Исповедь отличницы

      В день, когда маму забрали из-за отрицательного результата генетического теста, отец ходил кругами по кухне, бил себе в грудь, по столу, кричал, сползал по стене и плакал. Повторял, постоянно повторял:       — Сволочи… Ну как я без нее..? У меня же нет никого…       Летиция, тихая, незамеченная им стояла в дверном проёме. Хотела броситься к нему, обнять, сказать, что он ошибается, что у него есть…       Отец умер через полгода после смерти жены. Спился от тоски. И оказалось, что заблуждалась лишь сама Лети.       В день похорон, сверля надгробную плиту стеклянным, пустым взглядом, она не могла избавиться от мысли крайне назойливой, навязчивой, стыдной, настолько неприлично эгоцентричной, неуместной, что хотелось спрятать взгляд, спрятаться ото всех, от себя. И сколько бы Летиция не отнекивалась от неё, не пыталась выбросить из головы, всё равно крутилось заедающей мелодией: разве отец не мог справиться со своей болью иначе? Справиться, жить… хотя бы ради неё?       Или Летиция не стоила того, чтобы ради неё жить?

Летиция не может избавиться от мысли, что она недостаточно хороша.

      В детстве, благодаря маме, она участвовала во всевозможных конкурсах, олимпиадах и общественных мероприятиях. Она ещё не пошла в школу, а уже мастерила диораму, изображающую пришествие первого Викария для церковной выставки, рисовала прибережный пейзаж для конкурса «То, что мы потеряли», пекла яблочные пироги с мамой для благотворительной ярмарки и ходила на репетиции церковного хора, который выступал во время священнослужений и других важных праздников. Мама не давила, не требовала первого места, но Летиция замечала, как она радовалась, улыбалась, когда дочь показывала свою золотую медальку, очередную грамоту или когда её хвалил месье кардинал или епископ.       — Ты у меня такая умничка, — говорила она, нежно трепала по детской щёчке. — Я так тобой горжусь!       — Мам… А ты меня любишь?       — Не задавай глупых вопросов, Тиш. — Мама была занята. Выбирала туфли на каблучках для дочери: скоро та приступала к обучению бальным танцам.       Когда Летиция не выигрывала, не получала первое место, не выделялась среди других детей, из-за чего никто не подходил и не расхваливал её, мама не показывала своего огорчения, разочарования. Но Лети замечала его в поджатых губах, потускневших глазах, слышала в холодном тоне и в скупости ответов на детские, ничего не значащие вопросы. Мама не ругала её за проигрыши, неудачи, нет, но Летиция боялась, что она станет любить её меньше, злилась на себя сама. За то, что расстроила маму и что не старалась как нужно. Через слёзы, через ночи почти без сна, через порванный в клочья неудачный эскиз, — неудачный, потому что прямая линия съехала на целый миллиметр — она трудилась для того, чтобы мама больше не грустила, всегда гордилась ею.       Старания вознаградились не только улыбкой мамы. Летицию заметил один из кардиналов Церкви Единого, единственный, кто оценил её аппликацию на церковной благотворительной выставке на тему «Уроки прошлого». Разглядывая заголовки газетных вырезок и приклеенные скотчем травинки, цветы и камушки, месье задавал вопросы, удивился, узнав, что девочка всё сделала своими руками.       — И мама совсем не помогала?       — Она выбрала вырезки, а всё остальное я сама, — ответила громко, специально чётко выговаривая слова, Лети.       Мама говорила, с важными людьми нужно говорить с почтением, но уверенно.       — Для такой работы нужно терпение, трудолюбие. — Кардинал улыбнулся. — Ты очень талантливый ребёнок, Летиция.       — Да, я такая, — кивнула она. Увидев одобрительные улыбки взрослых, мамы, тоже весело заулыбалась, выпрямила спину ещё больше.       Месье рассмеялся после её слов.       — Сколько тебе лет, дитя?       — Скоро будет семь.       — Готовишься к школе?       — Да, месье.       — А в какую хочешь поступить?       — В самую лучшую, — получилось громко. Дальше как учила мама: — Чтобы стать лучшей и… помочь человечеству пережить последствия ужаса генетического шторма.       На самом деле, становиться лучшей стоило для того, чтобы чего-то добиться в жизни и не умереть в нищете и в голоде в одной из канав Термитника, как говорил папа, но это вслух произносить было нельзя.       Неприятная правда всегда проигрывала сладкой лести.       Тогда месье ничего не ответил, только потрепал её за щеку и взглянул на неё так, что Лети сразу поняла: он гордился. А через несколько дней зазвонил мамин телефон и им сообщили, что по наставлению кардинала Жана-Франсуа было принято решение зачислить Летицию в одну из самых престижных церковных школ.       Это было большой удачей, сорванным кушем, шансом один на миллион. То, что её приняли без экзаменов, лишь по результатам всех общественных работ, само по себе было большим достижением. Но Летиция не расслаблялась, не могла позволить себе подобного, видя, как по вечерам родители удручённо перебирали счета, считая каждую копейку, как работали, старались, чтобы дать ей образование, чтобы она прожила достойную, обеспеченную жизнь.       В церковной школе жизнь продолжалась в том же темпе. Те же слёзы, истерики и бессонные ночи, безумные, начинающиеся и заканчивающиеся нервными срывами экзаменационные периоды, нескончаемые общественные мероприятия и конкурсы и выставки, где Летиция могла занять заветное первое место и купаться во всеобщем внимании и признании только при одном условии — если не участвовал Жак-Луи.

Летиция не может справиться с чувством зависти.

