Четыре злобы — одна порка!

В просторной гостиной замка графа де Ла Фер было тихо и сумрачно. За окном мерно накрапывал дождь — дождливая погода стояла в этих краях уже неделю. Ветер слабо завывал, капли шуршали, изредка постукивая по стеклу, деревья стояли, понуро опустив мокрые головы, как провинившиеся дети, ждущие неминуемого наказания. В гостиной горел камин, источая приветливое тёплое золотистое сияние, на столиках по углам комнаты стояли свечи в высоких резных подсвечниках. Четыре мушкетёра, легендарные герои Франции, и их дети были заняты каждый своим делом. Анри д’Эрбле и Рауль де Ла Фер увлечённо играли в шахматы, а их отцы, Арамис и Атос, внимательно наблюдали за игрой, порой не сдерживаясь и давая сыновьям советы. Д’Артаньяна охватила непривычная меланхолия, и он курил трубку, с задумчивым видом глядя в залитое дождём окно. Портос перечитывал какой-то рыцарский роман, то и дело отрываясь и басовито похохатывая. Его дети устроились на диване, поближе к огню: Леон тихим голосом рассказывал сестре какую-то занимательную историю, Анжелика слушала, иногда сдавленно прыская, и попутно штопала рукав его плаща, разорванного во время очередной вылазки на Перекрёсток. В комнате царили мир и гармония. Их нарушило внезапное появление Жаклин д’Артаньян. Дочь маршала Франции, невеста Анри и самое молодое создание во всей их компании ворвалась в комнату, сверкая глазами, светлые кудри её растрепались и промокли, с чёрного плаща стекали струйки воды. Она резко, почти по-собачьи, отряхнулась, скинула плащ на ближайшее кресло и быстрым шагом прошла в центр гостиной, так что взгляды присутствующих невольно устремились к ней. — Жаклин, ты вся вымокла! — с мягкой укоризной воскликнул Анри. — Где ты была? — На Перекрёстке, — ответила девушка, грудь её вздымалась и опадала, а голос звучал глухо от с трудом сдерживаемой ярости. — В одиночку? — вскинулся д’Артаньян, и вся его меланхолия мигом улетучилась. — Это слишком рискованно, ты не можешь подвергать себя такой опасности! — О, отец, вам следует бояться лишь одного — что я не выдержу, пересеку границу между мирами и убью кое-кого! — ответила Жаклин необыкновенно пылко. — Тише, тише, дитя моё, успокойтесь, — ласково проговорил Арамис, протягивая ей бокал с вином. — Сядьте, а то, боюсь, вы сейчас вспыхнете от гнева! — Благодарю вас, — она приняла бокал и сделала жадный глоток, но осталась стоять. — Но я не могу сесть — меня просто распирает от злости! Я, кажется, никогда в жизни не была так зла — ни на монахов, которые хотели сжечь меня заживо, ни на одного настырного капитана гвардейцев, который преследовал нас всю дорогу, — Леон еле слышно хмыкнул, — ни на одного молодого человека, который едва не въехал в меня на своей лошади! — Это вы в меня чуть не въехали, сударыня! — возмутился Анри, но тут же продолжил более спокойным тоном: — А что, собственно, случилось? — Кого вы хотите убить? — подал голос Рауль, с радостью отрываясь от шахматной доски: положение представлялось ему совершенно безвыходным, и даже мудрые советы отца не помогали. — Одну дуру, которая пишет про нас совершенно немыслимые вещи, — сквозь зубы проговорила Жаклин, бросая на столик пачку листов с ровными рядами букв на них. — Я наткнулась на это во Всемирной сети, но переписывать всё от руки было бы слишком долго, поэтому мне любезно помогли напечатать это с помощью их современных устройств. — Опять Всемирная сеть? — д’Артаньян грозно сверкнул глазами. — А я ведь говорил, что добром это не кончится! — Полно вам, не осуждайте вашу дочь так строго, — миролюбиво заметил Атос. — Вспомните себя в её возрасте: вы тоже были жадны до всего нового, и горе тому, кто попробовал бы вас остановить! — Да, но всё то, что искал я, было простым, правильным и понятным, его можно было пощупать руками и попробовать на вкус, оно не витало где-то... в воздухе! — д’Артаньян неопределённо помахал перед собой рукой. С тех пор, как мушкетёры и их дети узнали о существовании Перекрёстка, некоего места-перехода между мирами, через которое можно было перемещаться во времени и пространстве, их жизнь значительно изменилась. Отцы не особо жаловали нововведение, считая, что слишком стары для такого, а вот дети бывали на Перекрёстке не единожды и даже заглядывали в другие миры. Больше всего туда тянуло Леона, так до конца и не ставшего своим в мушкетёрской компании, и стремящуюся ко всему новому Жаклин. Она первой узнала и объяснила остальным, что