Съëмки

Алая лужица под его головою уж окрасила бледную кожу и рыжую капну в свой грязный, пропитанный болью и пошлостью оттенок. Мягкая улыбка, что зияла на бледных устах почти померкла, а навсегда , казалось бы, застывшие веки, опустилась мгла, пушистые ресницы чуть задрожали. —Снято! –в скомандовал мужской голос, только после чего молодой человек распахнул свои печальные, цвета пасмурного неба, глаза. —Ну как? –произносит он осипшим голосом, устав за то время изображать немой крик и усладу, замëрзнув, лёжа в уже холодной луже крови. —Отлично! Просто замечательно! И по звуку на этот раз всё прошло! – объявляет с удовлетворённой улыбкой режиссёр, под недовольное бурчание русского мужчины : —Ну, наконец-то, –почти неслышно шипит он, скидывая с плеч плотный зимний плащ и шапку ушанку. С чего бы вдруг столь явное недовольство, да ещё и к проекту, где тебе отведена одна из главных и вместе с тем по совместительству гениальных ролей? Безусловно, играть «злобного гения» с неявным мотивом было прекрасным и интересным опытом, однако не тогда, когда мимо твоей сцены проходит тысяча реплик и дублей, когда в итак жарком помещении, дабы не разрушить свой образ, ты вынужден облачиться в зимнюю накидку и шапку. Всё было идеально и до тех пор, и он и Топаз помнили свои реплики, отыгрывали эмоции так, как им наказывал сценарист за день до съëмок,вот только... им помешали те факторы, которых предотвратить они были не в состоянии: по приезде на корабль, как оказалось, режиссёр забыл договориться с владельцем о том, чтобы в помещении была лишь съемочная группа—никаких посетителей. Пришлось договориться с людьми на месте и возмещать им ущерб, благо бюджет уже набирающего популярность и спонсоров сериала позволял им разобраться безо всякого скандала, при помощи пары купюр. Правда, то было не единственной бедой. Помимо оплошности самого режиссёра, произошли также и непредвиденные обстоятельства, в виде отключения света во всей префектуре, соответственно и в тематическом кафе, построенным под корабль. Как оказалось позднее, причиной пропажи электричества стала некая небольшая авария на одной из станций, к счастью, неполадки были устранены в течение часа. Мало предыдущий трудностей, съемочной группе словно противилась сама матушка судьба доснять несчастные три сцены, ведь следующей бедой стал соседний этаж, на котором, судя по всему, отмечали некое празднество, да столь громко, что на звукозаписи то и дело мелькали строчки неприличного характера песен. Когда музыка стихла, батарейки в звукозаписи издали последний вздох, одна из камер разрядилась прямо в самый пик сцены обнаружения повешенного трупа нелюбимого Карме хозяина, отблеск кожи на свету, тот же самый свет, крепление которого не выдержало и конструкция из чёрной ткани, подобной той, из которой шьют ветровки, полетела вниз. Откровенно говоря, после всех тех событий, ни актёры, ни световики, ни звуковики и иные присутствующие в группе не хотели работать, вот только за аренду здания было уж уплачено, обратной дороги не имелось. Разве что, ежели ты не делаешь оплатить эту или следующую аренду из своего кошелька?  А желающих того, как не трудно догадаться, не находилось. —Да ладно тебе, всё не так плохо, Федь! – подбадривал уж и без того настроенного меланхолично Достоевского Эйс, но тот не ответил. Чернявый лишь тяжело вздохнул, бесцеремонно хватая со стула гримёра влажную тряпку, какую немедля прислонил к раскрасневшийся щеке рыжего юноши. —Не хочешь продлить контракт? Тебе ведь нравится этот проект, – с неким любопытством взглянул на партнёра Достоевский, будто бы огорчённый его столь скорой «погибелью». —Останусь-ка я на эпизодической роли, – смущённо проговорил тот, то и дело пробегаясь глазами по сценарию, да хмуря брови от всей этой сумбурности текста. —Уверен? – лишь ещё чем то, на подобие надежды прошептал Достоевский, от чего его дыхание опалило чужое аккуратное ушко, заставляя нахмуриться лишь пуще прежнего. —Я прочитал что у вас там по сценарию дальше... Я пас, —отрицательное покачивание головой, да влага на чуть нездорово смуглой коже младшего убедила Фëдора в бесповоротности чужого решения. —Так что, может оно и к лучшему, что я по сценарию умер... –добавил он чуть тише, быть может, опасаясь что брюнет и гений-сценарист его заслышат, огорчаться с его, абсолютно беззлобных слов. Впрочем, старший был достаточно близок, чтобы услышать вскользь сказанное. На тонких бледных губах растянулась подобие ухмылки, той самой, от которой преданные фанатки антагониста взвизгивали в нелепой надежде на то, что когда-нибудь встретят своего кумира и что тот непременно обнажит перед ними привычный высокомерный взгляд и отчужденные уста. Хотя, если