      Он талантливый. Во время обучения его рисунки, скульптуры хвалили учителя, инвесторы школы, посещающие творческие вечера и выставки, а после выпуска его картины обрели популярность, стали желанны во многом благодаря тому, что художник ни за какие деньги не продавал их. Его выставки — лишь там богатые и влиятельные люди Нью-Пари могли насладиться его работами — являлись знаменательным событием в жизни богемы возрождающегося человечества, объединяющие светских и духовных деятелей, на секунду сближающих их, стирающих границы. Созданную им одежду носили лучшие модницы, его мнение ценили в высшем обществе. Сам Жак-Луи был очарователен, харизматичен, при желании за несколько минут общения располагал к себе, заставлял увидеть в себе друга, соратника, прислушаться, загореться его идеями. Летиции это стало известно, когда то сработало и на ней, не привыкшей сближаться с кем-либо.       И самое обидное для неё было то, что Луи вёл себя так, будто ему это никогда не было нужно. Попавший в престижную церковную школу нестабильный подросток, попавший благодаря благотворительной программе «Равные Шансы», он чуть ли не с первого дня выказывал пренебрежение к урокам, к школе и к его ученикам, сбегал с занятий, по ночам и из школы, срывал занятия истории и основ богословия, задавая глупые, неуместные вопросы и вгоняя учителей в трудное положение. Тем не менее преподаватели его любили, называли «юным дарованием», «гением», хвалили за неординарный ум. Почти все экзамены он получал автоматом и тихо подшучивал над Летицией, ставшей дёрганой после двух бессонных ночей и выпитого энергетика, который сам же принёс ей из Термитника. Ну и гадость!       Эскиз, на который она тратила шесть часов, он рисовал с закрытыми глазами за минуту. Лекцию, которую зубрила всю ночь, он запоминал, лишь мельком взглянув. Летиция пыталась не злиться, унимала в себе сердитые мысли, она ведь считала его другом. Но он был быстрее её в ответах, когда учитель задавал вопрос, он пробивной, утончённый, его картины чувственнее, ярче. Всё, за что берётся, получается с первого раза. Всё, к чему касается, любое дело, которое начинает, обречено на успех, на признание, похвалу.       Летиция всеми силами сдерживала мерзкое чудовище зависти, сидящее глубоко внутри, которое рано или поздно находило выход, вырывалось из неё в виде сломанного холста, порванных в клочья конспектов и криков в подушку, пока не успокоится. Он — всё то, чем она хотела быть, кем её растили, недостижимый идеал, за которым она бежала, сломя голову, пока сам Жак-Луи вальяжно прогуливался, и всё равно уходил дальше и дальше.       И всё же иногда расстояние между ними сокращалось, внезапно, быстро и одновременно плавно, как само собой разумеющееся. Когда он приносил Летиции её любимые конфеты просто так, потому что во время очередной вылазки заглянул в магазин. Когда отвечал на её вопросы о композиции и цветовых палитрах, садился рядом, показывал, поправлял. Делился с ней тем, чем, казалось, ни с кем не делился прежде, шутил и смеялся над её пародиями на учителей. Летиция же покрывала его во время побегов, делилась конспектами, правила грамматические ошибки в сочинениях и эссе.       Может ли дружба с выдающимся человеком значить, что она тоже чего-то стоит?       — Зачем так волосы на голове рвать, серебряная моя? — спросил Жак-Луи после одного из школьных выставок, найдя её сидящей на корнях самого большого дерева во дворе церковной школы.       На том благотворительном вечере зрители оценивали рисунки учеников школы, каждый оставляя синие точки рядом с понравившейся картиной. Жак-Луи собрал рекордное количество голосов, Летиция, хоть и по подсчетам заняла достойное второе место, настолько была выбита из колеи размером отрыва между ними, что, извинившись, еле сдерживая позорные слёзы, при всех покинула зал.       — Хочу тебя победить. Доказать, что я лучше, — решив, что уже терять нечего, разоткровенничалась она.       Всегда было так: держать в себе до последнего. Не бросаться словами, не говорить лишнего. Жак-Луи был другим. Удивлённо почесал голову, озадаченно спросил:       — Зачем? Кому? Если ты в сто раз лучше меня в игре на пианино, да и ещё во многом — я же не лезу из кожи вон…       Похожие слова Луи обычно проскакивали мимо ушей Лети, отторгались телом как нечто чужеродное. Каждый его комплимент воспринимался ударом линейки по пальцам, утешительной лестью, пустой, бесполезной. Ей не нужно было это слушать, и не слушала. Стараться больше, становиться лучше — путь, по которому она шла уверенно, почти без осечек.       Летиция хотела признания, в том числе на фоне Жака-Луи. И, даже не пытаясь себя обмануть, понимала, что его признания ей хотелось не меньше.

Летиция не может справиться с чувством ревности.