такое Всемирная сеть, она же научилась путешествовать по этой сети, выуживая порой самую неожиданную и поразительную информацию. И сегодня выяснилось, что ничем хорошим эти странствия не завершились. — Про то, что в некоторых мирах мы — не живые люди, а всего лишь герои книг и движущихся картин, вы уже знаете, — Жаклин чуть отдышалась и заговорила более спокойно. — Но люди, которые прочитали эти книги, пошли дальше и стали писать собственные по их мотивам! Они называют это «фанфиками», — последнее слово она почти выплюнула и брезгливо поморщилась, словно наступила в кучку навоза. — Искусство всегда порождает желание повторять, подражать, поспорить, превзойти, — пожал плечами Арамис. — Это естественно, и совершенно меня не удивляет. — Поверьте, господин Арамис, это нельзя называть искусством! — Жаклин живо повернулась к нему. — Это... это даже не смешно! — она нахмурилась и продекламировала: — «Мне не смешно, когда маляр негодный мне пачкает Мадонну Рафаэля, мне не смешно, когда фигляр презренный пародией бесчестит Алигьери». Это слова одного поэта из России, который жил... будет жить... после нас, — пояснила она чуть смущённо. — Но он тут совсем не причём, это просто... просто пришло мне на ум! Д’Артаньян, который, по правде говоря, не очень-то понял произнесённые строки, насупился и покачал головой, однако не смог скрыть восхищения столь образованной дочерью. Та же яростно встряхнула головой и продолжила: — В «фанфиках есть и про нас... про нас всех. Я прочитала многие из них, и некоторые очень хороши, другие смешны, третьи скучны, четвёртые... — она слегка покраснела и ненадолго умолкла, но потом снова вскинула голову: — Но то, что я принесла вам... просто ужасно! Если бы не Пакт о перемещении, я бы заколола ту, что это написала, шпагой! — Написала? Ты хочешь сказать, автор — женщина? — Анри недоверчиво покосился на листы. — Да, более того, в том мире «фанфики» в основном женщины и пишут. Не знаю, чего у них больше — свободного времени, фантазии или бесстыдства, но они пишут, читают, хвалят и ругают друг друга... Боже мой, вы можете представить, чтобы кому-то нравилось читать про порку? — Про порку? — со странной интонацией уточнил Леон. — Именно! Причём про порку детей! — Господи! — Анжелика размашисто перекрестилась. — Если кому-то нравится такое читать, он, наверное, очень жестокий человек! — Или тайный извращенец, — добавил Леон, с любопытством глядя на брошенные Жаклин листы. Они лежали посреди столика, как большие белые листья какого-то диковинного дерева, маня неразгаданной тайной, но никто не решался к ним прикоснуться, словно чувствуя, сколько грязи содержится в этих якобы невинных страницах, и боясь замараться. — А теперь представьте, что всё это пишут молодые и не очень женщины. Что они нахваливают друг дружку и не приемлют никакой критики. Что эти дети... — голос Жаклин задрожал, не то от ярости, не то от слёз, — это мы, а порют нас наши отцы! Вот, я это сказала! — она отвернулась, вытирая рукавом глаза. — Что за чушь! — громко возмутился д’Артаньян: он не мог выносить слёз дочери, пускай Жаклин и плакала очень редко. — Если бы я не знал тебя так хорошо, решил бы, что это дурная шутка! — Поверьте, отец, я бы хотела, чтобы всё это оказалось дурной шуткой... или дурным сном, — Жаклин подошла к Анри, простершему навстречу ей руки, и скользнула в его объятия. После такого никто не мог удержать своё любопытство в узде, и все потянулись к столу, разбирая листы. Всего было четыре экземпляра, и дети с отцами разошлись по углам, где принялись вчитываться в текст. Одна Жаклин, не желая вторично переживать ужас, стыд и отвращение, склонила голову на плечо жениху и прикрыла глаза. Около получаса прошло в молчании, нарушаемом лишь редкими ругательствами или возмущёнными возгласами. Затем мушкетёры и их дети один за другим стали отрываться от бумаг, бросая их обратно на стол так, будто это были ядовитые змеи. Д’Артаньян беспрестанно ругался шёпотом, Портос ругался вслух, Леон с трудом удерживался от того, чтобы не плеваться сквозь зубы, Анжелика испуганно крестилась, Анри тряс головой, не вполне осознавая происходящее, Арамис перебирал чётки, надеясь найти успокоение в их монотонном ритме, Рауль, закончив чтение, встал и стал нервно прохаживаться по комнате, Атос же едва ли не залпом осушил бокал вина и уставился на листы так, точно они могли укусить его. — Дьявол! Ничего более мерзкого в жизни не читал! — Леон первым