бы они знали... У них не было и шанса. *** —Как тебе? Кажется, Канаэ-сан был доволен твоей игрой. Я уверен, попроси ты его оставить тебя в проекте, он бы непременно что-нибудь придумал... Скажем, ты дочитал до вампиризма? Думаю, ты бы мог возникнуть в одной из таких сцен, – не скупился на похвалу русский мужчина, задумчиво потирая подбородок, должно быть размышляя о том, кем бы после мог явиться Топаз зрителю и кем предстать перед его персонажем–Фëдором Достоевским. —Быть может это и так, но всё же... Не пойми меня неправильно, Федь, сериал безумно интригующий, но для меня куда привычнее милодрамы и комедии, – прерывая все фантазии, тут же отозвался рыжий. Весьма иронично для зрителя то, что актёра как в кино, так и в жизни звали Фëдором, что он в действительности был русским хорошо образованным молодым человеком с неясным никому мышлением. Вот только в отличие от сериала, он не был «крысой», а признанным преподавателем популярной музыкальной школы, помимо того имея в запасе заслуги как и в литературе, так и в математике. Кроме того, в сериале тëска персонажа носил фамилию «Достоевский», когда как в жизни носил самую обыкновенную «Черных». —Как жаль, а я уж надеялся на твои тёплые руки и услужливость в кадре, –с наигранной печалью усмехается Михайлович, за что получает неловкий тычок куда-то под рёбра. —Хэй, как низко! – тут же ворчливо отозвался он, прикрывая рёбра рукою, принимая страдальческий раненный вид, будто бы тыкнули в него вовсе не пальцем, а остриём ножа. —Ты и так чувствуешь мои руки и услужливость на съемках, уж ничего страшного, ежели я останусь за кадром... –пробормотал как-то неуверенно Карма. К слову, сценарист не слишком задумывался над именем персонажа, что должен был возникнуть лишь в одной единственной серии, а потому оставил актёру его собственное имя, разве что ,ко всему прочему, добавив кличку «Топаз», по своим каким-то причинам, о которых, откровенно говоря, юноша и не задумался, вовсе прослушал объяснения. —Эх, вот так тебе и выбивай место, – неясно, не то по настоящему, не то вновь сыграл огорчение русский мужчина. —Знаешь, –рыжик остановился, взглянул в темноту, на выразительное ,почти белое лицо старшего.—прекрати, ты словно слился в одно целое с тем Достоевским,что на сцене и с моим Федей дома. —М? Разве это плохо? – уже удивлённо произнёс чернявка,по правде сказать,ему ничуть не казалось,что между ним и тем Фëдором есть что-то общее,но если так подумать... —Нет ,не то чтобы плохо...просто слушай, не потеряй себя,не заигрывайся. Я люблю тебя таким, каким ты предстал передо мной тогда,в преподавательском составе, а не таким, когда появился спасителем при «хозяине». Я же не из тех девчонок, что влюбляются в этот призрачный образ... –то и дело поясняя, Карма прерывался или заикался, прибывал в сомнениях от собственных слов,может быть вспоминая и сравнивая поступки реального человека и персонажа, которые ему показались такими знакомыми и чужими одновременно. —Не волнуйся, я не потеряю себя, Карма, –говорит ему или его персонажу? Всё это кажется неважным, когда холодные длинные пальцы зарываются в огненнные волосы, мягко, с некой нежностью сжимают немного вьющиеся пряди, пока уста повторяют: —Я—это я, Карма, я Фëдор Михайлович Черных, я всегда буду им и только им, –шепчет он в успокоение своего бойфренда, замечая его печальные глаза, касается искусанными губами его чуть курносого носика и улыбаться, по собственному, с теплотой и одновременно с тем отстранëнностью. «Да, это он»–ясно звучит в в голове младшего,его губы дрогнули в мягкой улыбке. Парнишка пристал на носочки, смазливо целуя бархатную кожу, после застенчиво пряча свои тучные глазки. Белый свет луны осветил два тела, одно повыше, другое пониже. Он осветил их сцепленные в замок пальцы и губы, что соприкоснулись друг с другом, что утонули в робкой ласке друг друга... *** —Я люблю вас, Фëдор, –с порога заявила небольшая фигурка, на чьих плечах весела лента «выпускник» , а в его ладонях зажат смычок и скрипка, какие, признаться честно, он терпеть не мог. —Простите? – одна бровь, сидящего молодого мужчины взлетела вверх, когда в его кабинет так бесцеремонно ворвались, прервали его одиночество. —Я люблю вас, Фëдор, –повторил он, ступая дрожащими шагами вперёд, настигая сидящую сутулую фигуру, попутно добавляя:—Разве вы не чувствуете тоже самое? Для чего вы оставляли меня после занятий? Для чего были те диалоги о моих родителях? Правда ли я такой успешный скрипач, как вы говорите, или вы надеялись, чтобы я не покинул ваши занятия навеки? —Карма, вы, должно быть, меня неправильно поняли... Долг преподавателя, –начал было Черных,но его перебили. —Простите, –от прежней решимости не