Она лежала на земле, глазами целясь прямо в небо.

      Руслан приходит в назначенное место. Их место. Смотрит по сторонам, оглядывается — знакомой рыжей макушки не видно. Парень выдыхает в озябшие от осенних заморозков руки, потирая их друг об друга. Затем в карман потрёпанной джинсовки тянется, достаёт зажигалку и полупустую пачку Винстона. Несколько раз чиркает зажигалкой и закуривает.       Их место — слишком романтично-сопливое название, совсем не подходящее старой, обветшалой заброшке, окна которой выбиты, а стены украшают кривые кислотные граффити, нанесённые поверх квадратов и прямоугольников серой потрескавшейся краски — очередной попытки неравнодушных жителей соседних домов замазать нецинзурщину и предыдущие творения самопровозглашённых гениев андеграундного искусства. Руслан ещё раз затягивается, взглядом обводит покрытую инием и жухлыми листьями землю, голые ветки деревьев, бычки и бутылки от палёной водки у заколоченного входа в здание.       В голове мелькают не самые приятные картинки. Загоняться прямо сейчас совсем не хочется, однако Руслан уже погряз в самокопаниях. Думает в основном о предстоящей встрече. Но в глубине сознания, забитые почти насмерть, таятся тягомотные, мрачные размышления о будущем, наполненные страхом, что ничего уже не изменится. Что он и через год, и через два всё ещё будет снова и снова возвращаться сюда, чтобы забирать дурь и разноцветные таблетки в пакетиках. Затем попытается вычеркнуть из памяти всю следующую неделю. Ну, или хотя бы не убить себя.       В этот раз должно быть по-другому. Это точно будет последний раз. Руслан продолжает убеждать себя — что бросит, маму — что наладит жизнь и найдёт работу, Илью — что обязательно поговорит с ним по душам и расскажет ему правду. Руслан продолжает убеждать-убеждать-убеждать. Но всё, что он делает — в очередной раз курит, стоя на разбитых стёклах, и ждёт Даню.       Руслан невесело усмехается своим мыслям. Каждый раз он ждёт именно Даню. В картине его беспросветного будущего Даня всегда остаётся ёбаной константой. Этот рыжеволосый одиннадцатиклассник, который непонятно как смог сдружиться со Славой и его парнями и даже получить у них работу, изнутри царапает черепную коробку Тушенцова сильнее и чаще, чем все страхи за будущее, чем его желание сдохнуть, чем очередная ломка.       Зависимость от человека Руслану всегда казалась чем-то клишированно-книжным, чем-то, что может быть напечатанной красивым шрифтом цитаткой миллионной не-такой-как-все девчули со статусом «всё сложно». Руслану противно до скрипа зубов от этих слишком приторных пиздостраданий. Данилу он воспринимает скорее как грязный кайф, о котором в трезвом состоянии и вспоминать не хочется. Как дичайший трип, как удар ногой по рёбрам. Думать об этом в таком ключе даже приятно. Вслух он, конечно, ничего не скажет.       Отвратительно.       Погрузившись в свои мысли, Тушенцов даже сам не замечает как бросает окурок под ноги и на автомате достаёт вторую сигарету. Закуривает, смотрит вперёд расфокусированно. — Сигареткой хоть поделишься? — слышится сзади и Руслан оборачивается, скорее рефлекторно, чем из желания своим видом показать хоть каплю заинтересованности.       Тушенцов оказывается застигнут врасплох и не говорит ни слова, лишь сверлит взглядом бледное веснушчатое лицо и растянутые в противной ухмылке тонкие губы. Он замечает свежие синяки на правой щеке парня, немного кровоточащие ссадины там же и ещё на подбородке. Ничего не спрашивает, но хочет. Проявление интереса рядом с Данилой означает, что их маленькие поддавки друг другу быстро закончатся. И им обоим опять станет скучно. Они никогда не говорят об этом, как и о многом другом, но каждый из них всё понимает. — У меня последняя, — врёт Руслан, продолжая в упор смотреть на парня.       