нарушил молчание. — Эта девушка, женщина... да как она посмела! Я никогда не был таким, каким она меня описала! Не был жалким жирным маленьким поросёнком! Я ни разу не плакал, когда меня наказывали! И я бы вызвал на кулачный бой каждого, кто посмел бы назвать меня «трусишкой», будь то мальчишка или девчонка! — он метнул сердитый взгляд в Жаклин, словно она и впрямь произнесла едкие и несправедливые слова, написанные на бумаге. — Полно, сынок, мы все прекрасно это знаем, — Портос успокаивающе похлопал сына по плечу, но тот дёрнулся, как от удара. — Хоть ты и не рос со мной, я знаю, что ты был славным худеньким мальчишкой, стойким, храбрым и смышлёным. Ты не стал бы попусту лезть в неприятности и красть оружие, я уверен, и если тебе и приходилось выносить порку, ты бы вынес её без единой слезинки, уж я не сомневаюсь! И если бы судьба сложилась иначе, и ты бы рос со мной — неужели ты думаешь, я поднял бы руку на единственного сына? — Эта... особа считает, что с лёгкостью, — глухо проговорил Леон. — Ну, не такой уж я зверь, каким она меня изобразила, — проворчал Портос. — И не стал бы я пороть сына из-за какой-то прогулки в лес! Господь всемогущий, да когда я был маленьким, мог бродить где угодно в округе, и мне ничего за это не было! И неужели я, по её мнению, настолько глуп, что считаю главным в воспитании детей хорошо их накормить? Нет, еда, конечно, очень важна, без неё не проживёшь, — он бросил суровый взгляд в сторону ухмыльнувшегося д’Артаньяна, — но не думайте, что для меня смысл жизни состоит исключительно в еде! Да-да, господин маршал, и нечего так усмехаться! — Если вас изобразили зверем, то меня каким-то чудовищем, — подал голос Атос. — Признаю, я был строг с Раулем, но это больше касалось... ээ... воспитания, а не наказания. Это кем надо быть, чтобы каждую неделю вымачивать новые розги, будучи готовым в любой миг запороть до полусмерти единственного сына? А потом ещё и обнимать его и говорить о своей любви! — Самое страшное, что мне грозило — это то, что отец мог целую неделю не разговаривать со мной, — Рауль чуть поёжился при этом воспоминании. — Под конец недели я бы предпочёл вытерпеть розги, лишь бы услышать от отца хоть слово! — Ох, сын мой, — Атос потянулся через стол и сжал его ладонь. — Теперь я вижу, что и правда был чересчур суров с тобой, и прошу простить меня за это. — Вам не за что просить прощения, отец, — Рауль вымученно улыбнулся. — Во всяком случае, хорошо, что вы понимали слова «строгое воспитание» иначе, чем эта... сударыня. — Она считает, что я мог выпороть сына за сорванную лилию, которую он хотел подарить Луизе де Лавальер! — Рауль чуть вздрогнул при упоминании имени некогда любимой им женщины. — Что воспоминания о миледи... — голос Атоса сделался тише, но он совладал с собой и продолжил: — ... миледи Винтер для меня дороже моего сына? Что я мог сказать детям, что порка для них полезна? Что я мог назвать малышку Жаклин «вздорной глупой девчонкой»? Жаклин, дитя моё, хоть я никогда и не произносил таких слов, мне хочется попросить у вас прощения за них. Разумеется, я никогда не считал вас глупой и вздорной... — Вы не должны просить прощения за то, что сказано не вами! — воскликнула Жаклин. — Это не ваша вина, а её, — она кивнула на разбросанные по столику листы. — Но неужели в глазах людей нового времени я и впрямь выгляжу таким деспотом? — Атос встревоженно посмотрел на неё. — Признаться, мне не хотелось бы оставить о себе такую память! — О, не переживайте, граф! — она рассмеялась, но в смехе её звучала горечь. — В вас влюблено множество женщин, про вас пишут книги, посвящают вам стихи, называют вас своим героем! — Час от часу не легче, — Атос покачал головой. — Иногда невольно задумаешься: а стоило ли вообще позволять женщинам учиться читать и писать, если они теперь пишут такое... — Граф! — возмущённым хором воскликнули Жаклин с Анжеликой. Атос примирительно вскинул руки: — Прошу прощения, сударыни, я никоим образом не хотел задеть ваши чувства. Простите мне мою старческую ворчливость и предубеждение насчёт женского пола. Боюсь, мне от него уже не избавиться. — А такое, — Жаклин качнула подбородком в сторону листов, — между прочим, пишут не только женщины! Мужчин в этих кругах меньше, но тоже есть. — Вы-то из-за чего распереживались? — горько усмехнулся Леон. — Вы единственная, кого здесь не осквернили и не забросали грязью. Вы стойко вытерпели наказание, да и оно само было куда легче, чем