      У Жака-Луи всегда было много друзей, ещё больше приятелей. Он пропадал по ночам, иногда и по несколько дней, постоянно переписывался с кем-то, отвечал на звонки, собирал вокруг себя людей и рассказывал им разные, до нелепости абсурдные, по мнению Летиции, истории или показывал настоящие мастер-классы в самых подходящих и неподходящих для этого местах.       Протиснуться в его загруженный график было непросто. Приходилось договариваться о чём-то совместном, по несколько раз напоминать, давя в себе обиду, заглушая мысли о том, что он не забывал бы, если бы она была для него действительно важна. Иногда нервы всё же сдавали, а сдерживаться оказывалось практически невозможно, особенно когда он отдавал предпочтение другим, отменяя планы с ней. Это задевало, конечно задевало самолюбие Летиции, её гордость, и ранило чувства, хоть она и не подавала вида, проявляла твёрдость характера. Вздёрнув подбородок, уходила, углублялась в учебники, изучала доштормовое искусство (художников, дизайнеров), засиживалась на открытых лекциях Жана-Франсуа, чьей очевидной любимицей была. Иногда, со временем всё чаще и чаще, ей компанию составлял тихий, вдумчивый и спокойный Жозеф Киньяр, полная противоположность Жака-Луи. Благодаря ему получалось на время, но выходить из объятий мрачных, тяжёлых размышлений, разъедающих мозги и нервную систему. Чувствовать себя важной, нужной.       У Жозефа и Летиции было много общего: интересы, темы для бесед, совместные занятия. Вместе готовились к проверочным тестам и экзаменам, по дороге из класса в класс обсуждали доштормовую культуру и религию (исключительно в историческом контексте!). Жозеф многое знал, был определённо эрудированнее Летиции, но, удивительно, не вёл себя так, чтобы она чувствовала себя хуже.       Не было нужды превзойти, чтобы соответствовать.       Они говорили обо всём, Лети не боялась задавать вопросы и неправильно отвечать, выглядеть глупо, смущённо принимать комплименты её выбранному наряду, картинам и другим поделкам и с удовольствием слушать, как громко и с чувством Жозеф рассуждал о положении дел в обществе, о важности Церкви, веры, как читал писания и каноны. Серьёзный, собранный, духовный… Преподаватели пророчили ему карьеру церковного служителя, Жан-Франсуа часто хвалил его, ценил и не пропускал возможности отметить, как рад, что он сдружился с Летицией. Она сама была рада, эта дружба пережила не только школу, но и первые годы после неё, что были самые сложные, политические интриги. Стала почвой для союза для исполнения их общей миссии.       Тем не менее, было ли это вызвано любовью к искусству или желанием получить недостижимое, но Летиция время от времени возвращалась к Жаку-Луи. Получалось это зачастую случайно: появлялся вопрос, который хотелось с ним обсудить, возникала в голове идея, которую хотелось реализовать, а как — она не знала… Осторожно спрашивала, интересовалась, как бы поступил Луи. Часто это приносило пользу несмотря на то, что их восприятие и стили отличались друг от друга.       Жак-Луи любил спонтанность, делать первый мазок, не зная, что потом. Летиция предпочитала подготовить эскиз, потом досконально углубиться в теорию цвета, подобрать референсы, и уже потом начать работу на холсте. Луи мог днями не притронуться к карандашу и за ночь сотворить шедевр, Летицию спасали лишь упорство и дисциплина.       Летиция могла рассматривать одну картину часами, разглядывать каждую деталь, разбирать каждый мазок, Луи лишь пробегался взглядом по выставленным холстам, едва ли успевая ухватиться за главные фигуры, поглотить цвета. Говорил, не может на одном месте слишком долго, не нравится погружаться в чужое. Летиция не понимала, усмехалась, думая, что у гениев свои причуды, и даже не предлагала ему посмотреть рисунки и наброски, которые делала сама, хоть очень бы хотела услышать мнение со стороны, его мнение.       Он предложил это сам. Изъявил желание посмотреть на её коллекцию портретов, которые Летиция рисовала тайно, не выставляла ни на каких выставках или конкурсах и не показывала даже Жозефу.       — У тебя разве не много дел? — уточнила она, надменно подняв тонкую бровь.       — Не горы, отодвинутся, — подмигнув, ответил Луи. Подставил лицо под солнечные лучи.       — А как же «я не могу смотреть на чужое»?       — При желании смогу.       В свободный час Лети пришла в мужское крыло пансиона, постучалась в дверь, в руке крепко сжимая папку, в которой, помимо остальных, которые были для показа, лежал незаконченный портрет самого Жака-Луи. Летиция никак не могла собраться, чтобы закончить его: то путало волнение, то экзамены, но желание порадовать его, вызвать улыбку, побуждало всегда держать набросок под рукой. Вдруг придёт муза и закончит?        Получив разрешение, вошла в комнату. Привычный творческий беспорядок, закрытые настежь жалюзи, из-за чего в комнате царила полутьма. Летиция осторожно подошла к столу, скользнув взглядом по Луи, поняла — он куда-то собирался.       Судя по одежде, в Термитник.       — Что у тебя там, серебряная? — отстранённо спросил Жак-Луи, заметив папку.       — Портреты. — Летиция сглотнула. Напомнила, хоть и царапало изнутри понимание, что забыл. Опять. — Ты сказал, что взглянешь.       Луи остановился, задумался.       — А, правда же!       Несколько долгих, волнительных минут Летиция наблюдала, как он переходил от одного портрета к другому, ждала слова, может, замечания, оценку, вердикт. Следила за мимикой, за тем, как глаза скользили по бумаге. Когда последний портрет (предпоследний, незаконченный Лети показывать не собиралась) был отодвинут в сторону, Луи хмыкнул.       Отходя в сторону, сказал:       — Славно. Хорошая работа со штрихами.       Летиция, знакомая с его красноречием, сразу же уловила, поняла, что он фальшивит.       — Тебе не понравилось?       — Ну я же сказал: хорошие портреты…       — Но тебе не понравилось?       — Что ты хочешь услышать, Лети?       — Твоё мнение.       Стены отразили громкий, протяжный вздох Жак-Луи.       — Оно для тебя так важно? — спросил с сомнением.       Сердце замерло.       — Да.       Он покачал головой.       — Серебряная моя, ну и зачем? Я же не какой-то искусствовед. И ты знаешь, я не люблю критиковать, если меня об этом не просят… Да и когда просят, тоже.       Подошёл ближе.       — У меня своё видение, у тебя своё, уникальное. Ну скажу я пару лишних слов, пару умных, похвастаюсь тем, что знаю такие, и что в итоге? Ты же знаешь, что у тебя хорошие рисунки, тебе нравится то, что ты делаешь. Главное, ты любишь это дело, а раз так, то и результат получится отличным, не важно, скольким он понравится и понравится ли он кому-либо вообще.       Подрагивающими пальцами Летиция собрала обратно в папку портреты. Так и не получив ответа на вопрос «что не так с рисунками?», делала собственные предположения. Огорошенная в настоящем, возвращалась в прошлое, там, где память не сохранила ни одного эпизода, где Луи положительно отозвался бы о её творчестве. Если разговор и шёл о творчестве кого-то из них, то о его. Или о чужом. Но никогда не о ней.       Память друг за другом подкидывала случаи, когда Жак-Луи расхваливал своих друзей, знакомых, приятелей, отмечал их артистичность, талант. Вспоминалось, как рассматривая их работы, чуть ли не под микроскопом разбирая их на детали, она не могла понять, что в них особенного. Почему они, и не она..? И чем дальше, тем отвратительнее, безвкуснее ей они казались.       Не желая признавать в себе столь мелочного, зазорного человека, Летиция загораживала себя от злых мыслей, отдавая себе отчёт, что корень её критики была не в самих работах, а в том, кто в её глазах их высоко оценил. Просила Единого простить ей эти мысли, избавить от мерзопакостного. Загораживала себя и от этих чувств, мыслей, и от Луи, вызывающего в ней такие неправильные, недостойные чувства. Она начала понимать, ловить себя на том, как глупо подстраивалась под его интересы всё это время. Штрихи, наброски, идеи — всё с одной мыслью, не явной, но мелькающей, ставшей привычной «А он бы оценил?», «Ему бы понравилось?».       И как же, Единый, она устала. Отрезав путь к отступлению, Летиция порвала в клочья так и не законченный портрет Жака-Луи.       Думала, зачем так настойчиво стучаться в закрытую дверь?       Общение не прекратилось. Это было бы затруднительно, учитывая, что они встречались на уроках, как основных, так и дополнительных, да и Луи всегда был мил, обходителен с ней. Держать нарочитый холод по отношению к нему не получалось. Тем не менее иногда, редко, когда Летиция, рисуя полотно, занимаясь каллиграфией или простыми стежками изображая узоры на белоснежной ткани, полностью погружалась в себя, ломота, обида, не забытая, но отложенная в сторону, напоминала о себе.       Думала, размышляла, что, если бы это было стучаться в закрытую дверь, Летиция бы давно перестала. Она не была лишена чувства собственного достоинства, гордости, сама бы разочаровалась в себе, если бы так. Но это было похоже на стучаться в дверь и в ответ получить свет, чистый, и тёплое дуновение изнутри через тонкую открывшуюся щель. Возвращаться каждый раз, надеясь, что та постепенно расширится и однажды распахнётся. Что её старания, забота, внимание окупятся.       Но было ясно, он ей нужен больше, чем она ему. Он видел в ней лишь лёгкий штрих в своей картине, она рассматривала его как главный объект композиции.

