Тебе не убежать, сладкий.

Ли брёл домой, измученный и обессиленный, словно день вытянул из него все силы. Ночной город встретил его тягучей тишиной, нарушаемой лишь глухими шорохами, эхом шагов и далёким воем ветра. Узкие, тёмные переулки, которые ему предстояло пересечь, будто оживали в полумраке, их очертания складывались в жуткие образы, а невидимые тени нашёптывали мрачные, тревожные тайны. Каждый его шаг отдавался в теле тяжелой ношей, а в душе нарастала паника. Казалось, сама ночь пристально наблюдает за ним. Ветер холодным прикосновением обнимал его плечи, будто пытаясь вытянуть последние капли тепла. Мысли смешались в хаосе, но одна идея горела в голове ясным огнём: добраться до дома. Тёплого, уютного дома, где его ждали мягкий свет лампы, запах любимого чая и успокаивающая тишина. Там он сможет наконец сбросить с себя груз тревог, забыть о тяготах дня и просто позволить себе отдохнуть. Этот образ становился его маяком в тёмной бездне ночи, придавая силы двигаться вперёд, несмотря на страх, усталость и непроглядный мрак. Но вот, наконец, его дом оказался совсем близко — стоило лишь протянуть руку, и он бы коснулся заветной двери. Усталость немного отступила, сменившись слабым облегчением. Однако радость была мимолётной: едва Ли приблизился к порогу, как ощутил странное, едва уловимое прикосновение на своём лице. Что-то мягкое, холодное и чужое скользнуло по его коже, словно тончайшая вуаль. Это ощущение застало его врасплох. Он остановился, пытаясь понять, что произошло, но не успел — внезапно его веки потяжелели, словно налились свинцом. Мир вокруг начал расплываться, краски поблекли, а звуки стали приглушёнными и далекими. В голове, как нарастающий гул, появилась неясная тревога, но мысли были рассеянными и путанными, как будто кто-то стирал их одну за другой. С усилием Ли провёл рукой по лицу, но пальцы наткнулись на что-то гладкое и влажное. Прозрение пронзило его, как молния: простынь, пропитанная снотворным. Кто-то поджидал его в темноте, и этот кто-то действовал хладнокровно и без промаха. Он хотел закричать, позвать на помощь, но горло перехватило, голос утонул где-то глубоко внутри. Тело перестало подчиняться, ноги подкосились, и он рухнул на колени, словно марионетка, у которой обрезали нити. Последние остатки сознания боролись за жизнь, но темнота уже накрывала его, мягкая, плотная, безжалостная. Мгновение — и он исчез из этого мира, погружённый в густой, вязкий сон, откуда не было пути обратно. А вокруг воцарилась абсолютная, жуткая тишина, будто ночь только этого и ждала. Феликс очнулся в вязкой темноте, едва разбавленной тусклым, дрожащим светом, который, казалось, насмехался над его беспомощностью. Сырость и ледяной холод пронизывали до костей, заставляя тело дрожать, а воздух был пропитан удушающим запахом гнили, плесени и чего-то ещё, сладковато-тошнотворного, будто смерть поселилась здесь навсегда. Едва открыв глаза, он почувствовал, как голову пронзила резкая боль, заставившая застонать. Мир перед ним плыл, как в тумане, но постепенно из мрака начали вырисовываться пугающие детали. Сырой, потрескавшийся бетон, покрытый тёмными пятнами, чёткие следы засохшей крови на стенах — всё это напоминало сцену из дурного кошмара, но Феликс понимал: это была реальность. Он попытался пошевелиться, но слабость сковала его тело. Вскоре он почувствовал липкость на своих ладонях. С трудом сфокусировавшись, он разглядел, что его руки испачканы засохшей кровью. Чьей? Его? Или... кого-то другого? Эта мысль заставила сердце замереть. Внутри разгорался панический страх, словно холодный поток ледяной воды затоплял его разум. Каждое дыхание давалось с трудом, каждое шорох — будь то его собственное движение или звук издалека — казалось предвестником опасности. Он поднял взгляд к потолку, где на ржавых трубах капля за каплей стекала вода, отчего в тишине раздавалось монотонное "кап-кап". Этот звук сводил с ума. Феликс понимал: он не один. Хоть вокруг было пусто, где-то за пределами этой тюрьмы притаилось нечто ужасное, поджидающее момента, чтобы напомнить о