у остальных... — Меня выставили избалованной глупой девчонкой, которая втянула вас в авантюру, отделалась самым лёгким наказанием, а потом сразу же подбивает всех на следующую! — вспыхнула она. — Конечно, на самом деле вы никого никогда не втягивали в авантюры, — насмешливо заметил он. — Это была не авантюра! — горячо ответила Жаклин. — Речь шла о спасении её величества! И я готова была разделить наказание с остальными, а наказание было похуже какой-то порки — нас едва не сожгли заживо! А тут наши злоключения описаны просто детскими шалостями, глупее которых не придумаешь! Нас хотели разорвать на части и подожгли ту проклятую бочку с порохом? Здесь сказано, что мы зачем-то взорвали бочку с хересом в подвале господина Портоса, хотя на кой чёрт это делать, непонятно! Господин Портос поджёг гостиницу в Англии? Тут написано, что мы сожгли баню монахов! Довольно неприятно, знаете ли, — читать, как ужасы, из-за которых мы чуть не погибли, к тому же совершённые не нами, превратили в «шалости», за которые нас следует выпороть! Кроме того, мне обидно за наших отцов! — её сверкающий взгляд обернулся к д’Артаньяну. — Папа, бывало, страшно ругался на меня, если я что-нибудь натворю, но он никогда, слышите, НИКОГДА не поднял бы на меня руку! — её голос эхом раскатился по комнате, точно силясь долететь до неведомой женщины, чьё сознание извергло строки, причинившие им всем столько боли. — А я? — подхватил д’Артаньян, грозно нахмурившись. — Как я могу размышлять о поклонниках своей дочери, когда ей всего девять лет! Людям будущего, конечно, кажется, что у нас всё происходило слишком рано, но даже в наши времена детей не вели из колыбели прямо под венец! — Меня выставили толстым плаксивым мальчишкой, глупым и трусливым, — зло произнёс Леон. — Ещё и почему-то младше вас всех, когда на самом деле я старший в вашей компании! Мне тоже не очень-то хочется остаться таким в памяти потомков! Хотя я, скорее всего, вообще в ней не останусь. Видели, что они пишут? «За Леона и страшно не было!». Конечно, не было, потому что всем на меня наплевать! — Не переживайте, — Жаклин устало закатила глаза, — есть и такие авторы, кто вас любит. Немного, но есть. И «фанфики» они пишут весьма достойные. Хотите, в следующий раз принесу их? Там и про вас с де Круаль есть... — Нет уж, спасибо! — резко оборвал её Леон. — То, что произошло в Англии, остаётся в Англии, и никому не нужно об этом знать! — Анжелика, уже давно отложившая своё шитьё, успокаивающим жестом погладила брата по плечу, но он вздрогнул так же сильно, как от прикосновения Портоса, и угрюмо замолчал, скрестив руки на груди и уставившись в одну точку перед собой. — А какой скудный и отвратительный язык! — Анри только сейчас оторвался от бумаг — он до последнего вглядывался в них, словно надеясь, что слова изменятся и примут более приятную форму. — «Задница», «драть ребёнка» — неужели женщины в новом времени так выражаются? «Упитанный зад, похожий на румяную булочку» — клянусь, после такого мне смотреть больше не захочется на булочки! А здесь, — он полистал другие листы, — женские соски называются «камушками»! Прошу прощения, — спохватился он, увидев, как покраснела Анжелика и оживились Рауль с Леоном. — Надо же, — усмехнулся виконт. — Там и такие сцены есть? — Не надейтесь, эта сцена описана не лучше того, что вы уже читали, — вздохнула Жаклин. — Нет, это всё-таки настолько нелепо, что даже трогательно, — покачал головой Арамис. — Кабан, который после выстрела пустился прочь, а не набросился на детей — в этом им здорово повезло! Девочка, живущая при мужском монастыре; негодяй, который упорно преследует именно эту девочку, хотя мог бы попытаться найти другую, не менее голубоглазую и золотоволосую; мальчишка, устраивающий разные пакости в качестве «проверки», словно не понимая, что после очередной такой пакости его могут вышвырнуть на улицу; другой мальчишка, которого я — другой я, из этих текстов — «воспитывал» розгами и довоспитывал до того, что этот мальчишка обрюхатил бедную девушку, которая впоследствии умерла при родах, а сам умудрился погибнуть на дуэли! Какая глупость! Кузнец, который после порки целует своего сына «в лобик»? Не все простые люди, которых я знал, били детей, но уж если они делали это, то обходились без жалости и проявлений любви! — Этим женщинам лучше не знать, что некоторые отцы на самом деле делают со своими детьми, — мрачно проговорил Леон, явно вспомнив нечто очень