Тот только ухмыляется, скалится и прикрывает глаза со снисхождением, которое Тушенцов так ненавидит. Но Дане можно. Руслан ничего не делает, наблюдает, как Даня подходит почти вплотную и лёгким движением вынимает из его холодных раскрасневшихся пальцев сигарету. Щурится своими грязно-зелёными глазами, разглядывая Тушенцова, будто видит впервые, будто они, не договариваясь, начали играть в блядские гляделки, а теперь уже поздно отступать любому из них. По ощущениям это длится почти что вечность, но на самом деле — около пары секунд. Даня быстро затягивается и поднимает голову, выдыхая дым вверх. Руслан не отстраняется, просто продолжает смотреть. Продолжает убеждаться, что позволяет этому пацану слишком многое. Его наглость вызывает лёгкое раздражение и, самую малость, завораживает.       Паршиво.       Если быть честным, он почти ничего не знает про Данилу Кашина. Кроме того, что для семнадцатилетнего школьника тот ведёт себя слишком уверенно в компании старших. На этом всё. Тушенцов пытается представить, что делает Кашин, когда не толкает товар Славы у заброшек и в плохо освещённых подворотнях, чем увлекается, с кем общается в школе. Почему-то кажется, что с присущей ему резкостью и отрешённостью заводить друзей не так-то просто. Рассуждения возникают сами по себе и перетекают одно в другое, медленно расплавляя мозг. От чего-то Даню хочется не просто понять, а захлебнуться в нём. Спрашивать про всякие мелочи. Тайно хранить в памяти откопаные из-под толщи напускного безразличия крупицы его настоящей личности. Со справочниками сидеть, расшифровывая каждый мимолётный взгляд, каждую полуулыбку.       Мерзко.       И вслух он, конечно же, ничего не... — На вот, — передаёт Кашин в руки Руслана небольшую упаковку, тем самым отвлекая последнего от погружения в глубины собственного разума. — Ты бы их ещё в подарочную коробку с бантиком положил, — лыбится Тушенцов и вертит в руках аккуратный свёрток.       Приятная на ощупь обёртка из белой лощёной бумаги с датой, написанной мелким небрежным почерком в углу, приковывает к себе внимание. Под ней уже можно нащупать два зип-лока с таблетками. Мысли о проверке содержимого и его целостности даже не возникает. Он верит Дане. Может и зря.       Руслан вытаскивает пачку денег, состоящую из множества помятых пятисотрублёвых купюр. Данила принимает её с важным видом, суёт в карман, после — осматривается с опаской. Снова закуривает бессовестно отобранную у Руслана сигарету, смотря прямо в глаза Тушенцову.       А последний готов и до вечера так стоять. Выслушивать редкие колкие фразы или мириться с вязкой тишиной, которая при общении с Даней оставляет недосказанность после каждого слова. Это то, к чему он привык. Это то, что ему нравится.       Но так нельзя.       Эта мысль никогда не оставляет Руслана. Нельзя так вглядываться в его веснушки и губы, и курить одну на двоих тоже нельзя. Больное, воспалённое сознание Тушенцова поступает с ним по-мразотски. Ведь само заставляет взглядом обводить уже такие знакомые черты лица парня напротив, а потом перечёркивает все тщательно прорисованные образы и яркими буквами высвечиват перед глазами: «нельзя». Нельзя, потому что пацаны не поймут, да и Тушенцову самому тошно. Кажется, одного только Кашина это мало волнует. Он продолжает смотреть вот так. Остаётся в жизни Руслана, потому что понимает всё без слов. Тушенцов никак не может выяснить от чего обиднее: от того, что его читают, будто открытую книгу или от того, что он и сам не против этого.       Данила же для Руслана ни разу не открытая книга. Он вообще не книга. Он — мелкобуквенный текст на синем экране смерти, или надписи перманентным маркером на стенах в подъезде низенькой хрущёвки. Извечно проблемный и раздражающий.       