себе. И этот момент приближался с каждой секундой. Собрав остатки сил, Феликс попытался подняться, но едва сдвинулся с места, как услышал громкий лязг. Сердце пропустило удар. Он опустил взгляд и увидел, что его руки и ноги закованы в тяжёлые, покрытые ржавчиной цепи. Они впивались в кожу, оставляя болезненные следы, а каждое движение вызывало их зловещий звон, разлетающийся эхом по мрачному подвалу. Эта картина словно высосала последние остатки надежды. Феликс ощутил себя беспомощным пленником, игрушкой в руках неизвестного врага. Цепи тянули его вниз, напоминая о том, что здесь нет свободы, только отчаяние. Он дернулся сильнее, пытаясь хотя бы ослабить захват, но металл был неумолим. Лязг становился всё громче, резал уши, а вместе с ним рос и страх. В сознании всплывали самые страшные мысли: кто сделал это? Почему он здесь? Что будет дальше? Безысходность сдавливала грудь, будто невидимая сила разрывала его душу на части. Вопросы без ответов жгли разум, а цепи напоминали, что от этих стен ему не сбежать. В уголках сознания начала зарождаться паника, превращаясь в ураган, готовый поглотить его целиком Феликс сидел неподвижно, погружённый в оцепенение. Минуты тянулись бесконечно, словно время решило замереть, чтобы продлить его мучения. Холодная сырость проникала в кости, и даже его дыхание казалось чужим, отдалённым. Он не мог думать, не мог осмыслить происходящее, его разум застыл перед обрывом, над которым он оказался. Но вдруг что-то внутри него вспыхнуло — первобытный инстинкт выживания, отчаянное желание быть услышанным. Собрав остатки сил, Феликс начал кричать. Его голос прорезал густую, давящую тишину: — Эй! Кто-нибудь! Помогите! Я здесь! Слова разрывались на хрип, но он продолжал, кричал снова и снова, не обращая внимания на саднящую боль в горле. Его крик был наполнен страхом, отчаянием и мольбой. Но чем дольше он звал, тем явственнее становилось осознание: никто не придёт. Эхо его собственного голоса многократно отражалось от стен, возвращаясь к нему, как издевательский ответ. В этом подвале не было никого, кроме него. Его крики растворялись в мёртвой тишине, оставляя после себя лишь ещё больше пустоты и холода. Наконец, силы оставили его. Горло саднило, грудь горела от напряжения, а цепи всё так же холодно сковывали его тело. Осознание полной изоляции, того, что он оставлен наедине с этим ужасом, захлестнуло его, как волна ледяной воды. Феликс закрыл глаза, чувствуя, как внутри что-то ломается, уступая место отчаянию, которое неумолимо заполняло всё его существо. Прошел час, и Феликс все еще сидел на холодном бетонном полу, его тело начинало дрожать от пронизывающего холода. Молодой организм был измучен, его голова жаждала сна, но страх, как злобный зверь, продолжал грызть его изнутри. Голова постепенно привыкала к стрессу, превращая острый ужас в тупую боль. Прошло время — сколько именно, Феликс не мог сказать. В этом тёмном подвале каждая секунда тянулась как вечность, размывая границы между реальностью и кошмаром. Он уже начал сомневаться, что хоть что-то изменится, как вдруг тишину разорвал отвратительный, скрежещущий звук. Дверь, массивная и покрытая ржавчиной, начала медленно открываться. Скрип её петель был таким пронзительным, что у Феликса едва не заложило уши. Этот звук проникал прямо в мозг, заставляя сердце бешено колотиться. Казалось, сама дверь ожила и теперь издевалась над ним, наслаждаясь его ужасом. Феликс инстинктивно отпрянул назад, насколько позволяли цепи. Его дыхание участилось, пальцы впились в холодный бетонный пол. Темнота за дверью была густой и непроницаемой, но он чувствовал, как из неё на него смотрит что-то... или кто-то. Свет, падавший из-за приоткрытой двери, не приносил облегчения — он лишь подчёркивал гнетущую атмосферу подвала. Этот свет казался чужим, зловещим, словно предвещал ещё большее зло. Феликс напрягся, ожидая, что за дверью вот-вот появится что-то ужасное. Внутри всё кричало о том, что ему нужно двигаться, бежать, бороться, но цепи сковывали его, не оставляя ни шанса на спасение. Он был пленником. И сейчас кто-то