нехорошее. Анжелика при этих словах поёжилась и крепче прижалась к Портосу. — Это уже не говоря о том, что дети крайне редко ведут себя настолько безобразно и бестолково, это скорее исключение, чем правило, и у большинства есть какая-то внутренняя граница, которую они не смеют переступать. Если детей наказали, они не станут искать новые неприятности пару часов спустя! Если у девочки скончалась мать, а приёмный отец едва не продал её в рабство, она, найдя укрытие у своего настоящего отца, будет сидеть тише мышки и оплакивать свою матушку, а не устраивать шалости, нарываясь на порку и рискуя лишиться последней защиты! Хотя если эта мадам в детстве подлила собственному брату зелёнки в абсент... — аббат с печальным видом покачал головой. — А история про... кхм-кхм, — Анри слегка покраснел, но мужественно продолжил: — про моё зачатие? Какой позор! Надеюсь, моя бедная матушка этого никогда не прочитает. И мой бедный приёмный отец, герцог де Лонгвиль, тоже. Он во многом смешон и глуп, но он добрый человек и ни разу не поднимал на меня руку. — И как глупо выглядит вся эта история с кольцами бессмертия! — раздражённо воскликнул д’Артаньян. — Во-первых, в книге ясно написано, что кольцо было только одно, откуда их взялось не то четыре, не то пять? Во-вторых, кольцо могло воскресить человека, а не закинуть его в прошлое ради того, чтобы он, тысяча чертей, выпорол своего ребёнка! Она называет это «отцовским долгом»! По её мнению, отцовский долг — это лупить своё дитя, прерываясь лишь затем, чтобы поцеловать его в лоб? И что за решение мы приняли в конце? По мнению этой девчонки, мне настолько наплевать на дочь, что я могу захотеть заменить её сыном? И так спокойно говорить об этом в кругу друзей? — А я, видимо, настолько разочаровался в своём волчонке, что решил завести дочь, — пророкотал Портос. — При этом совершенно непонятно, где наши дражайшие супруги — моя и господина д’Артаньяна! — И мнение этих супруг в воспитании детей, конечно же, не учитывается, — зло ввернула Жаклин. — А я решил ещё серьёзнее взяться за «воспитание» Рауля, и судя по тому, каким монстром я выставлен, моему бедному сыну можно только посочувствовать, — проворчал Атос. — Интересно, каким образом я, по мнению этой мадам, собирался забрать Анри себе и воспитывать его как законного сына? Убив герцога на дуэли? — задумчиво протянул Арамис. — Всё-таки с историей у неё не всё ладно, хоть она и утверждает, что изучала её. А уж слова о том, как я, священник, отвёл своего приёмного сына в бордель, чтобы... хмм... познакомить его с радостями любви! Я много грешил в этой жизни, каюсь, — он строго покосился на дружно хохотнувших Портоса и д’Артаньяна, — но до такой степени лицемерия я не доходил никогда! Отвести юношу в публичный дом, вместо того чтобы подождать, пока он встретит свою первую возлюбленную и с ней познает все радости душевных и плотских утех? Насколько же надо не уважать своего сына, чтобы думать, что он не достоин большего, чем любовь, купленная за деньги? — Причём его первая женщина названа «доступной девкой», а возлюбленная удостоена куда более возвышенных эпитетов! — зло подхватила Жаклин. — Конечно, простую женщину из борделя можно поливать грязью, она всего-то была твоей первой и научила тебя всему, что ты умеешь! Какое поразительное лицемерие! И она при этом ещё обижается на читателей, вякнувших хоть слово поперёк: «Как вы смеете утверждать, что я плохо пишу?» — Жаклин язвительно передразнила воображаемый голос. — Милая моя, а кто тебе вообще однажды сказал, что ты пишешь хорошо? Этот человек был либо отъявленный лжец, либо круглый дурак. И читатели ещё извиняются перед ней, надо же! Если бы мне так лизали задницу, я бы тоже могла писать шедевры! — Жаклин! — укоризненно воскликнул её отец под дружный смех Портоса, Леона и Анри. — Простите, я забылась, — она покаянно опустила голову. — Но меня это ужасно злит. Она ещё и плачется своим читателям: «Я сильная, но и у меня есть предел». Кто тебе сказал, что ты сильная? Тот же лжец или глупец, который назвал тебя талантливой? Сильные люди никогда не заявляют прямо, что они сильные! Сильные люди не плачутся после того, как их чуть задели пальчиком; не заявляют, что «не приветствуют критику»; не удаляют критические отзывы! «Весеннее обострение» у неё, видите ли! В таком случае надо лечиться, а не писать истории! При этом она сама же признаёт, что запуталась в своём дурацком сюжете с проклятыми кольцами! — И