Кашин шмыгает носом и под пристальным взглядом вскидывает брови и слегка поджимает губу. Ну и что это, блять, значит?       Может знак? Может сейчас самое время спросить его обо всём? И пусть он получит в ответ лишь подъёбы в перемешку с отборными матами или очередной наглый, полный снисхождения взгляд. Или молчание. Это, пожалуй, самый худший вариант из всех возможных. Тихое отвержение даже самого невинного намёка. Будет означать, что Руслан проиграл в их гляделки, проиграл в поддавки и, кажется, в целом проиграл. После этого, они скорее всего больше не пересекутся, несмотря на небольшие размеры их города. Дурь Руслану приносить будет кто-нибудь другой — Слава точно найдёт кого-то. Долгое раскуривание сигарет превратится в крепкое рукопожатие при приветствии и удар по плечу на прощание, а самодельные упаковки для таблеток заменит обычный пакет. Мелочи, за которые Руслан позволяет себе цепляться, исчезнут. Представлять это не менее горько, чем признаваться самому себе в том, что он никогда не был против, чтобы это произошло. Руслан сам себя подвёл к краю, но посмотреть вниз слишком страшно. Он привязал себя к батарее, а теперь сидит и страдает.       И Руслану искренне хочется верить, что это знак. Разрешить себе завалить Данилу вопросами и свято надеяться, что его не пошлют на хуй. «Слушай, ты же в одиннадцатом, ну и куда после школы?», или «А чем ты занимаешься, ну, помимо того, что меф детям продаёшь?», или даже «Не хочешь выпить как-нибудь?» Но всё, что Руслан может себе позволить, это: — Может уже перестанешь пялиться, — молчит секунду и для уверенности добавляет, — Это как-то по-пидорски.       Руслан думает, что простая издёвка останется проигнорированной. Он чувствует себя совсем обезоруженным, ведь человек, стоящий напротив, оскорбляет его одним только взглядом и с подстёгивающей улыбкой на лице выдаёт: — Тебе виднее.       Это, очевидно, просто шутка. Ебаная шутка. Но только Даня знает, с какой интонацией это произнести и какие ноты в голосе выделить, чтобы надавить на болевые точки. Ему не нужен нож, чтобы резать по живому — достаточно взгляда.       Тушенцов не знает, куда себя деть. В один момент он с силой сжимает ладонь в кулак и будто со стороны слышит свой же нервный смешок, а в другой — видит, как Данила в абсолютнейшем шоке пытается устоять на ногах уже в двух метрах от него.       Руслан может наврать себе как угодно. Внушить себе, что и сам ничего не понял, что провалился в абстракцию или на миг позволил эмоциям взять верх — неважно. Но сладкий пиздёж встаёт поперёк горла и мешает даже вдох сделать. Он всё прекрасно осознавал. Врезал Кашину, потому что так проще, потому что снова выбирает путь наименьшего сопротивления. Разговоры, как думает Тушенцов, не то, что Даня оценил бы в их странных отношениях. Поэтому Руслан чувствует толику облегчения прямо перед тем, как получить ответный удар в лицо. До полноценной драки так и не доходит. Но теперь оба парня по-дурацки таращатся друг на друга и тяжело дышат. Застывшие в напряжённых позах, похожие на побитых бездомных собак, готовых наброситься в любую секунду. Со стороны они выглядят нелепо, перепуганно и жалко. — Какого хуя, еблан?! — Данила со злостью орёт, нахмурившись, вытират струящуюся из носа кровь рукавом толстовки, — Кислотой уже мозги себе прожёг или что?       Как же приятно видеть такого Даню. Вот он как есть — без лишнего пафоса и холодной уверенности. Эти настоящие эмоции и чистейшая ярость, прекрасная во всём её проявлении, заставлят Руслана замереть и затаить дыхание. Он готов пальцы даже скрестить в надежде, что Даня и в этот раз всё поймёт без лишних слов. Поймёт, что подобрался так близко, как никто до него прежде не мог, и въелся Тушенцову под кожу. Поймёт, как сильно Руслан себя ненавидит за то, что позволил этому случиться. В конце концов — всегда понимал. — За базаром следить нужно, — говорит Руслан, потому что должен так сказать.       