входил, чтобы напомнить ему об этом. В проёме двери, как из ночного кошмара, возник высокий силуэт. Когда мужчина шагнул вперёд, тусклый свет упал на его лицо, обнажив пугающую и в то же время завораживающую внешность. Его ярко-красные волосы словно горели, контрастируя с глазами — чёрными, как беззвёздная ночь. Эти глаза не выражали ничего, кроме ледяного спокойствия и предчувствия смерти. Лицо мужчины было резким, с точёными чертами, которые в других обстоятельствах Феликс мог бы назвать притягательными. Но сейчас, глядя на него из своего закованного положения, он чувствовал лишь холодный ужас. В этом человеке было что-то неправильное, неестественное. Его облик словно тянул в бездну, заставляя бояться даже самой его тени. Мужчина молчал, пристально глядя на Феликса. Его взгляд был слишком долгим, слишком пронизывающим, будто он видел больше, чем просто пленника перед собой. Это был не просто человек, это было нечто большее, гораздо опаснее. Каждая клеточка тела Феликса была напряжена, как натянутая струна. Адреналин заполнял его кровь, но он не мог ни пошевелиться, ни произнести ни слова. Что-то в этом мужчине заставляло замереть, будто он уже держал его жизнь в руках и лишь решал, что с ней сделать. Внутренний голос шептал: "Не смотри ему в глаза, не двигайся, не говори." Но было поздно. Мужчина уже приблизился настолько, что Феликс ощутил его холодное, пугающее присутствие. – Здравствуйте. Вы не могли бы мне помочь? – спокойно попросил Ли. Пока его тело не ощущало холода, а шея едва держала голову. – Чем могу помочь, милый? – ответил старший мужчина. "Милый?" подумал Феликс. – Я проснулся здесь связанным, и я даже не знаю, где мы. Вы не могли бы развязать мои руки и ноги? — сказал младший с опаской, чувствуя, что что-то не так с этим человеком. – Нет. – спокойно и холодно ответил тот. – Нет? – переспросил Ли. – Теперь это твой дом – сказал человек с устрашающей улыбкой. – Как так? Извините, вы что-то путаете. – Все верно, малыш. Теперь ты здесь со мной навсегда. – Навсегда? – Феликс уже почти плакал, осознавая, что он здесь надолго. Это слово "навсегда" мучило его, он еще пытался не верить — может, это сон? Его спасут? Или нет? Он же не умрет здесь? Его не убьют? Или не изнасилуют? Вопросы кружились в голове Феликса. И вот эта проклятая способность Феликса плакать почти в любой ситуации становится его неотъемлемой чертой. Было бы разумнее искать путь к выходу из этой тяжелой ситуации, но кто знает, как бы вы поступили в подобной обстановке? – Ну дорогой, не плачь, теперь ты здесь в любви и защите.– Но о какой защите может идти речь? Когда человек напротив даже не хочет развязать тебя. Мужчина подошел ближе и сел на колени, так как Ли был привязан. – Я просто прошу у тебя любви, – так же спокойно говорил парень. – Но как может быть любовь, я вас даже не знаю – уже задыхаясь от слез говорил Феликс. – Ну, давай по порядку, – Хван Хенджин слегка улыбнулся, его голос звучал мягко и неспешно, будто он рассказывал старую историю, в которой ты уже знал все повороты. Глаза его, тёмные и цепкие, смотрели прямо в душу, без тени насмешки или злобы, но с какой-то странной смесью тепла и скрытой серьёзности. – Я Хван Хенджин. Но можешь называть меня Джини, если так тебе удобнее, солнышко – его губы изогнулись в едва заметной улыбке, лёгкой, почти успокаивающей, но в то же время пугающей своей уверенностью. Он говорил это с таким спокойствием, как будто бы знал, что это имя будет произнесено снова и снова, до тех пор, пока оно не станет частью Феликса. В глазах Хенджина было что-то неуловимо опасное, что-то, что говорило о власти, которую он держал в своих руках. Но самое странное — это тепло, которое исходило от его улыбки. Она была холодная и пустая, как ваза, в которой никогда не было ни радости, ни жизни. Феликс почувствовал, как его тело снова напряглось, а мысли метались, не зная, как реагировать. Он не мог понять, что это за человек перед ним, но одно было ясно: он был здесь не просто так, и эта встреча, это имя — всё это несло в себе нечто гораздо более страшное, чем