Летиция не может избавиться от мысли, что она не единственная.

      Волей-неволей, Жак-Луи оказывался рядом в самые важные моменты её жизни. На выпускном танцевал с ней медленный танец, когда позвонили и сообщили, что мама не прошла генетический тест, а спустя время умерла одна в изоляторе, утешал, пытался отвлечь и всячески помочь в организации похорон. Жак-Луи был рядом с ней и в тот вечер, когда Летиция впервые увидела своего будущего мужа.       Первый выход в высший свет являлся волнительным событием. Жан-Франсуа решил вывести своих лучших учеников на всеобщее обозрение, в каком-то роде это можно было считать частью его предвыборной кампании: кардинал метил на место уже собирающегося отойти от дел Викария. Степень важности, груз ответственности и тяжесть на душе от скорби — после похорон матери прошло всего десять дней — повлияли на Летицию. Она вела себя отстранённо, тихо, покладисто. С вежливой улыбкой выслушивала речи месье, изображающих прозорливость и ум, и мадемуазель, разыгрывающих невинность и скромность, принимала комплименты о том, как нежно и женственно выглядит.       С выбором наряда помогал Жак-Луи. Элегантное нежно-розовое платье с асимметричным верхом и эффектной драпировкой действительно подчёркивало тонкую фигуру, её грацию и утончённость. Глубокий вырез на ноге добавлял немного перчинки, дерзости, которую, тем не менее, перекрывал объёмный кулон со знаком Церкви Единого на шее, напоминая, кто она и откуда.       — А с волосами что делать?       — Оставь как есть, — посоветовал Жак-Луи. — У тебя красивые кудряшки от природы.       Кудри понравились и дамам высшего света. Мадемуазель Руссо, жена советника, управляющего делами здравоохранения, как раз с напускным благодушием говорила, как важно генетическое разнообразие для восстановления здорового и полноценного общества, когда внимание, её и остальных в зале, приковали к себе появившиеся в зале четверо мужчин в инквизиторских формах. Один, высокий, статный, с пучком смоляных волос, шёл впереди — наверное, командир, предположила Летиция тогда, а остальные — его подчинённые.       Мадемуазель Руссо, после вопроса, подтвердила догадку.       — Иво Мартен, — указав на «главного», сказала она. — Между прочим, один из самых выдающихся лиц Инквизиции, настоящий профессионал. А вместе с ним его подчинённые: месье Жонсьер, месье Ришар и месье Дайан, тоже отличающиеся своей бескомпромиссностью и решимостью.       У мадемуазель был длинный язык и зоркий глаз. Летиция справилась о том, почему на приёме не увидела мадемуазель Мартен, уже у своей следующей собеседницы. Убедившись, что месье не женат, и узнав, что в последний раз общество в компании женщины его видело очень давно, Летиция задумчиво отпила янтарную жидкость из своего бокала. Брак по расчёту не то, чего она хотела от жизни, но вот отсутствие необходимости считать каждую копейку, финансовая безопасность, социальный статус и устойчивость, стабильность в постоянно раскачивающемся обществе в это непростое время — на это она была готова обменять призрачный, поддерживаемый культурой образ «любви», столь недостижимой и отдаляющейся от неё всё больше и больше.       Мама с детства её готовила, твердила, что брак в первую очередь — это экономически и генетически правильно подобранный союз, где нужно принимать решения трезвой головой. Руководствоваться же чувствами могли себе позволить лишь те, кто не заботился о завтрашнем дне, то есть всякий сброд и бездарности.       За весь вечер с месье Мартеном удалось поговорить лишь раз. Летиция сразу подметила, человек он образованный, начитанный, спокойный и галантный. Она могла себе с лёгкостью представить его женой, после работы встречающего его с ужином и развлекающей беседой о театре, живописи или истории, отвлекающей от работы, но ещё во время первого приёма она поняла, а на следующем закрепила, что была ему не интересна как женщина и партнёр. Ко всем его чертам прибавилась закрытость, замкнутость, недоступность. Он не был её единственным вариантом, но всё же было жаль.       С каждым, в ком Летиция находила потенциального кандидата на роль своего мужа, она тщательно подбирала слова, корректировала поведение, подстраивалась под, какими она их видела, нужды и интересы собеседника. Забавно, но с Марком сложилось иначе. Без подготовленных заранее тем, досконального изучения предпочтений и профессиональных заслуг, чтобы незаметно подвести разговор к ним и демонстративно удивиться, восхититься, без нарочитых заигрываний. Так естественно, благостно, непосредственно… что Летиция хотела поставить точку, избегать его на приёмах, забыть слова, касания и взгляды, и одновременно её тянуло к нему, как магнитом, мыслью, желанием понять, убедиться, что она заинтересовала, понравилась ему просто… так, без подготовки, почти не стараясь, не притворяясь кем-то, чтобы понравиться…       Впрочем, Летиция не сказала бы, что их отношения и впоследствии брак был последствием случайности, плодом удачно сложившихся обстоятельств. Это, скорее, было похоже на рисование картины: сначала идея, потом первые осторожные наброски. Приём на открытом воздухе, когда Летиция случайно потеряла ожерелье, подаренное матерью, и месье Жонсьер, нашедший его, вернул, сам же надев на её шею, вызвав табун мурашек и удосужившись скромной благодарности в виде несколько нелепого реверанса. На другом вечере Летиция принесла мольберт, холст и акварель — развлекать гостей творческим процессом. Среди множества людей, проходящих мимо, был и он.       — Нравится? — как бы невзначай спросила Летиция.       Вопрос, видно, застал его врасплох. Заставил помаяться.       — Кхм… Да, весьма… умиротворяюще.       Лети аж оторвалась от работы, чтобы взглянуть на него. От него она ждала простого «да» или похвалы мастерству художницы, но не…       — Рада это слышать, — выговорила Летиция. Голос чуть опустился, как и глаза. Губы тронула улыбка.       В другой раз на приёме мадемуазель Сарду она услышала шушуканья, заметила, что они за спиной месье Жонсьера и о нём. Оказалось, он провёл допрос с пристрастием и казнил кого-то, кто раньше работал в Совете. Теперь советники не терялись, кто отнекивался ото связи с осуждённым, а кто ставил под сомнение правоту приговора. Когда шёпоты переросли в рой голосов озлобленных политиков, а Летиция перебросилась с некоторыми из них, их жёнами и соратниками парочкой язвительных фраз, она покинула зал, на веранде наткнулась на стоявшего в одиночестве Марка Жонсьера.       — Не помешаю? — спросила.       Он ничего не ответил, но и не прогнал. Тишину прервала Летиция:       — Злые языки способны лишь сотрясать воздух, не более. Те, кто осуждает, не понимают, не видят всей картины, предпочитая озвучивать избитые фразы о справедливости и гуманности.       — Многое ли вы понимаете, мадемуазель? — Голос Жонсьера прозвучал чуть грубовато, но рассерженным или раздражённым он не выглядел.       Летиция поджала губы. В действительности ей было мало известно о работе Инквизиции, пытки и казни вовсе её тревожили, несмотря на то, что были необходимы, об этом им говорили в школе.       — Это как в лаборатории, — позволив себе долю неуверенности, произнесла она. — Какое-то время получается поддерживать порядок, стерильность, однако, что бы не было предпринято, сколько бы правил для поддержания порядка не было введено и соблюдено, когда-нибудь появится, начнёт накапливаться грязь. Особенно если сотрудников много. И тогда требуется генеральная уборка, чистка, в особых случаях санитарные санкции, показательные наказания за несоблюдение норм.       После она добавила робко:       — По крайней мере, я вижу это так.       Чуть увереннее, подняв на него глаза:       — И уверена, что инквизиторы с доблестью служат человечеству. В том числе и вы.       В ту минуту она уже присматривалась к нему, расценивала.       Дальше по нарастающей. Уединённые разговоры во время приёмов, его инквизиторская туника на её плечах, чтобы не мёрзла, первое свидание, первый поцелуй. На похоронах её отца он был рядом с Летицией, пришёл без лишних просьб, слов, после был рядом, рассеивал волнение, грусть неловко, неумело, так, как мог. Потом был первый откровенный разговор о планах на жизнь, о том, чего хотят от брака, семьи. Сдали тест на генетическую совместимость, провели друг с другом несколько вечеров, ночей: с графиком Марка о днях не могло идти и речи, но Летиция была довольна.       Брак оказался не по расчёту, но и не был основан на безумной, безудержной любви, граничащей с одержимостью, которую продвигали доштормовые книги и фильмы. Они построили его на основе взаимного уважения, физического влечения, эмоциональной привязанности и понимания, что они оба на одной стороне — на стороне человечества.       Их союз был практически идеален, главной брешью было отсутствие детей. Летиция знала, со стороны их отношения казались ещё лучше, некоторые в высшем свете завидовали и давились желчью, не находя повода, чтобы поставить под сомнение устойчивость брака. Мадемуазель Жонсьер это нравилось, отчасти льстило.       И тем не менее время от времени и на её душе скребли кошки, ей было неспокойно. Ощущение, что она не более чем актриса второго плана, что ей снова нужно бороться за почётное первое место, соответствовать призрачному образу, возвращалось. Она молчала, скрывала.       Обвинять Марка в измене, в интрижках на стороне было неразумно: ни у неё, ни у общественности, которая сразу же вцепилась бы в такую новость зубами, не было никаких доказательств. Но Летиция будто знала, она чувствовала чутьем, интуицией, которую называют женской, что во время семейного ужина, в машине, когда возвращались домой с какого-то приема или когда занимались любовью, то он был не с ней — искал взглядом другую, скучал по той, чьё имя ей было неизвестно, кем Летиция не являлась.       Кого не могла победить, ведь как можно даже пытаться конкурировать с призраком, которого не видишь?       Летиция не была глупа и понимала, что в жизни Марка с его должностью, с его связями было немало женщин: нестабильные и чистые, подкинутые «партнёрским контролем», случайные любовницы… Но кто была та, что проникла в его сердце, засела там, не давая Летиции и шанса? Он взял в жёны именно её, в верности клялся ей, и честно выполнял свой супружеский долг, был рядом, поддерживал её увлечения, с благодарностью принимал её заботу, и всё равно отделаться от чувства, что в браке их трое, а не двое, не получалось.       Каждый раз с улыбкой и с горячим ужином на столе встречая его после работы, Летиция едва сдерживала себя, чтобы не спросить: «Кто она?» Провожая на командировки в поселения вблизи Периметра, сомневалась: «Не там ли ты с ней встречаешься?» Ложась в постель, рядом с ним, раздумывала, не занимала ли это место раньше та, другая, неизвестная женщина?       Снова и снова навязчивые, неотступные мысли лишали рассудка… Летиция находила спасение в живописи, в молитвах и в обустройстве детской комнаты. Думала, может, когда родит ребенка, всё изменится к лучшему?

