в отражениях тлеющих душ

Мин Юнги никогда не был любим, и любви он не знал. Родители показали ему, что есть в этом мире жестокость, безразличие и прожигающая внутренности ненависть. Небо могло горячо клясться в том, что лишь из этих грязных чувств и состоял его нелюбимый отпрыск по фамилии Мин. Но сырая, кишащая червями Земля, по которой изо дня в день Юнги был вынужден шагать, разглядела в его сердце нечто более ужасное и отвратительное. И содрогалась изо дня в день она от страха, и молила об избавлении, вот только надрывных криков ее никто не слышал.        Казалось бы, жажда любви не может быть столь порочной, какой ее увидела Земля. Но в том было что-то неправильное, дробящее кости и гадко причмокивающее. Оно испачкало свои потрескавшиеся губы в крови чресел человеческих и теперь подрагивало от вожделения. Ему нужно больше. Еще больше.        В свои неполные двадцать лет Юнги поступил в архитектурное училище. Нельзя сказать, что он учился, скорее был подвешен на прочной веревке в многочисленных бумажках, заверяющих его, как студента. Шершавую петлю заботливо обвязали вокруг бледной шейки родители. Однако табурет под ногами Мин раскачивал сам с завидным старанием, мечтая как можно скорее окунуться в завораживающий Бездонный Омут, пустивший свои каналы словно липкую паутину меж двух сестер. То были жестокая Жизнь и милая притягательная Смерть. Сколько себя помнил, Юнги гнался за сестрицей богиней Мореной, но та ни разу не изъявила желания быть пойманной. Словно глупые белки носились они по кругу, и каждый раз Смерть оказывалась на шаг впереди и одновременно дышала в спину. Она была повсюду. Но не было ее лишь в том самом сжираемом дрожью теле, молящем о сладкой истоме.        Все изменилось, когда невыносимый шум мыслей Мина был однажды грубо прерван чужим голосом. Тот словно мед разливался в ушах. Еще одна вязкая капля и быть ему похороненной молчаливой куклой, вылитой из блаженной патоки. Юнги с трудом развеял туман, застилавший глаза, чтобы взглянуть на того, чьими устами была разлита эта до боли приторная сласть. Уставившись тогда на человека перед ним, Мин не осознавал простой истины. Теперь вынужден он будет отдаться торжественному погребению в жидком янтаре, возомнившем себя вдруг медом. Клетка захлопнулась. Игра началась.        – Ты Мин Юнги, верно? – неужто голос лился не из этих горящих праведным светом глаз, – Прости, если отвлекаю тебя. Я только хотел спросить, не будешь ли ты против выполнить наше задание с практики вместе со мной.        В тот роковой день Мин будто впервые разглядел перед собой человека. Не в силах вымолвить ни слова, он лишь смотрел во все глаза на парня, мнущегося перед его партой. Тот смешно тараторил, стараясь скрыть волнение. А слова, срывающиеся с его медовых уст, словно не имели конца и края.        – Я бы и сам сделал, но, ты же знаешь, обязательно нужно работать вдвоем. Странное, на самом деле, условие для индивидуального проекта, ты так не считаешь? – коротким смешком паренек поставил запятую в своем монологе, – Я даже не заметил, как все тут же разбились по парам! Стоило мне моргнуть, представляешь.        Когда из болтливого одногруппника перестали бесконтрольно вылетать слова, Юнги уж было решил, что на этом всё. Но секундной передышки этому парню хватило с головой, и он в очередной раз соскочил с одной мысли на другую, неожиданно активно замахав руками.        – Ты не подумай! Я подошел к тебе, не потому что считал, что у тебя наверняка нет пары. С чего бы мне вообще так думать? Просто ты так отчужденно ото всех сидел, вот я и решил, что может быть ты еще ни с кем не говорил о задании. Если не хочешь выполнять его со мной, ничего страшного, я договорюсь с преподавателем.        – А теперь остановись.        В конце концов Мину удалось прервать этот нескончаемый поток чужих мыслей, без какой-либо фильтрации выпускаемых наружу.        – Как я должен тебе ответить, если ты болтаешь без умолку?        – П-прости! Я даже не подумал…        – Эй, зачем раскланялся? Кто я по-твоему? Выдохни. Как твое имя?        – Пак Чимин, – и снова неловкий наклон торса вперед, остановленный прежде, чем Юнги вновь бы нахмурился.        – Пак Чимин, – медленно проговорил Мин, разглядывая парня, как забавного зверька.        В тот миг мог ли он предположить, чем обернется эта странная беседа и его согласие работать вместе. Разумеется, не мог. Люди лишь жалкие букашки по сравнению с величием этого распадающегося на острые осколки Мира. Люди не всесильны. Но Юнги всегда ощущал себя таковым. Что есть суть подчинение? С самого первого дня на Земле он знал – это то, что ему подвластно, это то, что он воссоздал из своих костей, явив Миру истинные боль и ужас.        Пак Чимин стал зависимостью Мина, его привычкой и величайшим гнетом. Когда тот впервые предстал перед Юнги, окруженный чем-то сродни божественному свечению, годами молчащее сердце разинуло десятки своих уродливых ртов. Небеса, закрывая глаза, отворачивались, пуская все на самотек, а Земля все сотрясалась в рыданиях, оглушенная воплями и стонами гниющих гортаней. Как бы ей хотелось уйти из-под ног пробуждающегося чудовища, но то упрямо цеплялось когтями за девственную почву.        Нелепое учебное задание, ставшее местом соприкосновения двух Душ и точкой невозврата в их истории, не потребовало много времени на выполнение. На протяжении недели, изо дня в день, они встречались в общажных комнатах друг друга. Милая улыбка и звонкий смех Чимина распространялись невиданным ранее теплом вокруг окоченевших от могильного холода чресел Мина. Расплавленный янтарь начал свое движение. В каждом вдохе нового друга Юнги подмечал сладострастие. Легкие заполнялись древесной смолой, тягучей, тошнотворной от смешения с чужим разлагающимся органом.        Юнги осознавал свою одержимость человеком и понимал: Пак ощущает то же самое по отношению к нему. То была неоспоримая истина, что была главнее даже устройства Мира. Мира, жалкого и ползущего по петелькам и иголкам словно таракан.       