он мог себе представить. – Знаешь, – продолжил он, выдержав паузу, словно давая вес своим словам, – я знаком с тобой уже давно. Настолько давно, как только ты начал… причинять себе боль. – Он произнёс это без тени осуждения, почти как констатацию факта, будто рассказывая о погоде или очередной мелочи, не достойной особого внимания. Но за этими словами чувствовалось нечто большее – скрытая боль, понимание и, возможно, даже сочувствие. Эти слова, такие простые на первый взгляд, ударили Феликса, как гром среди ясного неба. Он почувствовал, как его тело предательски начинает дрожать. Тонкие пальцы Хвана, не прикоснувшись к нему, будто задели что-то внутри, обнажив давно забытые раны. Где-то глубоко в груди поднялся страх, густой и липкий, заполняющий его сознание, словно ядовитый дым. Воспоминания нахлынули внезапно, как обрушившийся шторм. Феликс снова увидел себя 17-летним мальчишкой – хрупким, уставшим, измученным. Тогда всё началось. Издевательства одноклассников, направленные на него из-за его ориентации, стали ежедневным кошмаром. Каждое их слово, каждый насмешливый взгляд ранили, как осколки стекла, раз за разом вспарывая его душу. Он старался не замечать этого. Загонял себя с головой в учёбу, готовился к экзаменам, заставлял себя двигаться дальше, не давая времени на осознание того, как всё это разрушает его изнутри. Но стресс накапливался, словно лавина, с каждым днём становясь тяжелее. Буллинг, переутомление, бесконечное давление... Всё это сжималось вокруг него железным обручем, лишая сил и воздуха. Феликс всегда был как фарфоровая статуэтка – изящный, но слишком хрупкий, чтобы выдерживать такие удары. Трещины на его душе начали появляться задолго до того, как он осознал, что происходит. И в тот момент, когда он впервые поднял руку на себя, ему казалось, что это поможет сбросить груз, снять хоть немного боли. Но это стало только началом пути, полного тьмы и саморазрушения. Теперь, глядя на Хвана, его глаза, в которых читалась странная смесь мягкости и безмолвного понимания, Феликс вдруг почувствовал себя оголённым, словно всё, что он так тщательно прятал годами, вдруг стало очевидным для другого человека. "Как он это узнал?" – вопрос застрял в голове, но страха задавать его не было. Ведь ответ, казалось, уже был написан на лице Хвана. В школе Феликс был симпатичным, но чертовская любовь к своему полу медленно убивала его. Да, такое себе занятие, после школы замазывать кровоподтеки и раны. А иногда и на это не было времени... Феликс ощутил, как его живот сжался от напряжения, когда Хенджин произнес эти слова. "Малыш, успокойся, все будет хорошо, я буду хорошо относиться к тебе, если ты будешь себя хорошо вести..." — его голос был настолько спокойным, что казался опасным, как будто за этим мягким тоном скрывалась угроза. Но не только слова Хвана заставляли тело Феликса сжиматься от страха. Запах. Этот отвратительный, тяжёлый запах, который проникал в его нос и не отпускал. Он был настолько насыщенным и густым, что казалось, воздух сам по себе стал ядовитым. Каждый вдох был трудным, как будто его лёгкие наполнялись не воздухом, а чем-то зловещим и гниющим. Это не был просто запах разложения — это был запах смерти, того, что не должно было бы существовать в живом теле. – А что за запах? — спросил Ли, что потом точно пожалеет о вопросе. Но уже догадываясь. Старший поднялся, и его шаги эхом разнеслись по холодному подвалу. Ли с трудом следил за его движением, не в силах оторвать взгляд от его фигурной тени. Когда он подошёл к стене и включил свет, Ли почувствовал резкую боль в глазах, как будто они не были готовы встретиться с ярким светом после долгого пребывания в темноте. Но то, что он увидел, заставило его глаза помутнеть от ужаса. Комната, в которой он оказался, была обстановка, будто из самого ада. В её центре лежали окровавленные тела. Люди разного возраста и пола — здесь не было ни разницы, ни жалости. Половина из этих тел была настолько изуродована, что даже профессионал не смог бы точно определить их пол или возраст. Раны были ужасными, и они не