Летиция не умеет переживать горе.

      На похоронах отца она не плакала. Давние знакомые и друзья семьи списывали это на шок, а как же — в столь юном возрасте потерять обоих родителей, к тому же за такой маленький срок, но правда крылась в другом. Летиция не кричала, не заливалась слезами и, закатив глаза, не падала в обморок по одной простой причине — она ничего не чувствовала. Она спрашивала себя: «А как же..? Разве я его не любила?», и отмахивалась: «Ну что за глупости, конечно…»       Просто смерть есть смерть, часть жизни, необратимая, неконтролируемая и всегда внезапная. Тут уже ничего не поделаешь, не исправишь. Мучения отца закончились, дай Единый, он достиг полного искупления, а то, что от него осталось, — тело, пепел — ничего не значило, так зачем лить над ними слёзы, срывать голос, жалеть…       Жалеть нужно живых, а не мёртвых.       Марк был с ней во время похорон. Не должен был, но с самого начала до конца церемонии пробыл рядом, провёл до дома, напоил чаем и не уходил, пока она не уснула. Летиция была ему благодарна, твёрдый его стан, некоторая резкость в словах и в действиях помогали держать лицо, оставаться сильной. Вместе, поддерживая друг друга, они пережили смерть её отца, двух зверски убитых сослуживцев Марка, нескончаемые нападки советников. И четыре выкидыша Летиции.       Они проходили тест на генетическую совместимость, оба регулярно проверялись у врачей, принимали курс витаминов. Летицию порой мучили недомогания, частые головокружения и ужасная бессонница — конечно, она проходила лечение и выполняла все до единого рекомендации врачей, прежде чем пытаться зачать ребенка. И всё равно, раз за разом — поражение.       Летиция злилась ужасной несправедливости. Генетически нестабильные люди, особенно те, кто жили в бедных, грязных районах, размножались с лёгкостью, в некоторых семьях детей было больше, чем родители могли себе позволить содержать. А она, чистая, здоровая, проходя все медицинские подготовки, следуя всем инструкциям, придерживаясь всем правилам не могла родить, подарить человечеству хотя бы одного.       Доктор успокаивал её, говорил, что после генетического шторма тем, у кого стабильный геном, сложнее зачать детей натуральным, без значительного вмешательства науки способом. Летиция другого и не рассматривала. Внося разнообразие в постельную жизнь с супругом, она пыталась не дать потухнуть страсти, не наскучить, не надоесть. Через четыре месяца после завершения беременности пыталась по новой.       И снова положительный тест, — два, чтобы быть уверенной — незамедлительный поход к врачу. Со скромной улыбкой Летиция принимала поздравления, унимала быстро бьющееся сердце, боясь переволноваться. Вечером, за ужином, позволив Марку закончить с основным блюдом, сообщила радостную новость:       — Я беременна.       Он в ответ негромко кашлянул, поставил в сторону столовые приборы. В самом деле, Лети не ждала бурной реакции, — всё же не в первый раз — но то, на что она рассчитывала, последовало после. Марк поднялся со своего места, подошёл, поцеловал в макушку. Прикрыв глаза от удовольствия, Летиция услышала прозвучавшее несколько чёрство.       — Я рад.       — Знаю.       — Тебе нужно больше отдыха, не напрягайся, занимаясь едой. И… хочешь, можем не пойти завтра на приём кардинала Иоанна?       — Это было бы грубо с нашей стороны, — проговорила мягко Летиция. Ей нравилось думать, что скорое материнство делало её нежнее. — Стоит заглянуть, во всяком случае, на несколько минут, чтобы выразить поддержку.       Она продолжала оставаться под наблюдением врачей, на приёмах показательно пила безалкогольные напитки несмотря на то, что свой статус не афишировала: так было принято. Большую часть времени она лежала в постели пластом, хоть и чувствовала себя хорошо, так было безопаснее. Иногда рисовала, исключительно карандашами, боялась, что краски, несмотря на все заверения на этикетке, могут быть опасны для здоровья: её и ребёнка. Все силы уходили на то, чтобы заботиться о себе, беречь, и не оставалось времени и места на самокритику, на попытки сделать, справиться лучше. В голове стало тихо, спокойно. Летиция стала чувствовать себя храбрее, сильнее, способной на всё. И ведь не просто так: внутри неё зарождалась новая жизнь.       Её положение не отменяло обязанностей перед Жан-Франсуа. Заботясь о будущем человечества больше, чем кто-либо другой, он доверил ей миссию раздобыть некоторые сведения, способные лучше понимать положение дел в Инквизиции. Больше отслеживать передвижения Мартена не требовалось, теперь Летиция, в то время, когда Марк был в уборной или выходил говорить по телефону с кем-то на веранду, быстро, украдкой вчитывалась в доклады, документы. Сердце стучало как бешеное, быть пойманной за копанием в его бумагах в его кабинете — хуже и не придумать и объясниться сложно. Она еле успела запомнить, прочитать несколько строчек из отчёта о капсулах, найденных на некой лаборатории, а также «ликвидации всех сотрудников и пациентов, выполненной на скорую руку, слишком поспешно», когда услышала шаги.       Встретила мужа почти у дверей.       — Я пришла пожелать спокойной ночи, — сказала быстрее, чем тот успел бы удивиться.       Поцеловав его в щеку, проскочила мимо, поспешила в спальню. Ощущение, что она прикоснулась к чему-то запретному, неизвестному; смутные опасения повлияли на сон — он был беспокойный, граничил с тревожной дремотой. Конечности немели, слабели, но сознание периодически пробуждалось, и низ живота отчего-то ныл.       