эти рисунки... — Арамис вытащил из стопки самые нижние листы, пролистал их и поморщился. — Разумеется, стиль художников будущего разительно отличается от нашего, но мне бы не хотелось, чтобы меня изображали таким неприятным усатым стариком. — А меня — таким мерзким маленьким карликом, — подхватил Анри и, услышав смешки остальных детей мушкетёров, с упрёком посмотрел на них. — Хотите верьте, хотите нет, но в детстве я был гораздо симпатичнее, чем здесь изображено! — И куда только всё подевалось? — пробормотал Леон и закашлялся, когда Анжелика ткнула его кулачком в бок. — И потом, здесь столько ошибок и нелепостей! — Анри продолжал разносить «фанфики» в пух и прах. — Почему стихи, посвящённые моему отцу, настолько безграмотны и неритмичны? Почему такие короткие главы с такими банальными названиями? Почему после их номеров нет точек, а у некоторых и вовсе нет номеров? Зачем многоточия после каждой фразы? Создаётся впечатление, что автор сам не знает, что хочет сказать. — А она и не знает толком, — отозвалась Жаклин. — За то короткое время, что я читала эти излияния, у них несколько раз менялись названия, жанры, описания... Она постоянно делится с читателями своими планами и никогда эти планы не выполняет! Обещала написать что-то новое — и не написала, обещала в будущем упомянуть погибшую героиню, сожжённую на костре, — героиня канула в Лету, и даже её возлюбленный её не вспомнил! Ненавижу людей, которые не держат своё слово! — она вскинула голову, глаза её ярко блестели. — Все, кого я встречала на Перекрёстке, утверждали, что мир будущего куда более просвещённый и гуманный, чем наш. Что там стараются избегать насилия и не бьют детей, если они в чём-то провинились. Но ведь это тоже было написано в добром новом мире! — Выходит, не так уж сильно они изменились, — пожал плечами Леон. — Люди остались прежними, квартирный вопрос только испортил их... Это тоже из одной книги, которую я прочитал на Перекрёстке, — пояснил он, заметив недоумевающие взгляды остальных. — И самое грустное в этом то, что эта женщина действительно меня любит, — Арамис возвёл глаза к небу. — Вернее, любит придуманный ею самой образ. К сожалению, это образ совершенно не соответствует настоящему мне. Какой парадокс: она искренне в меня влюблена, но именно из-за этого извратила мой образ до неузнаваемости! — Вы никогда бы не стали бить ребёнка! — горячо заверил его Анри. — Ни за побег в лес, ни за неосторожные слова, ни за дуэль! Вы всегда можете всё объяснить словами! И меня, как я уже говорил, вообще никогда не били. Герцог де Лонгвиль добрейший человек, он и мухи не обидит, а уж матушка... настоящий ангел! И глаза у меня не голубые, а карие! — Благодарю, сын мой, — Арамис ободряюще улыбнулся сыну. — Благодарю за добрые слова и за то, что так веришь в меня. Хотя никто не знает, как человек поступит в том или ином случае, не думаю, что я смог бы поднять руку, ремень или розгу на ребёнка. — Хотя то, что у вас в каждом новом «фанфике» появляется новый внебрачный ребёнок, признаюсь, довольно забавно! — хохотнул Портос. — А может, эта дамочка не так уж и далека от истины, а? — Она просто недалёкая, — буркнул Леон. — Право, Портос, я не такой развратник, каким вы меня считаете, — укоризненно заметил Арамис. — Это не я, это она! — Портос кивнул на разбросанные по столику бумаги. — Мне ещё хуже, господин аббат, — хмыкнул Леон. — Мой образ извратили ещё больше, но в меня при этом никто не влюблён! — Уверяю вас, вы заблуждаетесь, — сквозь зубы процедила Жаклин. — Говорю же, есть и неплохие вещи, в которых ваш образ... близок к правде. — Тогда почему самым популярным становится это? — он мотнул головой на листы. — Потому что людям в их большинстве всегда нравилось то, что грубо, примитивно и пошло, — философски ответил Атос. — А люди нового времени... уж не знаю, остались ли они прежними, как заметил господин капитан, или поглупели, как считаю я. Вы знаете меня, друзья: когда речь заходит о людях, я всегда настроен пессимистично. Стоит только почитать, что они пишут! «Девятнадцатилетний юноша — уже взрослый парень, у которого могут быть внуки!» — Боже, — у Анжелики вырвался нервный смешок. — Они и правда считают, что в наше время вступали в брак в девять-десять лет? И сразу же принимались рожать детей? — Боюсь даже представить, — покачал головой граф. — Одна пишет, что ждёт продолжения истории, не видя, что та уже закончена; другая спрашивает о судьбе нашего дорогого