оставляли сомнений в том, что смерть наступила не мгновенно. Ли пытался отвести взгляд, но трупы казались живыми, как будто их душа всё ещё следила за ним. Тела были оставлены как для зрелища — некоторые были свежими, с ещё не застигшей кровь, а другие уже представляли собой не более чем изуродованные останки, покрытые гниющими следами долгого пребывания здесь. На их лицах застыл страх, навсегда запечатлённый в ужасных выражениях. Он видит мертвую мать, держащую на руках девочку лет девяти. Её лицо застывшее, искажённое мукой, но руки всё ещё сжимаются вокруг ребёнка, как пытаясь уберечь её от той же участи. Рядом лежит муж — мертвый, его лицо опущено, а глаза, вырванные из их орбит, навсегда потеряли свой человеческий свет. У многих из них отрезаны языки и выколоты глаза, а открытые рты, застывшие в ужасе, кричат немым криком. В углу комнаты стоял стенд, забитый мрачным арсеналом. Ножи разных форм и размеров, ружьё, электрошокеры, лопаты и пила — всё аккуратно разложено на полу, как будто готовое к использованию, как если бы время тут остановилось, а эти орудия пыток были просто частью повседневной жизни. Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодный пот, а тошнота, как волна, накатила на него с новой силой. Его зрачки сжались до мелких точек, а тело было охвачено судорогами, будто он больше не мог контролировать свои собственные мышцы. Его белые волосы, которые когда-то сверкали чистотой, теперь стали грязными, серыми, покрытыми пылью и пятнами, отражая грязные стены вокруг. Руки были в крови, запекшейся и невыносимо липкой, а глаза — покрасневшие, воспалённые, как от долгого бессонного кошмара. Он был истощён, как никогда, но был ещё жив. Ужас, тот самый, который начинал пронизывать его душу, теперь отражался на его лице. Он чувствовал, как все это давит, как медленно сжимается его грудная клетка. Всё это было настолько чуждым и диким, что Ли едва мог понять, что происходит, и почему эти предметы казались такими естественными в этой зловещей обстановке. Но он знал одно — эта комната, этот ужасный арсенал, не были случайными. Всё здесь было для одной цели, которую он, возможно, и не хотел бы осознавать. Рвотный рефлекс подступал к горлу с такой силой, что Феликс едва сдерживал себя от того, чтобы не развернуться и не вырвать все, что оставалось внутри. Но даже эта физическая боль не могла затмить тот ужас, который пронизывал его каждый сантиметр тела. Он чувствовал, как страх, как тёмная, зловещая тень, всё сильнее охватывает его сознание, не отпуская, словно цепкая рука, сжимающая его горло. С каждым мгновением его разум терял ясность, и, в какой-то момент, Феликс почувствовал, как теряет контроль над собой. В порыве отчаянного отчуждения и боли он схватил зубами цепь, что сковывала его руки, как будто пытаясь вырваться. Каждое движение было безрассудным, но он продолжал грызть металл, надеясь, что хотя бы этим сможет вырваться от всего этого кошмара. Его зубы срывались, кровь из десен смешивалась с грязью и потоком слёз, но он не мог остановиться. Цепь не поддавалась, но Феликс не ощущал боли — он был готов продолжать, пока не потеряет всё, включая разум. В глазах плавали туман и мрак, а мир вокруг становился всё более размытым, почти несуществующим, словно он уходил в какую-то бездну, где уже не было ни времени, ни пространства. Внезапный укус по руке взбудоражил его, и, не сдержавшись, он невольно укусил её, заставив кровь хлынуть струями. Его крики разрывали тишину, становясь всё громче. Он захлёбывался собственной кровью, пытаясь справиться с излиянием, которое не прекращалось. Глаза щипали от слёз и боли, но он упорно не закрывал их, будто знал, что если сделает это, то потеряет момент, когда что-то страшное произойдёт. В его разуме не было сомнений — сейчас всё может измениться, и если он отвернётся, то останется лишь часть этого кошмара. Хван наблюдал за Феликсом с холодной, удовлетворённой улыбкой. Он стоял неподвижно, его взгляд был холодным и проницательным, как будто каждый момент этого страха был для него наслаждением. Он видел, как младший