***

Пасмурный день предстал городу, облачившись в сырую разорванную тряпку, затронутую скверной. Широкие улицы превращались в узкие улочки, ускользая от разрастающейся по ним коррозии. Но как бы они не сжимались, поверхность и все их нутро уже проросли цветами распада, что затронули даже умы людей.        – Прекращай, Тэ! Что ты заладил одно и то же? – чистый, будто родниковая вода, голос Чимина своим звоном разрезал промозглость комнаты, – Я тебе клянусь, не могу больше это слушать.        – До чего же ты упрямый, а. Не отворачивайся сейчас, послушай. Этот твой Юнги мне совсем не нравится. У него явно не все дома! Видел, как он на тебя смотрит? Это же какой-то больной взгляд, – Тэхен хмуро продолжал гнуть свою линию, дергая Пака за плечо, – Этот Мин, что ты в нем нашел, раз так ослеп? Он ненормальный, понимаешь? Чокнутый в край!        – Долго ты еще собираешься синонимы к слову «больной» подбирать? Я уже понял, что твой словарный запас хорош. Ты можешь остановиться. И он не мой Мин. Меня мало волнует, что ты о нем думаешь. Он мой друг. А от друзей не отворачиваются.        – А от меня то ты чего тогда отвернулся, дружище? Ты понял все, кроме того, что я пытаюсь до тебя донести! У меня чуйка на людей божественная, ты же в курсе, – не обратив внимания на саркастический смешок, Тэхен затряс Пака еще сильнее, чем прежде. В звучном голосе прибавилось истерических ноток, – Малыш Чимин-и, почему ты не слушаешь меня? Я тебе говорю, в нем точно есть что-то странное. Смотри! Смотри! Я даже мурашками покрылся, как подумал об этом.        – А ты попробуй окно закрывать.        – Не упрямься же! Не нужно тебе никуда с ним идти.        Бесполезные слова, точно выброшенные из воды рыбы, не возымели никакого эффекта и теперь бились в предсмертных конвульсиях на берегу. Песок больно царапал, пуская кровь. Из ран полз багровый янтарь.        Чимин упрямо хмурился, все отворачиваясь от щенячьих глаз, умоляющих быть услышанными. Да, мысли его часто путались, но именно сейчас он был уверен: Юнги не плохой человек. Он понят другими не был и защиту нашел лишь в том, чтобы закрыться ото всех. Спрятаться в себе словно в твердеющем коконе, сотканном из молчания. Пак надеялся по одному, аккуратно снимать эти белесые волокна, заглянуть внутрь и разглядеть, что же там на самом деле прячется, трясясь от страха.        – Не ходи, Чимин-и, прошу тебя! Он мне не нравится, не нравится! Конченый психопат никому не может нравиться.        Сбивчиво крича, Тэхен больше не сдерживался ни в формулировках, ни в действиях. Обхватив Пака в плотное кольцо рук и состроив самую что ни на есть горестную гримасу, он навалился на него всем весом.        – Это кто тут еще психопат конченый, Тэхен? Отпусти, раздавишь! Останешься без меня и будешь плакать. Я с того света тебя утешать не попрусь. Слезь! Движение и жизнь будто бы существовали только в пределах этой комнаты, кружились вокруг этих двоих сферическим светом. Но что же там, за дверью? Тянулись пустые коридоры вдаль, обрывались клубящейся тревожной темнотой. Перешептывались покрытые вековыми слоями паутины стены. И сотни глаз трещинок следили за редкими гостями, что навещали их мертвенно хладные покои. Чистых сердцем они вовсе не почтительно пропускали пройти мимо, но сжирали до костей этих мерзких святош, взращивая все новые органы глухим стенам. Каждая трещина хранила в себе безобразные вопли обглоданных тел.        Но бывали здесь и те, кого боялись даже сами коридоры. Старые половицы надсадно скрипели, прогибаясь вниз, подальше от ступающих по ним ног. Из ступней тех лился раскаленный янтарь. Оставлял гнойные ожоги. Агония дощатых полов достигла своего пика, когда чернеющий силуэт застыл на месте, уставившись на одну из льнувших к стенам дверок. Пыль взметнулась вверх, клубясь вокруг этой странной тени человека. Но как ни старалась она разглядеть предмет его интереса, так ничего и не увидела кроме обшарпанной трухлявой двери.        Проем нехотя приоткрылся, поддавшись натиску чужих рук. Свет, льющийся из скромной комнатушки, поглотил в себя тот пугающий обугленными костями силуэт. Коридор преобразился: пропали глаза, следящие за каждым шагом, пропали шепотки за спиной. А может быть они лишь спрятались в мрачные тени, скопившиеся в углах.        – Юнги! Уже здесь? Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть, – выделив последнюю фразу, Чимин бросил многозначительный взгляд на Тэхена, – За временем не уследил, прости. Долго же ты, наверное, ждал, раз дошел до самой комнаты.        – Ничего страшного.        Юну было все равно, что говорит или делает этот неловкий сгусток света. Ему было достаточно просто наблюдать за ним, чтобы чувствовать себя лучше. Наверное, счастье его возможно лишь только рядом с Чимином. Пусть он неловко смеется и почесывает нос, пусть говорит без умолку, а потом долго и громко извиняется за свою болтливость. Все эти фрагменты и собирали благоденствие. Возжелавший вечного слияния с другой Душой наполнил легкие свои вязким янтарем до краев.        – Пойдем? – Мин сделал шаг в сторону, жестом приглашая Чимина к выходу из комнаты.        – Уже бегу! – Пак радостно сорвался с места и бросил последний взгляд на закатившего глаза Тэхена, – До завтра, Тэ, не скучай.        – Не стану, будь уверен.        Услышав, как недовольно бурчит Тэхен за спиной, Чимин лишь хмыкнул себе под нос и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Коридор встретил парней назойливо мигающей лампочкой. Та, словно муха, раздражающе мельтешила перед глазами, норовя заползти в уши и рот, расплодить внутри свое мерзкое потомство.        Юнги разглядывал Чимина так, будто видел его впервые, подмечал для себя все новые детали. Особенно ему нравилось, как под этим мигающим светом переливаются золотистые пряди волос. Словно поля пшеницы они пленили случайных зрителей невиданным ранее зрелищем. Мин хотел бы потеряться во ржи, остаться единственным имеющим право на ее созерцание.        Поймав на себе прожигающий взгляд чужих глаз, Чимин неловко почесал нос, чем вызвал новую бурю в сердце человека, набравшего и без того уже огромный букет из податливых колосьев.        Невольно Пак вспомнил, как отчаянно Тэхен пытался «вразумить» его, обратить внимание на глаза, на сжигающие взгляды. Были ли они пойманы таковыми случайно? Он быстро отогнал подобные мысли прочь. Да, иногда действительно становилось жутко под этим пристально изучающим его оком. Но он не видел злого умысла в глазах напротив и не собирался собственноручно его рисовать, поддавшись чужим умозаключениям.        Зашагав вперед по коридору, Чимин повернулся к Юнги и заговорил первым, чем полностью оправдал все ожидания Мина.        – Ну, так что, – хрипотца в голосе сделала свое дело, заставив Пака чувствовать себя неловко. Быстро прочистив горло, Чимин договорил, – Куда ты хотел меня отвести?        – О, я хотел показать тебе действительно красивое местечко, но, к сожалению, дождь как обычно расстраивает все планы.        – Дождь? – Чимин выглянул в ближайшее окно, – А я даже и не заметил. В такую погоду и правда не погуляешь.        – Не беспокойся. Я бы не явился к тебе без запасного плана.        – Ты действительно предусмотрительный, Юн, порадуй меня.        – В дождливые вечера очень важно создать уют. Поэтому я решил, здорово будет посидеть у меня. Посмотрим фильм, поужинаем. Что скажешь?        – А ты знаешь толк в хорошем отдыхе, да? Рад буду составить тебе компанию. Тогда идем в твою комнату?        – Нет, в квартиру. Все-таки общага не предназначена для тихих вечеров.        – Ты прав, – рассмеялся Чимин, – слышал, наверное, как вчера парни со второго этажа отдохнули. О, это было воистину феерично. Но ты не говорил, что у тебя есть квартира. Почему живешь в общаге, как обычный смертный?        – Квартиру купили родители, чтобы я ни на что не отвлекался от учебного процесса. Но я редко там бываю. Слишком тихо.        – Тогда я считаю своим долгом ни секунды не дать тебе слушать тишину.        – Я знаю, что ты с этим справишься как никто другой.