осталось и следа, плечи поникли,а руки предательски задрожали. —Нет, ничего, всякое бывает. Подросткам, таким сумбурным как вы, часто могут быть непонятны их чувства и чувства других людей.. –хочет пояснить, вновь научить Топаза, вот только правильно отметил Михайлович слово «сумбурный». —Нет, я прошу прощения не за это, –в ответ на его слова, взор музыканта становится ещё более вопрошающим и неясным. Мягкие искусанные в кровь губы прижались к холодным губам напротив, неумело сжали их, облизнули, попытавшись повторить поцелуй из заежанных романтикой и липовой любовью фильмов, но ожидаемо ответа не получили, а потому были вынуждены отстраниться. —А за это, –тут же пояснил нахал, чьи щëки уши тут же заорделись, а взгляд, совсем растерявшись от стыда, скрылся под густотой ресниц, вскоре в спешке покинувшего кабинет их обладателя. *** Клык подцепливает мягкую губу старшего, мягко прикусывает, но тут же отстраняется, теперь не менее оставляя после себя небольшую жгучую ранку. —Наглый, как и всегда, –усмехнулся обладатель сереневых глаз, слизывая проступившую алую каплю со своих уст, устремляя взор свой на растрëпаеный и такой соблазнительный облик перед собой. —Если бы я не был столь наглым, разве бы вы выбрали тогда меня в свои избранники, а, дорогой Фëдор Михайлович Черных? Или лучше учитель? А быть может... Федя, Федотушка? –в ответ парировал рыжий, прикрыл ладошкой свою добродушную улыбку, пожурил свои печальные глазки, притягивая к себе тело старшего. —Ну-ну, я же не выбирал тебя не потому, что ты мне не был симпатичен или не любим, как раз наоборот... Я любил тебя, но твои родители... –начал был русский мужчина , но тут же умолк, стоило чужим горячим пальцам сжать его щëки, заставив надуть губы, подобно утке. —Знаешь, иногда ты слишком много болтаешь... –заметил нахмурившийся парень, чьи слова, упоминание о его родственниках, жестоко ранили его каждый раз. —Прости. —Лучше просто помолчи. И в действительности, на мгновение комнату заполняет гробовая тишина, казалось, что мужчины даже не дышали, а сердца их не бились в унисон. Вот только идиллия длилась недолго. Вновь оба тела сомкнулись в нетерпении, во влажном страстном поцелуе, в блуждающих руках и цепких ногах Кармы, бесцеремонно обхватившего талию верхнего. Топаз сбивчиво дышит, усмехается, когда старший кончиками пальцев цепляется за его пуговицы на рубашке, шустро растегивая тех, обнажая бледную, в сплошь шрамированную кожу. Достоевский скользит по мелким рубцам и глубоким шрамам, почти с жалостью лицезреет открывшийся ему вид, но тут же стирает всякие эмоции с лица, помня о том, как рыжему не нравятся чужие сожаления, не нравится внимание, прикованное к отметинам на его теле, напоминающими о тяжести его прошлого. Он живёт настоящим, тем, ради чего он когда-то и отказался от болезненных воспоминаний и людей, а потому не смел принимать жалости, которая несомненно обременила и его, уже счастливое настоящее. —Когда-нибудь я и впрямь сильно вживлюсь в роль и убью их, —почти неслышно прошептал Черных,сцеловывая каждую царапину, родинку, ожог, порез или синяк, лишь отдалённо напоминающий о прежнем нахождении гематомы. —Они того не стоят, –качает головой младший, несколько тронутый чужой заботой и обещанием мести за любимиго. Холодный язык скользит вверх по груди, обводит ключицы, вырывая с чужой глотки судорожный вздох. Улыбка пронзает уста, а руки сжимаются на бëдрах своего маленького партнёра. Топаз в очередной раз вздохнëт,он сожмет в пятëрне плечи, что были напротив, пока старший потихоньку, с томимой медленностью будет оставлять рыжего без элементов одежды, пока тот не окажется совершенно нагим. Михайлович будет рассыпаться в комплементах, сцеловывая каждую рану, облизывая сладкую кожу, спускаясь всё ниже и ниже, до тех пор, пока не достигнет паха, пока не коснётся его губами, не затянет за щеки, вырывая из любовника пронзительный стон блаженства. Тонкие израненные пальцы зароются в длинноватые пряди волос, сожмут их и оттянут, в попытке сдержать рвущиеся наружу звуки, шёпот чужого имени и уже смущённый, отнюдь не наглый скулёж. Черных тому будет лишь потешаться, ускоряя движения своим телом, заглатывая глубже, ощущая внутри глотки пульсацию, тепло и возбуждение. Он не остановиться, не остановиться и тогда, когда младший дрожащим голосом попросить замедления, когда предупредит о предстоящей кульминации, когда он будет выстанывать любимое им имя, с характерной для японца некой кортавостью. Фëдор усмехается в член, когда ощущает вязкую, не слишком благотворящую на вкус жидкость, но не останавливается и тогда. Они оба сойдутся, уверенные в своём, Карма—в прощении, а «Достоевский»—в отомщении за боль его возлюбленного.