теряет разум, как его тело сотрясается от боли и ужаса. Ему нравился этот страх, этот хаос, что заполнил глаза Феликса. Он видел в нём не только мучение, но и нечто большее — некую невидимую связь между ними, словно младший становился тем, кем он был в своём детстве. Когда страх был привычным спутником, а боль — неотъемлемой частью жизни. Феликс теперь был частью того кошмара, который Хван пережил в прошлом, и это наполняло его странным удовлетворением. Феликс был его воплощением невинности и очарования: белокурые волосы, глаза цвета шоколада, пухлые розовые губы в форме сердца и россыпь веснушек на лице. Он был для него не только объектом восхищения, но и необходимым воздухом, наркотиком, искренней любовью, которой так не хватало в его жизни. Феликс после увиденного впал в истерику. Боль отступала на второй план, а разум заполнялся вопросами о том, как выжить. Держа голову запрокинутой вверх, он будто пытался отгородиться от увиденного. Слёзы стекали по алым щекам, челюсти сжимались от страха, чтобы не разрыдаться навзрыд. Хёнджин тем временем медленно подошел к нему и аккуратно присел рядом, стараясь успокоить своего лучика. В его глазах было так много беспокойства — Феликс мог погибнуть прямо здесь и сейчас, и Хёнджин не мог этого допустить. Лучик был всё, что у него было, и он обязан заботиться о нём с большой любовью, глубокой привянностью и заботой. — Ты тоже меня уб... — не успевает закончить Ли, как его слова растворяются в чужих губах. Пухлые, с едва заметным вкусом вишни и ноткой дорогого алкоголя, они захватывают его, не давая ни малейшего шанса на сопротивление.

*** Тело Хвана охватывает дрожь, его губы начинают неметь от неожиданного тепла. Он не мог бы объяснить, что он сейчас чувствует. Он просто продолжал целоваться, поглощая весь воздух, который дарил ему Ли, не желая отпускать. Тело горело, но в нем было нечто такое, что тянуло, прижимало, заставляя забывать обо всем. Хван ощущал, как его руки, будто сами по себе, стремились обнять Ли, так крепко, чтобы все его существо стало частью этого момента. Хотелось сломать его, сжать так, чтобы он стал частью него, но Хван знал, что нельзя. Знал, но сдерживался с трудом. Внутри кипело всё, как если бы каждый мускул пытался вырваться наружу. Теперь вместо дрожи по телу разливалось острое покалывание, каждый нерв казался наэлектризованным, а его сердце било в груди так, что казалось, оно вот-вот вырвется. Целовать Ли — это не просто наслаждение. Это нечто большее, что не поддается логике и объяснению. Это было как прикосновение к самому живому центру его существования, как признание своей одержимости, как доказательство, что в этом мире всё возможно, и он по-настоящему жив, несмотря на всё. Одно его присутствие рядом могло перевернуть всё внутри. Одержимость. Жажда. Страсть. *** Его впервые поцеловали. Этот поцелуй был с маньяком. Внезапно жадный поцелуй выколотил его из сознания. Грубым образом привёл в реальность. Мокрое и жадное столкновение губ. Феликс не знал, что делать, чтобы не сделать еще хуже, поэтому он решил просто не шевелиться. Его целовали как будто он был одним из многих бриллиантов. Каким-то образом через пухлые, вишневые губы передавалась любовь, которую Хван пытался несколько лет скрыть в своем сердце. Но затем почувствовал похоже на то, что несколько шипов прокалывают его губы и застонал от боли, чувствуя, как его губы кусаются, порой даже прокусываются, а потом зализываются, словно прося прощения. Слезы Феликса уже иссякли, все они вытекли. Хван видя что Феликс перестал лить слезы, подключая к поцелую язык. Входящий довольно грубо, сразу начиная изучать рот Ликса. Старший и не знает, как быть нежным, даже не старается. Он просто пытается передать только любовь. Свою любовь. Неважно какой бы она была. Для него она грубая, настойчивая, необязательно взаимная. Но это же его любовь! От одного поцелуя Хенджин уже чувствует, как болезненный узел сокращается в низу живота. Он мог бы взять Феликса прам здесь, но чувствует, что пока рано. Хотя думал, что после того, как украдет парня, сразу использует его для своего удовольствия. Он явно испытывает к Феликсу и любовь. Это не просто симпатия, это бушующие чувства, которые могут вылиться наружу, тем самым создавая боль, но Хван терпит — он пообещал. ...