***

Тишина была не единственной, вкушающей сладкий церебрум, распятый в черепной коробке Мина. Дурманящий янтарь лился из зеркал сводящим с ума шепотом. Стоило остаться наедине со своими отражениями, как они тут же атаковали сознание, путали его, туманили. Юнги отворачивался, закрывал уши, рот, но те все равно проникали в самое нутро, ползали по влажным стенкам желудка, вызывая сильнейшие приступы рвоты.        Этим вечером зеркала молчали. Лишь прислушивались к завываниям ветра и дождя за окном, украдкой поглядывали на чужого в этом доме человека. Тот занял их место и не давал проронить ни слова.        – Чимин, сегодня, когда я пришел за тобой, ты не заметил дождя. Тэхен такой интересный собеседник?        – Ты все слышал? – одного взгляда на Юнги хватило, чтобы это понять.        – Я не подслушивал. Тэхен слишком громкий. Будет странно, если весь этаж примется клясться в том, что не слышал вашего разговора.        – Не злись на него, Юн. Он не хотел сказать ничего такого.        – Уверен? Я его желание выставить меня больным психопатом если бы не слышал, то точно бы через стенку почувствовал.        – Прости его. Глупый Тэ волнуется обо мне. Считает, что я слишком добрый и неразборчив в людях, вечно стремится опекать. Я не верю в то, что он болтает о тебе! Тэ не общался с тобой и совсем ничего о тебе не знает. На самом деле он отличный парень. Уверен, вы еще подружитесь, и мы вместе посмеемся над этим.        – А я отличный парень, Чимин?        – Конечно, и ты тоже! Я рад, что познакомился с вами двумя.        – А кто тебе ближе, скажи.        – Что?        – Я, – Юнги со всей серьезностью заглянул в глаза Пака, – или Тэхен?        Напряженное молчание мигом заполнило комнату. Спящие до этого тени приподняли свои плешивые головки, наблюдая за развернувшейся картиной. Сердце Чимина пропустило удар. Что-то перекрыло кислород, не давая вдохнуть как раньше. Стены, пол и потолки внезапно сдавили его голову, обещая долгую мигрень. Он с опаской вглядывался в ставшие в миг чужими глаза в поисках ответа.        – Конечно, мама.        Пак натянуто улыбался, а взгляд его прыгал с одной вещи на другую, стараясь зацепиться хотя бы за одну, как утопающий искал бы спасательный круг. Юнги видел его напряжение. Видел, как роятся мысли в светлой головке. Он чувствовал, что может слышать их. Знает, о чем думает Чимин. Слишком тихо, не разобрать. Нужно только подойти ближе. Наклониться к мягкому личику. Прислониться к чужому рту. Оттуда звук громче. Эхо создает многоголосие.        – Ты забавный, Чимин-и, – тихо рассмеялся Юн, – не смотри на меня так, я же пошутил.        – Надеюсь, тебе уже говорили о том, что у тебя странное чувство юмора. Если это была лучшая шутка в твоем арсенале, пожалуйста, больше ни с кем не шути ее. Прибереги до лучших времен.        – До лучших времен?        – Именно. Хоть я и сомневаюсь, что такие времена вообще когда-либо наступят, храни ее под замком и семью печатями, Юнги. Может однажды она и пригодится. Хулиганов отпугнуть или что-то вроде того.        Напряжение спало, и лампочка вновь заливала комнату теплым светом. Но несмотря на то что Юнги отшутился, Чимин ощущал легкое беспокойство. Оно было бессознательным, не поддавалось контролю разума и существовало теперь само по себе. Пускало корни сквозь трясущиеся органы, рассыпало все новые семена, поглаживало пробивающиеся ростки тревоги. Пак следил за тем, как Юнги не спеша убирает со стола посуду, стряхивает остатки еды в мусорный пакет. Каждое его движение было четко выверенным, как если бы тот был роботом. Ничего лишнего. Быть может, чувство это осталось осадком внутри после странного разговора, но теперь, глядя на все того же Юна, Чимин не мог себя понять. Ему было не по себе. Стены давили. Воздух в комнате вмиг лишился кислорода, оставляя чернеющим легким один только углекислый газ на закуску.        В этих глазах действительно поселилось что-то гнетущее. Или же они всегда хранили в себе пагубное инородное тело? А Пак попросту этого не замечал, будучи слепым котенком. Ластился к незнакомцу, оказавшимся вдруг живодером.        – Останешься на ночь? – Чимин вздрогнул, когда поток его мыслей был прерван неожиданным вопросом, – Дождь все не заканчивается. Да и на улице уже совсем стемнело. Не хочу, чтобы ты промок или потерялся.        – Ох, только если я тебя никак не побеспокою своим присутствием!        – Ты не можешь меня побеспокоить, – улыбнулся Юнги, – Если ты уйдешь, здесь станет тихо.        Громко? – издевались зеркала.        – Поспишь в моей кровати, – продолжил Мин и бросил короткий взгляд на свое отражение, сведя брови к переносице.        – А ты?        – Лягу на диване.        – Не хочу доставлять тебе неудобства, Юн. Давай я на диване расположусь, а ты иди в спальню.        Чимин переминался с ноги на ногу. Ему всегда было крайне неудобно в подобных ситуациях. Он стыдился принимать от человека его стремление поделиться лучшим, выбирая худшее для себя же. Паку казалось, согласись он, его точно примутся обвинять в наглости.        – Это не обсуждается. Гостям все самое лучшее. В конце концов, я хочу, чтобы у тебя остались только приятные воспоминания об этом вечере.        – Но…        – Дай мне побыть гостеприимным хоть раз в жизни, Пак Чимин, – Юнги рассмеялся, глядя на сомневающегося одногруппника. Он был прекрасен. Совершенен. Чист и непорочен.        – Если ты так настаиваешь.        Предугадав движение, Мин с улыбкой наблюдал за тем, как Чимин почесал нос и теперь смешно проверял мягкость дивана. Он что-то говорил, но Юнги больше не слушал. Только лишь следил за тем, как двигаются чужие губы, выпуская слова, как хлопают мягкие перышки ресниц, отбрасывая тени на алеющие щеки. Словно прекрасная фарфоровая кукла. Разобьется от одного лишь прикосновения незнающих грубых рук. Но Юнги знал. Юнги мог касаться. Он один. И никто больше на всем белом свете.