Кашин заметно расслабляется и немного отходит в сторону. Выуживает из заднего кармана на джинсах пачку сигарет и зажигалку. Опять выглядит так, словно у Руслана всё на лице написано, а ему ничего не стоит считать эти двусмысленные и не очень сигналы, в которых Тушенцов и сам разобраться не может. Даня плюхается на сырую бетонную плиту у ржавой металлической двери, перекрытой досками крест на крест. И теперь с гораздо меньшей агрессией в голосе произносит: — Я же стебусь просто, идиот, блять.       Руслан не возражает, ничего не добавляет, просто наблюдает, как другой сидит ссутулившись, то и дело поднося сигарету к растрескавшимся, перепачканным в алой жидкости губам. Кашин на него и не смотрит, направляя пустой взгляд в землю перед собой. Тушенцов ещё немного ждёт чего-то непонятного. В итоге сдаётся: подходит ближе и опускается рядом.       Сначала неприкрыто начинает бысто бегающими глазами изучать профиль рыжего, а затем забирает у него сигарету и вдыхает через подожжённый табак едкий воздух. Даня сразу поворачивается лицом к Тушенцову и, прежде чем он успевает хоть что-то сказать, Руслан, улыбаясь, выпаливает: — Один-один.       Конечно, Руслан говорит не о сигаретах. Точнее, не только о них. Конечно, Данила это понимает. В глазах обоих загорается детская радость от того, что эти маленькие игры продолжаются не смотря на ту разрушительную катастрофу, которую из себя представляют их взаимоотношения.       Они какое-то время молча сидят плечом к плечу, разглядывают темнееющее небо. Кашин успевает достать из пачки ещё одну сигарету для себя, спрашивая у задумчивого Руслана: — Ну что, как обычно, то же самое через две недели? — Я эту хрень последний раз беру: завязать хочу, — после непродолжительной паузы выдаёт Руслан, не так уверенно как ему хотелось бы.       Он вытаскивает упаковку с таблетками и разглаживает её склеенные уголки пальцами. Бросить нужно — рано или поздно. Тушенцов считает, что лучше рано, пока он окончательно не успел угробить свою жизнь. Может быть он даже сумеет найти что-то лучше, чем одинаковые будни, самое яркое в которых — его приходы и галлюцинации. И хотя Руслан сомневается сейчас, он знает наверняка, что это правильное решение. Никто не вытащит его из этого дерьма. Если даже Руслан и расскажет кому-то, ни один человек помогать не станет. Они, конечно, будут плакать над ним, как над умирающим, будут охать и причитать, подсовывать номера церковной помощи, раздавать мудрые советы направо и налево, но это всё не то. Не помощь, а блеклая её иллюзия. «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих» — вот как все думают. Удобно. И крайне справедливо. — Два месяца назад также говорил, — насмешливо выгибает бровь Кашин. — Два месяца назад мне не предлагали в Москву съебать, — объясняет Руслан, закинув руки за голову, — А сейчас другое — мне там один знакомый мужик обещал с жильём помочь в обмен на выполнение работы.       Данила не сдерживает нахальной улыбки. Он прекрасно понимает терзания Руслана, ведь, наверное, ему столько людей каждый день говорят про последний раз. А потом они в холодном поту и с ознобом по всему телу судорожно набирают его номер, умоляя ещё об одной встрече. Для него это рутина, в то время как для Тушенцова — буквально вопрос жизни и смерти. Руслан видит во взгляде и во всей этой угловатости то, как сильно эта работа ожесточила простого, милого на вид парня. Такие как он обычно даже не задумываются о спасении утопающих. Они их и топят. — А я бы сразу после школы в Питер свалил, — перед ещё одной затяжкой говорит Кашин.       