Но сможет ли он показать все прелести этого "прекрасного" чувства. От Феликса наконец-то остраняются так как воздух был на грани. – Я не буду убивать такого милого малыша как ты. – Правда? – Конечно, я всего лишь хочу показать тебе любовь, ведь ты будешь послушным, и ты же не хочешь также догнить с ними" указал Хван на кучку трупов. Он не хотел его ещё больше запугивать, просто хотел научить его слушать, пусть даже через какой-то страх. Ведь он знал, если он не сделает это, Феликсу будет ещё хуже, а тогда уже просто страх не поможет. – НЕТ – вскрикивает Феликс. Спорить и сориться сейчас не хотелось. – Ну вот видишь какой ты умничка – говорил старший поглаживая Фелекса и развязывая цепи. После взял его на руки прижимая к себе, поглаживая и тепер чуствуя такой же приятный ток на концах пальцев. Только прикосновения заставляют сердце Хвана биться бистрея, а что будет дальше... Пытаясь успокоить и себя, и Феликса, он время от времени шепчет ему утешающие слова, Хенджин чуствует нежну, практически фарфоровую кожу и плавится от ощущений. Как такой лучик может существовать на свете? Как кто-то чужой не забрал его себе? Это было невозможно представить, ведь такой, как Ли, был уникален и, казалось, предназначен лишь для того, чтобы освещать его мир. Хван не мог поверить, что его солнышко — такой яркий и живой, такой несоответствующий тёмным уголкам его жизни — могло бы быть кому-то доступным. Он был готов на всё, чтобы не дать никому больше приблизиться к нему. Он был готов бороться, сражаться с каждым, кто осмелится приблизиться к Ли. Потому что этот свет был его, и Хван не собирался позволить ему потускнеть или исчезнуть. Ли был его личным солнцем, его источником тепла и света, и никто не имел права забрать его. Он готов был защищать его, держать в своей тени, чтобы никто больше не мог причинить ему вред. Он не хотел, чтобы его солнце светило для кого-то ещё — оно должно было светить только для него. Младший лиш прильнул ближе, сильнее обнимая Хвана. Почему обнимая, спросите вы, все просто, Феликс очень тактилен и в такой стрессовой ситуации, физический контакт необходим, а Хенджин не против, ему это наоборот даёт глупую надежду на светлое будущее, где всё хорошо, он любим Феликсом и также любит его. Такое, казалось бы, нелепое касание в стрессовой ситуации даёт Хвану такие надежды. Пусть даже не идеально, пусть даже ссорами, криками, но вместе с Феликсом. В далёком будущем с Феликсом. Главное — с ним, остальное не так важно. Феликс был настолько истощён, что не мог найти в себе сил для сопротивления. Он лишь безвольно обмяк в чужих объятиях, как кукла, потерявшая всякую упругость. Его тело не слушалось, а сознание стало медленно туманиться от усталости. Он закрывает глаза, пытаясь хотя бы на мгновение отключиться от всего, не в силах больше сопротивляться. Все вокруг становилось тусклым, не важным — лишь бы забыться, хотя бы на короткое время, не думая ни о чём, позволяя себе сдаться в этих руках. По ощущениям, они поднимались всё выше, но каждый шаг давался всё тяжелее. Воздух становился легче, но не хватало сил дышать, и каждое движение было, как удар по уставшему телу. Он едва мог осознать, сколько времени прошло, и сколько ещё впереди. Этот путь казался бесконечным, и хотя мысли о выходе, о спасении где-то там, в конце, заставляли его двигаться, в душе всё равно было невыносимо тяжело. Феликс чувствовал, что силы покидают его, и с каждым шагом всё дальше уходит ощущение надежды. Он был прав — они действительно направлялись к выходу, но что это будет за выход? Место, где нет этого кошмара? Или новый мир, который тоже потребует новых усилий и жертв? Он не знал, что его ждёт, но был уверен в одном — за этим путём не будет больше того, что он увидел до этого. Это было что-то другое, и даже если свет в конце туннеля был ярким, он казался далеким и недостижимым.