***

Ночь обволакивала спящий город, проникала в каждую щель, заполняла молчащие дома. Дарила умиротворение. Его было достаточно, для того чтобы раствориться в сердцах миллионов людей. Не хватало лишь одному. Призрак, явивший себя под покровом темноты, не мог найти своего спокойствия в дарах Ночи. Сколько бы та ни вручала Юнги самых разных подношений, ему всегда этого было мало. Мин всегда требовал больше, чем ему готовы были дать. Ненасытность ядом распространялась по телу, с годами застывая толстой коркой. Но в этой тьме она наконец притупилась, взирая свысока на подлинный венец творения.        Приоткрытое окно запускало в комнату свежий ветерок, гуляющий по комнате. Тюлевые занавески кружились с ним в танце. В кровати тихо посапывал человек. Мягкое одеяло струилось по телу, очерчивая изгибы. Чимин был исполнен Божественного очарования в своем безмолвии.        Так же, как и в своем неведении.        Юнги не знал, сколько он простоял над постелью недвижимой статуей. Время было не важно. Та ночь казалась ему одновременно тянущейся вечностью и кратким мигом в блаженной неге. Мин вслушивался в размеренное дыхание Чимина, улыбаясь, когда тот смешно морщился. Веселой игрой стало раз в полчаса касаться чужого лица, чтобы парень, снова недовольно нахмурившись, потянулся почесать потревоженное место. По прямому стану Юнги струился жар, волнами приливая к паху. Пак Чимин по сути своей был прелестен. Пак Чимин в домашней одежде Мина был богоподобен. Юн словно в бреду цеплял каждую деталь. Его комната, его колыбель, его одеяние. Его Чимин.        По всей комнате сгущались тени, но не было их у кровати. Здесь было светло как днем. Морок не имел силы поглотить его Пак Чимина. Не было у Морока власти отвратить Юнги от дурманящего сердце сияния.        Фигура безжизненно застыла посреди комнаты, вбирая в легкие чужое дыхание. То обещало Мину слить две Души воедино. Самым главным условием в этом ритуале был неразрывный зрительный контакт. Одни широко распахнутые глазенки напротив беспечно скрытых белоснежными веками. Не отворачивайся. Смотри внимательно, как меняется лицо под долгим взглядом. Как темнота Ночи меняется с ликом Божественным местами. Оно растекается в пространстве, приобретая все новые пугающие формы. Контур становится толще. Глазные впадины углубляются и теряются в черепе, оставляя лишь две зияющие дыры. Метаморфозы стали результатом ритуала. Ритуала не на крови, но на сокрытом в сердцах янтаре. Две Души пришли в движение, объявляя союз во всеуслышание.        Раннее утро встретило Чимина пробивающимися сквозь тюль приятными лучами солнца. Те игриво щекотали его и все прыгали вокруг. Просыпаться впервые за долгое время в чужой комнате казалось странным. Словно ты еще во сне. Пробежаться глазами по стенам и мебели вокруг, вспомнить вчерашний день и расположение вещей до погружения в дрему. Нереальность происходящего отступает.        Юнги негромко говорил с кем-то по телефону, когда Чимин, сонно потирая глаза, поплелся из спальни в поисках друга. На столе рядышком друг с другом расположились две одинаковые кружки, а на фоне шумел чайник. Наверное, Мин как раз собирался идти будить его. Заметив Чимина, подошедшего со спины, он быстро закончил телефонный разговор.        – Доброе утро. Как спалось?        – Доброе утро, – зевая и потирая слезящиеся глаза, Пак сладко потянулся, – У тебя прекрасная кровать, Юн. Многое теряешь, ночуя в общаге на наших каменных койках. Спал прекрасно, будто бы на облачке.        – Рад, что ты хорошо поспал. Садись, выпей со мной кофе и беги на пары. Я как раз собирался будить тебя. Надеялся увидеть твое сонное лицо. Не знал, что ты такая ранняя пташка.        – Последний раз, когда меня будил Тэхен, я врезал ему по уху, да так, что он потом еще несколько дней ходил и за него хватался. Так что думаю, тебе повезло, что я проснулся раньше, чем ты подошел ко мне, – пробормотал Чимин, привычно почесав нос и сев за стол, потянулся за кружкой, – С кем ты говорил?        – Звонили по учебе из деканата. Не донес им какие-то документы. Ничего важного.        Все оставшееся время Юнги с мягкой улыбкой наблюдал за тем, как Пак, мило обхватив кружку двумя руками, не спеша потягивает свой кофе. Он ловил каждый момент, проведенный в обществе предмета своего обожания. Тепло, распространяющееся по телу, было вовсе не заслугой горячего напитка. Чимин дарил легкость. Покой струился в его молчании. Утешение таилось в его словах. Юнги ловил каждое.        Коридор хранил в себе остатки Ночи. Укромное место предпочитало сумрак ярким солнечным лучам. Второпях Чимин проверял свою сумку, не забыл ли он чего в спешке. У него никогда не было проблем с ощущением хода времени, но утренний кофе каждый раз предательски его обманывал.        – Вроде все взял, – Пак бормотал себе под нос, но продолжал нервно перебирать вещи.        – Ты проверил как минимум три раза, Чимин-и, думаю, ты точно ничего не забыл, – с коротким смешком проговорил Юнги.        Мин стоял у стены, прильнув к ней плечом. Несмотря на внешнее спокойствие, сердце его гулко билось в ушах, грозясь разорвать слабую грудную клетку. Учащенное дыхание, покрасневшие уголки глаз и подрагивающие кончики пальцев выдавали тщательно скрываемое волнение.        В четвертый раз удостоверившись в том, что ничего не потерялось в чужом доме, Чимин наконец облегченно выдохнул и, разогнувшись, коснулся дверной ручки, готовясь к выходу.        – Спасибо, что приютил на ночь, Юн! Буду чаще заглядывать, так, глядишь, и высыпаться начну.        – В любое время. Двери моего дома всегда открыты для тебя. И в общаге ко мне заглядывай. Там нет такой шикарной кровати, как здесь, но, думаю, и там можно найти что-то, что тебе приглянется.        – Я знаю, что ты намекаешь на себя, – с улыбкой пропел Чимин, – Жди в гости! И, пожалуйста, не думай, что я с тобой только из-за кровати.        – Ни в коем случае, – произнес Юнги, поймав эту шутливую серьезность Пака.        Шаг вперед. Сердце пропустило удар. Улыбка, живущая на устах Чимина, покоряет, гоняет кровь по венам, трогает струны Души, играя лучшую свою мелодию. Глаза сверкают волшебными драгоценными камнями. Пак непонимающе следит за тем, как Юн в пару шагов приближается к нему. И внезапно заключает в объятия. Чимин широко распахивает глаза, забыв выпустить воздух, что проник в легкие секундой ранее. Сердце замирает на миг, а затем пускается в болезненно быстрый пляс. Его никогда еще не обнимали вот так. Словно боялись сломать. Ладони Мина едва касались чужого теплого тела. Но там, где они бережно дарили прикосновения, разрастались цветочные поляны.        Замешательство уступило нежности. Чимин обнимает в ответ, невольно расплываясь в улыбке. В тот момент он никак не мог разобраться в себе и в том, что чувствует. Юнги был его другом, но эти объятия не были похожи на чьи-либо еще. Они дарили покой, которого, как оказалось, Пак никогда не знал. Лед двинулся. И Чимин был несказанно рад тому, что именно он оказался первым, кто смог растопить эту неприступную на первый взгляд холодную крепость.        – Все, иди же, – нехотя отрываясь от столь притягательного чужого тепла, Юнги прячет взгляд бегающих глаз, – Иначе я запру тебя здесь и никогда не отпущу.        – Даже так! – смеется Чимин, неловко проводя рукой по волосам. Сердце все колотится от странных ощущений, – Тогда я побегу, пока ты не превратился в страшного дракона из сказки.        – А если стану драконом, будешь моей принцессой?        На этот раз Чимин громко расхохотался, вытирая выступившие от смеха слезы. Он чувствовал себя по-настоящему счастливым сейчас. Юнги был то ли неисправимым романтиком, то ли обладал самым что ни на есть гениальным чувством юмора. Но Пака радовало и то, и другое. Подойдя к его парте в день их знакомства, Чимин и представить себе не мог, что спустя время он будет так смеяться в компании этого угрюмого словно грозовая туча одногруппника.        Весь оставшийся день на учебе Чимин провел в приподнятом настроении, все возвращаясь мыслями в тот крохотный коридор, хранивший в себе отныне теплое воспоминание, разделенное двумя людьми. Он витал в облаках и глупо улыбался до тех пор, пока не замечал того, как уголки его губ снова и снова ползут вверх. Чимин одергивал себя, скрывая радость в блестящих глазах. И так по кругу.        Тэхен не пришел на обед и пропустил несколько звонков. Наверняка опять играл до утра, а теперь отсыпается. Приготовившись в шутку отругать друга за десяток пропущенных, Пак распахнул дверь в комнату. Но Тэхена не оказалось и здесь.        – Обиделся что ли? – угрюмо пробормотал Чимин, набрав потеряшку еще пару раз, – Ушел неизвестно куда и теперь не отвечает. Очень умно, Ким Тэхен.        Чимин ждал. Часы тянулись неимоверно долго. Комната с одной пустующей кроватью подернулась дымкой сумрака. А в мыслях стали прорастать семена сомнений и тревоги. В конце концов Тэ никогда так не делал. Да, он часто обижался в силу своего вспыльчивого характера и тонкой душевной натуры. Но он же и был первым, кто забывал о ссоре. Что пошло не так в этот раз? Чимин так сильно задел его? Он обязательно должен извиниться в следующий раз, когда увидит его.        Тем вечером Ким Тэхен так и не объявился.