Летиция проснулась от своего же громкого мычания, когда спазмы в животе стали почти невыносимы.       Резко открыла глаза. Марка не было рядом. Свет из его кабинета падал в спальню через коридор, работал. Всё остальное было в кромешном мраке.       — Нет-нет-нет-нет… Пожалуйста… Не снова… Нет…       Дрожащими руками Летиция отбросила белоснежное одеяло. В темноте было сложно что-то разглядеть, но она знала, от чего проснулась, знала тёплую влагу, склизкую, вязкую, которая растекалась по бёдрам.       — Нет-нет-нет… — Летиция мотала головой. Запачкавшись пальцами в крови, она пыталась оттереть её бельем, отторгнуть. — Нет…       Должно быть, Марк услышал шум. Появился в дверях почти сразу, расценил ситуацию. Вызвал врачей. Летиция потеряла ребёнка. На седьмой неделе. На таком сроке он был размером с чернику.       Летиция прилежно ходила на осмотры, принимала лекарства, не чувствуя их вкуса, кажется, иногда не рассчитывая, сколько таблеток закидывает в рот. Днями лежала в постели, держа руку на животе. Спазмы и кровотечение сопровождали её ещё несколько дней — благодаря новейшим обезболивающим, она их почти не чувствовала.       Летиция ничего не чувствовала. Смерть есть смерть.       Месье и мадемуазель, многоуважаемые гости на мероприятии по случаю открытия новой больницы, вряд ли догадывались, каких мучительных усилий ей стоило подняться с постели и прийти сюда. Она прятала боль за вежливой улыбкой и нарядом, который служил отвлекающим маневром, привлекал к себе всё лишнее внимание: длинный чёрный халат из дорогой ткани и эффектное боди с глубоким вырезом, украшенное настоящими тёмными розами в виде сердца.       Только рука, которую она часто дёргала, прятала за спиной, возвращалась, касаниями гладила живот. Со стороны это можно было бы смахнуть на лёгкие недомогания, но в совокупности с тем, что Летиция не отказалась от шампанского, злые языки, не пропускающие повода для новых разговор, сделали выводы. Правильные выводы.       — …так что мы стоим на краю демографической катастрофы! С каждым годом рождается всё меньше детей!       Две женщины, роскошно одетые, пахнущие дорогим парфюмом, беседовали негромко, но Летиция слышала каждое слово, как если бы они говорили ей прямо в ухо.       — Некоторые люди просто не хотят иметь детей из-за карьеры или потому что недостаточно развлеклись. Но есть и те, кто физически не способен на это.       — В самом деле, медицина, конечно, сделала большой шаг вперёд, но не всегда возможно преодолеть биологические ограничения. И, вы не подумайте, я вполне толерантна к тем, кому не дано познать счастье родительства, такие люди заслуживают нашу жалость, но в наше-то время, стоя перед глобальной катастрофой, перед угрозой вырождения человечества… Разве не было бы правильным шагом со стороны таких людей изолировать себя, дать своим партнёрам найти тех, с кем те смогли бы обеспечить новое поколение талантливых, здоровых людей?       Марк не слышал шёпотов, разговоров. Всё его внимание было направлено на Иво Мартена, тоже присутствующего на открытии госпиталя. Он опасался ещё одного покушения. Летиция знала: не сегодня.       Но взбучку кое-кто получил бы. За произнесённые вслух её потаенные страхи, за задетую гордость, за мысль, что может так дерзко задевать её, Летицию Жонсьер, жену инквизитора-дознавателя Марка Жонсьера, одну из приближённых Викария Жана-Франсуа.       Летиция, отойдя от супруга, застала одну из мадемуазель в одиночестве в нелюдном коридоре. Как кстати! Внезапно взяв её под локоть, она неторопливо прошла с ней несколько шагов.       — Я слышала, вы озабочены низкой рождаемостью населения, — Летиция, отбросив в сторону формальности, сразу начала с сути. — Действительно, фундаментальный вопрос в эпоху возрождения человечества. Это достойно уважения — такое волнение, такое сочувствие к тем, кто по тем или иным причинам не могут принести детей на этот свет. Но спешу вас успокоить: современная медицина не стоит на месте, оно идёт в ногу со временем, поддерживая здоровое, крепкое общество. К тому же, «Партнёрский контроль» помогает заключать союзы, которые с высокой вероятностью смогут завести прекрасных детей.       Хватка Летиции стала крепче, от чего собеседница ойкнула.       — Или же вы сомневаетесь в «Партнёрском контроле»? Может, не верите церковным исследованиям и в наши успехи в сфере генетики? — Летиция не давала оппоненту даже секунду на размышления. Наслаждаясь секундным замешательством, страхом в глазах противницы, она спросила: — Или же вы посмеете поставить под сомнение деятельность Церкви Единства: всю или частями?       Мадемуазель нечего было возразить. Битва была выиграна. Но войну Летиция несомненно проигрывала.       Марк днями пропадал на работе, приходил за полночь и уходил до наступления рассвета. Летиция всё время была одна. Бродила по пустому дому, не способная усидеть на месте, сконцентрироваться на чем-либо. Часто заглядывала в незаконченную детскую комнату. Перебирала купленные на радостях игрушки, понимала, что делает только хуже, больнее, невыносимее одиночество, с которым была заперта в четырёх стенах.       И всё равно продолжала надавливать, сыпать соль на рану, пока боль не достигала своего пика, перетекая в онемение. Пока она не переставала чувствовать.