аббата, не в силах перечитать четыре страницы; ещё одна не может понять, что бедную героиню сожгли на костре... Вот уж воистину, какой автор, такие и читатели! — И ведь все эти женщины влюблены в вас, господин аббат, как кошки! — с омерзением бросила Жаклин, поведя плечами. — Они мечтают, чтобы вы их выпороли, и открыто в этом признаются! — Что ж, каждый может мечтать о чём угодно! — Портос совсем развеселился. — Моё предубеждение насчёт дочерей Евы становится всё крепче, — пробормотал Атос. — Но они при этом пишут про детей! Думайте что хотите, но в этом есть нечто... извращённое! В том, как они называют это «наставничеством и воспитанием»; как спокойно ставят в один ряд «ремень» и «обнимашки»; утверждают, что детей надо «пороть и обнимать», будто это ни капли не лицемерно — причинить маленькому, хрупкому, зависящему от тебя человеку боль и тут же обнимать его, клясться в любви и говорить, что это всё ради его же блага! Как сладострастно они обсуждают выбор орудия наказания; как смеются над «шалостями» мальчишки, нисколько не жалея бедную хозяйку, которая страдает из-за этих «шалостей»! — И почти в каждой истории бедные дети плачут и кричат от боли! — сочувственно воскликнула Анжелика, до сей поры мышкой сидевшая в уголке. — Она даже не пытается описать их мужественными и стойкими — кроме тебя, Жаклин... Неужели кому-то нравится читать о том, как страдают дети? — Нравится — нездоровым людям со странными фантазиями, — твёрдо произнёс Рауль. — Почитайте только, что они пишут! «Описать два раза одну и ту же порку — это искусство!». Простите, друзья, но описывать из раза в раз порку кого бы то ни было — это болезнь. У неё же все истории только об этом! Даже в длинных историях почти никакого сюжета — только бесконечная порка, связанная слабыми прерывистыми линиями повествования! — Ну, должна сказать, её истории не только об этом — есть и кое-что про любовь мужчины и женщины, — ядовито усмехнулась Жаклин. — Она одинаково сильно любит описывать «секс и порку». И то, и другое получается у неё одинаково плохо. И разве сама по себе эта фраза не свидетельствует о... неких наклонностях? — Господи, какая гадость! — фыркнула Анжелика. — Да простит им Господь их греховные мысли, — Арамис снова возвёл глаза к небу, пытаясь спрятать сверкающую в них сталь. — Господь простит, а я не прощу, — Леон, в отличие от аббата, даже не пытался скрыть яростный блеск в глазах. — Это не может остаться безнаказанным. Мы все знаем, что Пакт о перемещении на Перекрёстке соблюдается так же, как в нашем мире соблюдается эдикт о дуэлях. Значит, ничто не помешает нам отправиться в мир будущего и выбить из этой дамочки всю дурь! — Леон, может, не надо? — Анжелика испуганно схватила его за рукав. — Мне ужасно жаль, что тебе пришлось это прочитать, это жуткая гадость... — Тебе-то повезло, про тебя там полстрочки, — огрызнулся брат, высвобождаясь. — Тебя единственную не коснулась эта грязь. — А я не хочу быть единственной! — Анжелика топнула ножкой. — Это несправедливо! Если уж всех наказывать, то и меня вместе с вами! — Вот уж нет! — прогудел Портос. — Чует моё сердце, я не выдержу, если прочитаю, как бью мою дорогую дочурку ремнём! Я тогда сам отправлюсь в этот ваш мир будущего, и этой дамочке точно не поздоровится! — Нельзя! — теперь Анжелика схватила за рукав его. Портос осторожно высвободился и приобнял дочь. — Прошу помнить, что написала это всё-таки женщина, а на женщин мы руку не поднимаем, — откашлявшись, заметил Арамис. — Что-то в случае с миледи Винтер вас это не остановило, — сухо ответил Леон. Он уже поднялся с места, накинул зашитый сестрой плащ и теперь разыскивал свою шпагу. — Казнь миледи была большой ошибкой, за которую я корю себя день и ночь! — вскинулся Атос. — Но сейчас речь идёт совсем не о том! — Кому как, — Леон стиснул зубы. — Это же не вас, граф, выставили толстым мальчишкой, который сперва лезет в неприятности, а потом рыдает, когда его наказывают! — А ты не лез? — недоверчиво спросила Анжелика, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Лез. И меня наказывали. Но я, чёрт возьми, держался стойко и не плакал! — Успокойтесь, Леон, мы все вам верим, — Жаклин тоже поднялась с места. — Но если вы отправляетесь на Перекрёсток, я с вами. — Будете мстить за мою поруганную честь? — криво усмехнулся он, наконец-то найдя свою шпагу и прицепляя её к поясу. — Буду мстить за себя, своих друзей и своего отца, — она обернулась на д’Артаньяна — тот кивнул, не сводя с лежащих на столе бумаг тяжёлого взгляда. — Ты знаешь, Жаклин, в любом другом случае я бы отправился с тобой. Но я и впрямь не могу поднять руку на женщину — Атос прав, история с миледи больно ударила по всем нам. Ты — другое дело, ты сама женщина... — Именно! — она чуть крепче сжала эфес шпаги. — Кстати, Леон, я заглянула в истории о других мирах... Там и вашему другу досталось! — Какому другу? — Леон замер на полпути к двери. — Рыжему Рональду Уизли. И его сестре Джиневре. Эта особь назвала Рональда тупоголовым и заявила, что Уизли нужны были от Гарри... Гарри же, так зовут их Выжившего? Словом, от Гарри им якобы нужны были только деньги. — Какая гнусная клевета! — Леон тоже стиснул эфес и скрипнул зубами. — Теперь у меня нет выбора — я должен отправиться с вами и отомстить за Рона и его сестру. Рональд, насколько я его знаю, вполне неглупый парень, хоть и вспыльчивый, а уж Джиневра... никто не смеет ранить Джиневру! — Решено. Друзья, вы идёте с нами? — Жаклин окинула взглядом остальных детей мушкетёров. — Я не могу, — решительно заявила Анжелика. — Я слишком милосердна для этого, я не выдержу. Постойте, вы же не собираетесь протыкать эту женщину шпагой? — вдруг всполошилась она. — Или делать что-то... неподобающее? — Нет, не собираюсь, — помедлив, ответил Леон. — Пусть даже она этого и заслуживает. Но я не насильник и не убиваю людей за то, что они написали пару-тройку плохих строк обо мне. Пару-тройку тысяч строк, — его губы искривились, словно он пытался сдержать рвущуюся наружу боль. — Я тоже обойдусь без шпаги. Полагаю, ветви орешника, растущей под окном, или моего ремешка вполне хватит, — заявила Жаклин. — Рауль, Анри, вы остаётесь? — Меня тоже учили не бить женщин, — произнёс Рауль. — Кроме того, вам понадобится прикрытие в случае, если вы нарушите все мыслимые и немыслимые законы Перекрёстка. — Этим мы сейчас и займёмся — будем готовить вам алиби! — подхватил Анри. Леон окинул их взглядом и коротко кивнул, Жаклин вскинула вверх сжатый кулак. Затем оба развернулись и скрылись за дверью гостиной. Им не требовались ни быстрые кони, ни повозки — ближайший проход на Перекрёсток размещался прямо в саду Атоса, в дупле большого дуба. Дождь за окном наконец-то замолк, и наступила невероятная удушающая тишина.              

***

       Они вернулись где-то через полчаса. К тому времени проклятые листы уже были все до одного сожжены в пламени камина, вино почти допито, а отцы-мушкетёры и Рауль с Анри и Анжеликой успели известись от беспокойства. Леон и Жаклин возникли на пороге гостиной, отряхнули мокрые плащи и прошагали внутрь, роняя на ковёр влажные комья земли. Капитан был мрачен и смотрел в пол, девушка же вся светилась от какой-то злобной радости и удовлетворённой мести. — Мы никого не убили, — быстро сказала она, поймав встревоженные взгляды. — И даже никому не сломали пальцы. Но сидеть эта Элизабет, или как там её на самом деле, ещё долго не сможет. Она получила то, что так долго описывала в своих «фанфиках» — получила сполна. Мой верный мушкетёрский ремешок здорово мне помог! — она поцеловала светло-кремовый, в цвет её сапожек, ремень, который крепко сжимала в руке. — Я не мастерица слова и не буду описывать «упитанные подрумяненные булочки», но её зад, когда мы уходили, выглядел... не очень хорошо. — Я в этом не участвовал, Жаклин справилась сама, — Леон отбросил шпагу в угол, прошагал к камину и с усталым видом упал в кресло возле него. — Но я потратил немало сил, чтобы уничтожить её... аппарат, с помощью которого она писала то, что писала. — Надеюсь, если она и возьмётся за перо... то есть за клавиатуру, то нескоро! — радостно подхватила Жаклин. — А если и возьмётся, то не будет писать такой ерунды. Я это и сказала ей, когда всё закончилось: обняла её, трясущуюся и плачущую, погладила по голове и прошептала на ухо: «Я вас очень люблю и сделала это ради вашего же блага. Просто не надо писать таких глупых вещей». — Люди не меняются, — покачал головой Атос. — А от порки становятся только озлобленнее. Впрочем, поделом ей. Пусть проверит на своём опыте настолько хорош метод «ремня и обнимашек». Может, порка послужит ей хорошим уроком, раз уж других она не понимает... — В следующий раз, когда отправлюсь на Перекрёсток, попрошу поискать «фанфики» про меня, — проговорил Леон, утомлённо вытягивая ноги перед камином. — Всё-таки интересно узнать, что там такое написали про меня и де Круаль...