***

Из поколения в поколение люди всегда задавались одним и тем же вопросом: Можно ли повернуть время вспять? Остановить? Ускорить его ход? Управление привычной для всех нас хронологией дат и чисел действительно существует. Но оно не подчиняется таким жалким созданиям вроде людишек, паразитирующих Мир словно мерзкие тараканы. Все, что ни делается, все совершается исключительно ради своей собственной выгоды. Жалкой и ничтожной. И не было красоты в уродливых лицах, искаженных гримасами отчаяния. Время не обязано следовать чьим бы то ни было прихотям, как и не обязано задумываться о чувствах.        Секунды лениво растягивались в минуты. Минуты растекались липким пятном по поверхностям и сливались в часы. Часы поглощали все пространство, с садистским удовольствием то являя собой новые прошедшие впустую сутки, либо же откатывались назад. Умело сводили с ума.        Последние два дня Чимин находился будто бы в тумане. Нескончаемые звонки из учебной части, трясущиеся голоса родителей Тэхена, что подвергались пугающим метаморфозам в трубке телефона. Помехи измывались над каждым их словом, а звук становился все ниже до тех пор, пока не сравнялся бы с песнопениями Ада.        Тэхен не объявлялся вот уже двое суток, телефон был выключен в ночь первого дня. Промозглая тревога пробирала до костей, ковырялась в кишках тупым ножом, натирая орган до страшных гноящихся язв. Чимин позабыл об учебе. Лишь сидел в их комнате, впираясь немигающим взглядом в молчащий телефон. Он ждал любых новостей, которые могли бы пролить свет на местонахождение друга. Но Мир погрузился в гробовую тишину. Чимин верил в то, что все обойдется. Глупый Тэ никогда не влипал в большие неприятности. Он этого попросту не умел. Любая ситуация, какой бы она ни была плохой, превращалась в шутку, стоило Ким Тэхену только сунуть туда свой нос. Но слепая вера постоянно перебивалась бесконтрольным шумом самых мрачных мыслей. Все вокруг будто бы замерло. До крайности пасмурная погода все нагнетала. Пения птиц не было слышно уже давно. Парни со второго этажа не издавали ни звука. Все окружающее Чимина пространство замерло. Он плыл по этому болоту из разлагающихся тел, искал выход. Но трясина с каждым рывком только сильнее затягивала на глубину. Легкие вот-вот заполнятся отвратительным трупным ядом. Не вдохнуть. Захлебываться янтарем невыносимо больно.        К вечеру вторых суток Чимин понимал, что буквально сводит себя с ума. Лицо осунулось, а стенки желудка прилипали друг к другу, не получая и крошки пищи. Паку казалось, стоит ему только взглянуть на еду, как его незамедлительно вырвет. Тошнота и мигрень оказались самыми преданными спутниками, не отходившими от окоченевшего тела, прилипшего к кровати, ни на шаг.        Чимину необходимо было с кем-то поговорить. Сознание стремительно распадалось, сжираемое тревогой. Проложенные мыслями тропки поросли высокой травой и вели в одно и то же место. Ким Тэхен. Он бы выслушал и выдвинул самую безумную идею происходящего с безусловно счастливым финалом. И «предсказание» наверняка бы сбылось. Тэ всегда везло.        Красными от слез глазами Чимин отыскал телефон. Трясущиеся пальцы зависли над расплывающимся номером Юнги.        Гудок…        Первый, второй, третий. Чимин сбился со счета.        Молчание царило даже здесь.        Чимин швырнул телефон об пол и с отчаянным криком схватился за волосы. Хватка была столь сильной, что, казалось, он хочет выдрать их все, не оставив ни единого живого места на голове. Голос казался чужим, совсем ему не принадлежащим. Болезненный возглас донесся будто бы издалека, напоминая вой раненного животного. Из глаз бесконтрольно текли слезы, обжигая и без того раскрасневшееся лицо. Соль проникала под кожу, припекала ее изнутри. Сердце раздирали сомнения, когда Пак на шатающихся ногах поднялся с кровати и из последних сил поплелся к выходу из комнаты. Невыносимо было одно лишь нахождение здесь. Все казалось пустым и бессмысленным без его шумного соседа. Все напоминало о том, что Ким Тэхен объявлен без вести пропавшим.        Ноги сами понесли его к комнате Юнги. Сейчас хотелось упасть в его объятия и разрыдаться словно малое дите. Увидеть Мина было жизненно необходимо, как если бы тот являлся драгоценным кислородом в помещении, лишенном воздуха. Удостовериться в том, что все происходящее не плод его воображения. Казалось немыслимым даже существование Юна. Каких-то пару дней назад Чимин пребывал вне себя от счастья, заполучив внимание этого холодного парня. А теперь тот пропал. Подобно Тэхену. Окружающие его люди и предметы на глазах испарялись, оставляя после себя чернеющие пустоты.        В комнате Юна не оказалось. Аккуратно заправленная кровать давным-давно охладела. Голова раскалывалась. Тошнота все усиливалась. Сфокусировав взгляд, Пак не обнаружил кроссовок на подставке для обуви. Возможно ли, что Юнги все это время находился в своей квартире? Мысль эта подарила надежду. На то, чтобы задумываться о том, насколько вежливо будет заявиться в чужой дом без приглашения, попросту не хватало сил. Чимин тут же сорвался с места, позабыв обо всем. Телефон и ключи остались в замолчавшей комнате. Было совсем не до них.        Улица встретила промозглым холодом, пускающим мурашки по коже. В подворотнях утробно завывали ветра. Погода шептала возвращаться домой, не суля ничего хорошего редким прохожим. Всплеск воды. Чимин так торопился к знакомому дому, что не заметил перед собой большой лужи. Кеды напитались студеной влагой, теперь неприятно хлюпающей при каждом шаге. Пак недовольно поморщился, когда носок полностью вымок и прилип к ноге. Содрать его хотелось вместе с кожей.        Долго стоять перед дверью не хотелось, но что-то уже на протяжении нескольких минут останавливало Чимина. Тот застыл с занесенной над кнопкой звонка рукой. В подъезде было тихо. Единственным звуком, отдающимся впоследствии эху, было хлюпанье воды в ботинке. Откуда эта нерешительность? Пак боялся потревожить Юна или боялся не найти его ни здесь, ни где-либо еще. Как Тэхена. Глаза по новой заполнились слезами, размывая картинку. Чимин привычно завозился, вытирая соленые капли дождя Души его с лица. Но был ли от этого хоть какой-то толк, если истерика разыграется с новой силой прямо сейчас? Пока дверь не размылась окончательно предательской влагой, Чимин вдавил звонок, боясь не услышать ни звука за стенкой. Сердце гулко билось в груди, в ушах и по всему телу, заставляя то пульсировать огромным органом. Пальцы нервно схватились за край футболки, расплетая ткань по ниточкам.        За дверью послышались шаги. Приоткрывшийся на мгновение глазок. Щелчок в замочной скважине. Отворился проход, заскрипев.        – Чимин, ты… – Юнги широко распахнул глаза, наблюдая под своим порогом осунувшуюся бледную тень человека, что искрилась жизнью еще пару дней назад. Выглядел он так плохо, что еще один шаг, еще движение, и не останется ничего от хрупкого фарфорового тела.        – Юн, ты пустишь меня? – плечи Чимина уже во всю дрожали. Стоило ему только увидеть перед собой Мина, как тут же эмоции, которые, оказывается, до этого были под контролем, вырвались из заточения. Они стремились к разрушению. Чимин вслед за ними, – Пожалуйста.        – Иди ко мне, – заметив, как стремительно настрой Пака рухнул в Бездонный Омут Печали, Юнги наконец опомнился и быстрым движением притянул продрогшего парня к себе, заключая того в согревающие объятия.        