раз. В той жизни, на которой всё и должно было кончиться. Но теперь у него есть шанс. Закончить это иначе. Единственным способом, который известен им в новом мире. Тацуо делает ещё шаг, говоря негромко, искренне: — Я так долго искал ответ, Мичи... Почему я до сих пор жив. Почему Дзёно не давал мне думать о смерти. Он говорил, ты хотел этого... — он вздыхает, видя, как вздрагивают губы брата. — Не знаю, как, но... Думаю, он чувствовал, что вы с ним связаны... И, думаю, я знаю, для чего я здесь. Он подходит вплотную, протягивая руку, чтобы коснуться плеча Мичидзо, вовлечь в объятия, словно всё ещё мог бы его успокоить, утешить, пообещать, что всё будет хорошо. Как обещал много лет назад, когда на прощание обнял и погладил по голове. Тогда он не смог сдержать обещания. Но теперь — сможет. Мичидзо подрагивает, настороженно отвечая на прикосновения, медленно смыкая руки за его спиной. Тацуо гладит его по волосам, пока в другой руке всё ещё сжимает рукоять ножа. Приглушённо шепчет: — Всё хорошо, Мичи... Ты прав, тебе нужно попробовать. Я знаю, ты справишься. Я уверен, ты всё исправишь. Зажмурившись, Тацуо крепко прижимает его к себе, словно мог бы укрыть от бури. От боли, от страха. От самого себя. От точного взмаха лезвия, что, скользнув к его горлу, рассечёт яремную вену. Он не может позволить ему уйти. Только не теперь. Что, если именно в нём и скрывается тот ответ, что так долго и безуспешно искали в этом чёртовом новом мире, что существует из-за него? Тацуо должен помочь ему. Помочь им всем. Вот настоящая причина, по которой он ещё жив. Найти способ закончить, чтобы вернуться к началу. Переписать историю. Если Мичидзо делал это не раз — возможно, он и является тем ключом, что откроет им путь к спасению. Ответом на то, как наконец-то создать способность, что действительно сможет исправить всё, что не смог он сам. Тацуо больше не желает ему попыток, мучительных не только для них обоих, но и для всего мира. Он хочет лишь одного. Просто закрыть глаза, продолжая держать так крепко. Он не отпустит его, не оставит, никогда больше не подведёт. И Мичидзо, и Дзёно будут живы и счастливы где-нибудь в другой жизни. Никогда не встречаясь в таких обстоятельствах. — Тацу... Он чувствует слёзы — и холод, и боль, и жар. Чувствует, как Мичидзо, последний раз крупно вздрогнув, наконец затихает в его руках. Навязчивое желание пульсирует глубоко в сознании. Чтобы всё закончилось. Чтобы брат не спасал его. Никогда больше не пытался. В последний раз всё вернуть на круги своя. И спасти их всех. Всех, кто лежал на его столе, всех, кто спускался в этот подвал. Извлечь ответ аккуратным движением лезвия и ожидать результатов из лаборатории. Нужная формула, что наконец разомкнёт этот круг отчаяния. Способность, воссозданная из мёртвых тканей, из памяти, ещё хранящейся в теле Мичидзо. Совершенный дар, что наконец перепишет всю историю правильно. Тацуо мягко касается губами его макушки, гладит по волосам липкими от крови руками. И просит небо, которого так давно не видел, лишь об одном. О единственно важном. Чтобы этого мира, который стал таким только из-за него, из-за желания брата вернуть его снова к жизни, — чтобы этого мира никогда не существовало.