Летиция не может избавиться от стремления быть нужной.

      Не находя утешения, упокоения в муже, в карточном доме, построенном своими руками и, кажется, только для себя, и в мире, за лидерство в котором она боролась всеми силами, Летиция обращалась к тому, что находилось за его пределами. Уже потрёпанная книжечка, маленький молитвенник привычно лежал в руках, Лети, склонившись над ним, стояла на коленях перед символом Церкви Единого, символа единства веры и науки, духовного и материального, женского и мужского… В зале никого не было, кроме редких служителей Церкви, лишних зрителей Летиция бы не потерпела.       Свидетелей её грехопадения и жалких попыток искупления.       Как можно было, стараясь очиститься, испачкать себя в грязи ещё больше?!       Почувствовав чужую руку на плече, Летиция мигом смахнула слезу с щеки, гримасу скорби с лица, она сменилась пустотой, равнодушием, некоторым, в допустимых мерках, высокомерием. Повернувшись к тому, кто посмел её потревожить, поймать на слабости, и поняв, кто это, она мигом смягчилась.       — Встань с колен, Летиция, Единый и так услышит твои молитвы, — сказал мягкий, слегка дребезжащий голос, успокаивающий своей простотой и искренностью.       Лети приняла помощь от уже морщинистой, старческой руки, поднялась. Поцеловав её, посмела поднять глаза на его лицо. Жан-Франсуа улыбнулся с состраданием, с эмпатией.       — Я слышал о ребёнке. Какая потеря для всех нас… — проговорил Викарий. Склонил голову, выражая грусть.       Что-то лопнуло внутри. Летиция крепко сжала его пальцы в своих. Отчаянно заговорила:       — Это плата за мои грехи! Единый наказывает меня! — судорожно вздохнула, скорчившись от борьбы, попыток сдерживать безутешные рыдания.       Женщина с пулей во лбу, другие случайные жертвы во время покушения на приёме у Сарду. Расчленённые сотрудники Корпуса Содействия в лесу за Периметром. Убитые псионики, казнённые мятежники.       Она подслушала. Она доложила. Вместе с Жозефом планировали, подстроили, подговорили, повлияли. Их кровь на её руках, на тех, что подписали им смертный приговор, что никогда не будут держать младенца, результата единения двух душ и тел, не будут достойны прикоснуться к чему-то столь чистому, сокровенному.       С надрывом вырвались жалостливые слова:       — Мой ребёнок…       — Не хочу слышать подобную ересь! — строго отрезал Жан-Франсуа. Схватил её за открытые плечи. — Ты — исполнитель воли Единого, слуга его, выбранная для того, чтобы спасти, избавить человечество от опухоли, которая, точно зная, куда бить, поражает его, подвергая угрозе исчезновения, смерти. И имя этой опухоли — Иво Мартен.       — Но ведь можно его отстранить… — проговорила невпопад Летиция. — Лишить должности, а не жизни.       Викарий недовольно покачал головой.       — Иво Мартен — опасный человек, Летиция. С должностью Приора или без, он найдет способ, чтобы сделать своё чёрное дело, исполнить задуманное. Ты не представляешь, на что пойдёт этот человек, чтобы опорочить моё имя, Церковь, отвернуть людей от веры, единственного, благодаря чему человечество получило шанс выжить. Если его не остановить, он погубит нас всех ради своих амбиций, большей власти Иво Зола сожжёт Нью-Пари дотла, перевернёт существующие устои, разрушит то, что строили мои предшественники.       Летиция поспешила стереть слёзы с лица. Какой позор! Как она могла разрыдаться перед самим Викарием?! Высказать сомнение в его решениях?!       Старая морщинистая рука коснулась её лица. Потрепала по щеке. Мягко, нежно. Летиция приняла жест с теплотой.       — Единый не наказывает, а испытывает. Не только тебя, но нас всех. — В голосе Жана-Франсуа пробились наставнические нотки. Волны умиротворения, успокоения и готовности действовать хлынули мощным потоком в тело Летиции, она с долей благоговения взглянула на Викария, заместителя Единого на земле, того, чьими устами тот говорил с ними, с людьми. — Он испытывает твоего мужа через тебя, через ваших нерождённых детей, и продолжит, пока тот не остепенится, не придёт к правильному пути, прервав связь, служение Мартену. Верность — хорошая вещь, но лишь когда она правильному человеку.       Он снова взял её руки в свои.       — Сомнения, страх, боль — ты должна пройти через это во имя искупления, чтобы очиститься самой и помочь сделать это другим. Ты особенный человек, Летиция. Единый не возложит на тебя больше, чем ты сможешь вынести. Молись, читай священные писания и не забывай, каково твоё испытание. В чём твоё предназначение.       Летиция, будто зачарованная, быстро закивала головой. Злость на себя, недовольство собой отступило под усиленным напором безмятежности, их место заняла тишина. Из груди вырвался облегчённый вздох. Уверенность и решимость маленькими крупицами показались на горизонте.       Она знала, что делала. Договаривалась с людьми, изучала документы, рассчитывала на несколько шагов вперёд, досконально планировала мятеж за мятежом, покушение за покушением, используя все свои знания о доштормовой истории и политических интригах, коими мир был полон, пока нескончаемая борьба за власть не сменилась вселяющей ужас борьбой за выживание, за сохранение человеческого вида. Летиция даже оставила след, сведения, переданные Раулю Жермену, на натуральной бумаге, её почерк, её заявление, не получившее должного внимания.       Под командованием нынешнего Приора инквизиторы действительно были слепы, её собственный муж был слеп. Мартен вёл Инквизицию, Церковь, человечество ко дну. Слава Единому, Жан-Франсуа вовремя это понял, и у него были доверенные, неравнодушные к судьбе человечества люди, как Летиция и Жозеф, готовые способствовать ему в этой борьбе добра со злом.       Заметив её восстанавливающееся бесстрастие, Викарий довольно заулыбался. Подытожил, озвучив священные слова.

В делах и помыслах — храни Единый.

      Молиться перед сном заставляли в школе, строгая комендантка мадемуазель Браун за десять минут до отбоя заходила в комнату к каждой, проверяла. Летиция давно не была ученицей, но привычка сохранилась. И теперь, перед тем, как лечь спать, отходила к окну, озаряемая лунным светом почти беззвучно шевелила губами.       Просила у Единого спокойствия для души Рауля Жермена и его «группы», казнённых за грехи, для Ромена Виана и людей, которых он под ликом Поля подговорил на покушение на Приора Инквизиции, и для всех остальных неверных, порочных мятежников, во главе которых стоял палач Иво Мартен. Молила всевышнему помочь, не дать её мужу, Марку Жонсьеру, отступить от правильного пути, пойти на поводу Мартена, за ним — в бездну. Умоляла о прощении, о милости, не вводить в искушения, но избавить от лукавого. Для себя. Жака-Луи. Жозефа. И даже Жана-Франсуа.       Ведь в конце концов и он был человеком, а каждый человек несёт в себе бремя греха и позор несовершенства.

И, да, всё созданное Единым — идеально, но люди созданы другими людьми.