Как и думал, Чимин разрыдался в ту же секунду. Стоило почувствовать опору, слабость бурной рекой разлилась по венам. Юнги аккуратно прикрыл за ними дверь и теперь мягко поглаживал трясущегося в его руках безутешного парня. Мин наслаждался этой сценой, чувствовал, что в нем нуждались. Сколько себя помнил, он был зависим от чужой слабости, вдыхал ее, как сильнейший наркотик. И сейчас он чувствовал себя властным делать, что вздумается с новой куклой, попавшейся на эту удочку. Юн утешал, но стремился к тому, чтобы человек страдал все больше, впадал в отчаяние и, не найдя лучших выходов, полз червяком в его загребущие руки.        – Ну же, Чимин-и, прекращай плакать, – податливое тельце в руках Мина продолжало дрожать, не слыша ничего вокруг. Ласковый шепот никак не мог пробиться сквозь толщу слез.        – Юн, – бормотало тельце хриплым голосом, совсем ослабевшем от переживаний, – Не отходи. Не отпускай, прошу. Не сейчас.        – Глупый, ну кто же тебя отпустит. Я не гоню.        – Мне страшно, Юн.        – Знаю.        Юнги тянет Чимина за собой, подарив тому очередное спасительное касание, пролетевшее птицей по золотому полю волос. Нежные локоны не любят отпускать от себя ни на шаг, манят. У Пака нет сил задумываться о том, куда и кем он движим сейчас. Он хочет поддаваться чужим и сильным рукам. Готов следовать за ними, куда угодно, лишь бы только они оставались рядом. Нет в его сердце готовности остаться одному против всех своих тревог. Чимину необходимы были решения, принятые кем-то другим вместо него.        Комната плыла перед глазами тенями. Окна, занавешенные тюлем, не пропускали достаточно света. Слепо следуя за Юнги, в какой-то момент Чимин ощутил под собой мягкую поверхность дивана. Мин пристроился рядом, совсем близко, так, что можно было разглядеть родинки на его лице, рисующие созвездия. Но было не до этого. Пелена перед глазами подобно занавескам пропускала лишь искаженные образы.        – Рассказывай, – рука Юна мягко провела по лицу Чимина, стирая дорожки горьких слез.        – Юн, – кое-как справившись со сдавившим горло комом, Пак пытался говорить, – Тэхен, он… Его нет вот уже два дня. Никто не знает, где он. Поиски ничего не дают. Его телефон выключен. Юн, мы с ним спорили. Когда виделись последний раз, мы спорили. Я не думал, что все так обернется. Что если в тот день он вышел из общаги, только потому что я не вернулся от тебя? Может быть он обиделся? Я ведь его даже не предупредил. Я мог хотя бы отправить сообщение. Что если это я виноват? Юн, что мне делать? Что мне делать, если виноват я?        – Тише, тише, – Юнги быстро притянул к себе снова сорвавшегося на плач парня, – Ты не виноват, слышишь? Так сложились обстоятельства. Ты не мог ничего знать. Забудь о Тэхене. Хотя бы этим вечером.        – Как я могу? Он мой лучший друг. Забыть о том, что Тэ непонятно где вот уже два дня?        – Ты лишь терзаешь себя этими мыслями, Чимин. Тебе нужен отдых.        – Юн, я…        – Больше ни слова. Я тебе обещаю, очень скоро он найдется. И слезами ты здесь не поможешь. Прекращай плакать.        Взгляд Юнги неумолимо менялся, пуская острые льдинки в чернеющие омуты глаз. Чимин не прекращал говорить о Тэхене, думать о нем. Это раздражало. Шептались зеркала, высокомерно взирая на представшую пред ними картину.        Обессиленное тело покоилось на плече Мина. Слезы высохли, новых больше не осталось. Разум туманом утекал между пальцев. Чимин не замечал ни странных взглядов Юна, ни шепотков за спиной. В голове роились мысли. Будь то пчелиный рой, Пак не удивился бы. Такими они были громкими. Одна перебивала другую.        – Наверное, ты прав, Юн, – утерев нос, тихо пробормотал Чимин и приподнялся из спасительных объятий, – Тэ совсем скоро найдется. Буду помогать поискам, как могу. Быть может, так дело пойдет быстрее. Незначительно, но все же.        – Правильно, Чимин-и.        – Я уговариваю себя, хотя сам не верю ни единому слову.        – Не верь своим словам. Верь моим. Я никогда не обману.        Чимин слабо улыбнулся, пытаясь перенять хоть капельку той уверенности, что жила в Юнги. Сердце болезненно сжималось, а лицо жгло от пролитых слез. Но теперь он не чувствовал себя всеми покинутым. Кровожадный Мир вновь спрятал свои страшные клыки в гнилой пасти. Юнги был рядом.        – Ты наверняка ничего не ел.        – Так заметно?        – Так слышно, – усмехнулся Юн, кивая головой на жалобно урчащий живот парня, – Я могу приготовить ужин для нас. Подождешь?        – Ох, конечно, – Пак смущенно накрыл рукой живот и теперь со всей признательностью глядел на Мина, – Спасибо тебе.        Юнги лишь кивнул, подарив Миру кроткую улыбку, и прошел на кухню. Звуки льющейся из крана воды, хлопки открывающихся шкафчиков и звон посуды умиротворяли. Чимин растянулся на диване, разглядывая потолок над собой. Он словно вернулся в родительский дом. Вот мама гремит на кухне, готовя что-то вкусное для сына, и Чимин уже не так одинок. Конечности тянуло приятной болью словно после длительного забега. В глазах не осталось слез. А в голове воцарилась пустота. Чимин слишком долго изводил себя. Поэтому теперь, оказавшись в мнимой безопасности, по телу разлилась усталость. То была смесь физического и морального истощения.        – Эй, – кто-то еле ощутимо поглаживал его плечо, – просыпайся, Чимин-и. Все готово.        – Еще пять минут, – сонное неразборчивое бормотание. Пак все еще спит, отвечая скорее на автомате. Он не вспомнит этих слов.        Юнги тихо прыснул в рукав, наблюдая за таким смешным спящим Чимином. Тот был словно котенок в глазах Мина. Все недовольно морщил влажный носик и подергивал хвостом.        – Все остынет и уже не будет таким вкусным, – Мина встретило молчание, – А я так старался для тебя. Не ценишь совсем.        Мягкое касание губ, разлившееся горячим янтарем по лбу, тут же откликнулось широко распахнувшимися глазенками. Чимин так и подскочил на диване, уставившись на хитро улыбнувшегося Юна.        – Т-ты чего?        – А как бы еще я тебя разбудил?        – Интересные у тебя способы, Юн.        – Зато ведь действенные.        – Всех так будишь? – Чимин смущенно глянул на Юнги из-под полуопущенных ресниц, потирая лоб.        – Только тебя, – улыбка не сходила с лица Мина, – Садись за стол.        Только сейчас до Чимина донесся приятный запах приготовленного с овощами мяса. На тарелках красовалась лоснящаяся лапша, так и призывавшая скорее вкусить ее. Юнги уже придвинул к себе блюдо, теперь разливая газированный напиток в бокалы со льдом.        – Садись, не стесняйся, – произнес Юнги, заметив, как Пак застыл на месте, разглядывая накрытый стол.        – Все выглядит таким вкусным, Юн, – с улыбкой пропел Чимин, плюхаясь на выдвинутый для него стул, – Не понимаю, почему ты поступил в архитектурный с такими талантами.        – Я не так часто готовлю. Считай этот ужин очередным исключением из правил специально для тебя.        Чимин склонился над своей тарелкой и, вобрав в легкие такой манящий аромат домашней еды, блаженно закатил глаза. Желудок, который последние сутки перебивался одной только пылью, болезненно взвыл в предвкушении яств. Вкусивши первую вилку, Пак тихо застонал от удовольствия. Мясной сок разлился по языку, заставляя дрожать от удовольствия. Все новые порции, поглощаемые с невообразимой скоростью, ощутимо проваливались вниз по пищеводу, заполняя пустоту.        – Не забывай жевать, Чимин-и, – улыбка все не сходила с губ Юнги, – И пей, пей. Не ешь всухомятку.        – Это очень вкусно! – неразборчиво воскликнул Пак, делая глоток.        Взгляд Мина неотрывно следил за Чимином. Тот с радостью уминал ужин за обе щеки. А Юнги лишь иногда отрывался от созерцания, не спеша нанизывая на вилку кусочки мяса. Один за другим те терялись во ртах, проваливаясь по алым языкам вниз, точно бегущие по стеклянным бокалам капли ударялись о стол и растекались лужами.        – Угадаешь, что это за мясо, Чимин-и?        Пак быстро проглотил очередной жирный кусочек, на мгновение задумавшись.        – На вкус как телятина, – произнес Пак, наматывая на вилку еще лапши.        – Еще варианты?        – Говядина? – ответом ему был лишь отрицательное покачивание головой и прожигающий взгляд, – Тогда точно ягненок.        – И снова мимо, – Юнги рассмеялся, не отводя странного взгляда от всерьез задумавшегося парня. Взгляд был именно странный. Излишне пристальный, застывший.        – Я сейчас просто начну перебирать все известные мне виды мяса, Юн. Колись.        – Так ведь совсем не интересно.        – Зато теперь интересно мне. Рассказывай, не томи. Я записываю, – Чимин хихикнул, доставая воображаемые блокнот и ручку.        – Раз уж ты настаиваешь.        Но Юнги молчал.        Он лишь ковырялся в тарелке, словно что-то выискивал.        Зеркала затаили дыхание, сдерживая грязные шепотки, готовые сию минуту излиться из их плывущих ртов.        Губы Мина тронула довольная улыбка, когда он наконец нашел то, что искал. Чимин непонимающе следил за тем, как чужая рука медленно приподнимает вилку над столом. Сплетаясь с лапшой и случайными кусочками мяса, с той свисало что-то…        Красное?        Уста Чимина застыли. Он не понимал или же не хотел понимать? Чуть наклонившись вперед, Пак рассматривал протянутый к нему столовый прибор, напоминающий маленький стальной трезубец.        Прядь алеющих закатом волос стекала по сознанию словно лоснящийся животным жиром янтарь.        – Юн, – руки, упиравшиеся в стол и являвшие собой единственную опору, немели, – Что это? Что ты мне показываешь?        – Мы продолжаем играть в «Угадайку»? – два черных озера зрачков пристально следили за каждым движением Пака, подмечали, как меняется лицо, а затем корчились в сладкой истоме от удовольствия, упиваясь превосходством, – Давай поиграем.        Чимин быстро поднял широко распахнутые глаза на сидящего напротив Мина. Тот больше не одаривал мягкой улыбкой, но пугающе скалился, явив Миру клыки. Клыки запачканные, клыки, что очернены теперь явно проступившей на поверхности эмали скверной. Чимин глядел сквозь мечущиеся ресниц опахала и не узнавал человека перед собой. Лицо, некогда светившееся молочной бледностью, теперь явило трупные язвы, заполонившие собой каждый миллиметр кожи. Глаза, в которых когда-то читалась искренность, покрылись непроглядной тьмой. Губы, цветшие розоватыми бутонами, окрасились кровью жертвенных ягнят.        – Я не понимаю, – голос предательски дрогнул.        – Прямо-таки не понимаешь, Чимин-и? – в глазах Юнги распалялся интерес.        – …        – Ты знаешь, у меня есть четкие убеждения касательно дружбы. Хороший человек, который действительно стремится заботиться и помогать, не станет отталкивать новых людей от своего друга. Не станет ему преградой. В этом действии я вижу лишь уродливое собственничество, присвоение человеком других словно те какая-то вещь, – Мин крутил в руках вилку, задумчиво разглядывая красную прядь. Яркие волосы медленно осыпались, окропляя пищу кровавой пряностью, – Ты ведь не глупый, Чимин-и, ты все понимаешь. Каждый мой шаг и каждое слово служат тебе. Я не хочу, чтобы ты страдал, попав в плохое окружение.        – Что ты несешь, Юнги? К чему вся эта тирада? – Чимин собственноручно повязал черную ткань, не пропускающую света, на свои глаза, дабы не видеть Мира.        – Помнится, Тэхен притворялся, что хочет для тебя того же, называл плохим окружением меня. Но все это была лишь фальшь. Он отрицал, что вредит тебе. Но я-то все вижу. Я все понимаю. И ты понимаешь. Тэхену не подвластно было то, что подвластно мне. Ему не открывалась истина этого Мира. Он не осознавал себя и свои действия ошибкой. Но я другой, Чимин-и. Мои познания глубже, чем ты можешь себе представить. Я спас тебя от беды. Я даровал тебе шанс жить счастливо и дальше. Вместе со мной.        – Что это? – в очередной раз пролепетал Чимин. Словно в трансе он повторял один и тот же вопрос, будто это могло повернуть время вспять.        – Не притворяйся глупым, Пак Чимин. Глубоко внутри ты знаешь, что я во всем прав. Тэхен ошибался. Ты должен был это почувствовать. Теперь, когда вы с ним слились в одно, прислушайся к внутреннему голосу. Он всегда подскажет правильный путь. Он всегда живет в отражениях. Там речь эхом ударяется о саму себя. Зеркала позволяют слышать.        – Где… – Чимин запнулся, испуганно взирая на Мина, – Где Тэхен?        – Не будь глупцом! – внезапно Юнги захлестнул гнев. Он больше не мог смотреть в эти глаза, лишенные понимания. Тарелка с громким стуком полетела на стол, содержимое испачкало белые скатерти, отвратительно растекаясь по тем маслом. Вилка с алой прядью на ней беспощадно была отброшена в сторону.        Стул опрокинулся на пол, заставляя Пака вздрогнуть всем телом от глухого удара. Теперь Мин грозной тенью нависал над ним, суля болезненный конец. Чужая рука впилась в тарелку, утягивая за собой остатки пищи.        – Разве ты не видишь?! Разуй глаза, – Юнги грубо схватил Чимина за загривок и с усилием начал заталкивать тому в глотку давно остывшие холодные веревки, пронизанные мясом. Накрыв ладонью челюсть, Мин взирал вниз обезумевшими глазами, – Жуй как следует! Оно уже внутри. Как ты не можешь понять?! Таков на вкус твой любимый Ким Тэхен.        Когда хватка на лице ослабла, Чимин в то же мгновение повалился на плывущий в сознании ковер, больно ударившись коленями о твердую поверхность. Трясущимися пальцами хватался он за длинный ворс, на который стекали остатки мяса, перемешанные с вязкой слюной. В нос с новой силой ударил этот запах приготовленной плоти. Сдержать рвотный рефлекс не представлялось возможным. Вот так, стоя на коленях перед возвышающимся где-то под потолком Юнги, Чимин опустошал желудок. Остатки выблеванной еды стекали по губам и подбородку тягучей кашей.        – Где твоя порядочность, Чимин-и? Хозяин дома старался, готовя для тебя ужин, а ты так поступаешь. Мне неприятно, знаешь ли.        Мин грубо ухватил валявшегося по полу Пака за волосы и потащил прочь от стола. Тот хватался за чужие запястья, мучительно вскрикивая от болезненных ощущений, бился ногами и, как мог, изворачивался. Попытки высвободиться были тщетны. Юн лишь сильнее сжимал спутанные пряди в испачканных маслом пальцах. Жир, остававшийся после прикосновений, казался липкой массой из крови и гниющих сухожилий.        – Хватит, блять, дергаться, – угрожающе прошипел Мин, отбросив Чимина к батарее. Он простонал, больно ударившись спиной о холодные трубы.        Юнги быстро оседлал бедра Пака, придавив того к полу. Чимин бил конечностями словно в конвульсиях, пытаясь сбросить с себя это тяжелое тело. Запястье, казалось, вот-вот протрещит поломанными косточками, когда Мин с силой прижал его к угловатой батарее и теперь возился с чем-то поблизости. Оно издавало страшные металлические лязги прямо над ухом Чимина. Голос хрипел от нескончаемых криков. Каждая клеточка тела пребывала в агонии.        Чимин рывком подался вперед, когда Юн отпустил его руку, избавляя ту от мук. Но его тут же дернуло назад. Прикованное запястье прорезало вспышкой боли от впившегося в кости металла. Можно было ощутить, как рвется сухожилие в плече, резко одернутом под неправильным углом. Пак взвыл и теперь отчаянно хватал ртом воздух, пытаясь согнать с глаз наплывшую пелену.        – Не надо, Юн, пожалуйста! Пусти! Я не хочу, не хочу! – словно в бреду Чимин бился об пол и батарею, криками срывая голос.        – О чем ты, Чимин-и? – сладко пропел Мин, присев напротив бешено мечущегося парня, – Ты ничего не знаешь, а уже так отчаянно вопишь «не надо».        Юнги ласково провел рукой по волосам Чимина, заставляя того задрожать всем телом и испуганно отшатнуться от невесомого прикосновения.        – Тебе незачем бояться меня. Я не причиню вреда. Ты будешь в порядке.        – Как Тэхен?! Ему ты тоже говорил, что он будет в порядке? – внезапно воспаленный разум заполонил гнев, – Ты, блять, больной, Юнги! Зачем ты все это делаешь?!        – Ты такой глупышка, Чимин-и, – ласковый голос Мина резанул по слуху остро заточенным ножом, – Кто из нас больной, раз решил поиграть в морячка-спасателя?        Не дождавшись реакции, Мин размеренно продолжил.        – Думаешь, я не вижу тебя насквозь? Все твои помыслы. Ты возомнил, будто бы меня нужно спасать и принес себя в жертву, словно ты какой-то девственный агнец. А в итоге ты оказался лишь глупым слепым ягненком. Мне не нужна помощь, поверь. А вот тебе… – Юнги замолчал на пару мгновений, внимательно разглядывая трясущегося парня перед собой, – Тебе она нужнее. Ты не можешь отличить белое от черного. Так как ты собрался жить? Я лишь хотел открыть тебе глаза на Мир. Смотри, вот же он. Большой и страшный? Нет. Реальный.        – Ты больной… Ненормальный… – Чимин повторял эти слова, как заведенная кукла, впираясь невидящим взглядом в ставшее вдруг таким чужим лицо.        – Не нужно цитировать бред павших.        Эта быстро брошенная в воздух фраза словно разрушила в Паке последнюю плотину. Отчаянно взвыв, он согнулся, прильнув лбом к холодному полу. Хотелось забиться в угол, стать таким маленьким, чтобы никто не смог его разглядеть. Но даже если бы желание сердца его исполнилось, печаль, разросшаяся величавым кустарником, подпирала бы собой потолок и точно указывала на своего хозяина.        Осознание происходящего накатывало волнами. И каждая билась о берег потерянной Души с неистовой силой, в разы превышающей удары предыдущей своей сестрицы. Нервы струнами натянулись внутри. По пищеводу поднимался очередной приступ тошноты. Рвота мешалась со слезами, являя собой самую что ни на есть отвратительную картину.        – Ну, ну, не надо так расстраиваться, – Юнги приподнял Пака за подбородок и без какого-либо намека на брезгливость утер тому рот собственным рукавом. Кажется, для него не было ничего омерзительного в том, что было хоть как-то связано с Чимином.        – Верни его…        – Что? – шепот был таким тихим, что Юнги пришлось придвинуться ближе, чтобы расслышать.        – Верни его, мразь!        Последние оковы слетели с обезумевшего разума, и Чимин с силой забился подле батареи. Он чувствовал в себе власть раздробить каждую косточку Мина, даже если для этого придется выгрызть себе руку из этого наручника. Глухая пощечина пронеслась эхом по комнате и отбросила его голову в сторону. Пак застыл, разглядывая темную пелену перед глазами. Металл на запястье будто сжал его руку еще сильнее. Беспомощность разливалась океаном боли.        – Что, уже истеришь от голода? Я тебя накормлю, Чимин.

***

Дни собирались в петлю и обвивались вокруг некогда белоснежной шейки. Та покрылась багровыми синяками. Маковое поле, проросшее в молочной речке.        Когда Чимин отказывался есть, Мин так больно сдавливал его горло, что в глазах вставали слезы. Но он ведь заботится о том, чтобы Пак не умер от голода. Юнги был дисциплинированным садовником и выращивал алые цветы каждый день. Каждый день? А сколько их прошло? Чимин не знал. Сбился со счета. Не было сил считать. Не было желания сопротивляться. Слезы ушли, а вместе с ними и все эмоции. Остался только вкус металла на губах и языке.        Мин Юнги перестал готовить мясо. Он подавал его сырым.        – Кажется, твой Тэхен уже чувствует себя неважно. Не уверен, что это еще можно есть, – Юнги потряс окровавленным куском перед глазами, – А ты как думаешь?        Ответом ему была тишина. Чимин перестал разговаривать. И вообще как-либо реагировать на внешние факторы. Он всегда смотрел в одну точку. Зеркало напротив разговаривало с ним? Юнги пришлось занавесить противное отражение. Но Пак продолжал впираться туда, как завороженный. По всей видимости, искаженные видения на ровной поверхности мерзкого стекла успели поглотить его рассудок.        Юнги мало волновала молчаливость Чимина. Ему было важно только то, что он продолжал есть.        – В какой момент ты понял, что влюблен в меня? – Мин беззаботно возлежал на коленях будто застывшего во времени Пака и с интересом разглядывал обездвиженные ресницы. Его собственные глаза вдруг загорелись огнем, и он приподнялся на локтях, приблизившись к чужому лицу, – В какой момент ты понял, что хочешь провести со мной Вечность?        Медленно. Слишком медленно Чимин повернул голову и воззрился на Юнги, лишенным узнавания взглядом. Застыв в таком положении на пару долгих секунд, он снова вернулся к лицезрению ткани, соскользнувшей с зеркала.        – Снова упала? Прости, Чимин-и, я поправлю. Оно тебя нервирует, как и меня, правда?        Вот только Мин не мог подняться. Давно уже он лишь обыгрывал свои передвижения на словах. В ногах была слабость, не позволявшая шевельнуть конечностями. Те, словно парализованные, влачились за торсом по полу, оставляя на том краснеющие разводы.        Юн говорит, что его мясо вкуснее и питательнее, чем то дерьмо, что осталось от Тэхена. Но Чимин давно перестал ощущать разницу. Ровно три раза в день, в одно и то же время, Мин брался за нож и срезал с себя куски.        – Опять прячешь еду за щеками? Какой ты стал проказник. Не упрямься, глотай. И жуй как следует.        И все новые багровые бутоны расцветали на прекрасной лебединой шейке.        – Я тоже думаю, что ты предначертан мне судьбой…        Тихий шепот прорезал застывшую комнату. Стены пропитались запахом разлагающейся плоти. С потолков стекала гниль. По полу разливались склизкие останки. Чимин все еще ощущал вес чужой головы на своих ногах и знал, что больше она никогда не поднимется. Быть может, он сможет выбраться отсюда, когда хладное тело Мина полностью истлеет?        Нет.        Плывущий взгляд скользнул по собственному отражению. То было искажено в пугающие картины.        Но зеркала не искажают ничего, а отражают искажение.        – Ты правда был предначертан мне судьбой, Мин Юнги.        Искажение гулко усмехнулось, подняв столб пыли.        – На роду ты был написан мне проклятием.