Он как будто хочет добавить что-то ещё, но не делает этого. Даже не двигается, будто думает, не сболтнул ли чего-нибудь лишнего. О нелюбви Данилы к разговорам о личном Тушнцов узнал практически сразу при их знакомстве. Он никогда до конца не мог понять в этом Даню, но и вопросов тоже никогда не задавал. А сегодня хочется попытаться. — Почему Питер?       Даня, не поворачивая головы, ведёт плечом, как бы отвечая «не знаю» или «не важно», или «не твоё дело», или чёрт знает, что ещё.       Руслан несильно прикусывает язык. На что он вообще рассчитывал? На развёрнутый ответ? На душевный разговор? Он не знает, что именно не позволяет ему оставить попытки узнать Данилу, когда тот всем своим видом показывает, что эта затея с самого начала была провальной. Может быть, Кашину действительно есть, что скрывать. И может быть, Руслану слишком скучно, когда всё хорошо.       На самом деле, они друг друга стоят.       Тушенцов прикрывает глаза и массирует переносицу пальцами. Он в одно мгновение перестаёт слышать окружающий мир. Теперь для него не существует ветра, свистящего в трубах, далёкого гула машин, карканья ворон. Руслан чувствует лишь тепло чужого плеча. И осторожно, как бы боясь сделать лишнее движение, кладёт на него голову. В ответ на это он слышит тихий смешок. Даня не двигается, только резко выдыхает и спрашивает уже тогда, когда другой устраивается поудобнее: — А это не по-пидорски? — Заткнись, — Руслан, не размыкая век, хмурится.       Возразить особо нечего и от этого становится только хуже. Для Руслана это конечная. Бежать от себя бессмысленно. Поэтому Тушенцов, гудение мыслей в голове которого заглушает стук собственного сердца, решает не врать самому себе хотя бы сейчас. Не тогда, когда Даня позволяет ему зайти дальше, чем нужно. Сглатывая ком в горле, он готовится что-то произнести, но внезапно Кашин начинает говорить тихо и слегка сбивчиво: — Я типу одному биты продал около месяца назад и со сведеним его трека помог, а он мне сразу такой: «Это просто разъёб, если в СПб окажешься — заезжай, вместе над альбомом поработаем». Вот. Поэтому Питер. — Музыкой занимаешься, получается? — голова поднимается с плеча, и удивлённые глаза нечитаемо смотрят на рыжего. — Получается, — просто отвечает он.       Из ниоткуда взявшееся откровение вводит в ступор. Руслан ещё раз окидывает Данилу взглядом, подмечая то, насколько усталым тот выглядит. Кашин будет отнекиваться и, вероятнее всего, пошлёт его куда подальше, но очевиднейших фактов так и не признает. И ладно. По тёмным кругам под глазами и помятому внешнему виду Тушенцову всё итак понятно. Только сейчас он замечает, что пальцы Данилы мелко подрагивают. Внутренне проговорённое «не надо» полностью игнорируется, и Руслан спрашивает: — Чё с руками?       Его одаривают укоризненным взглядом, под которым Руслан стушёвывается. Приходится терпеливо ждать, пока младший язвительно не прокомментирует его дебильный вопрос, после чего, закатив глаза, не выдаст ответ. Однако в этот раз первый этап они пропускают, и Кашин честно выдаёт: — Не спал двое суток.       Вот как. Даже без увиливаний и закатывания глаз. Второй честный ответ за сегодня. Руслан чувствует себя выигравшим в бинго. Он даже немного воодушевляется и проникается азартом. Как в викторине, только угадать нужно с вопросом, а не наоборот. — А с лицом что? — в голосе Тушенцова даже становится слышна насмешка. — Да так, придурок один обиделся на шутку и въебал мне на ровном месте, — едкий, наполненный сарказмом ответ стопорит Руслана, давая понять, что тот перешёл какую-то невидимую грань.       И вот он уже не такой весёлый, не такой смелый в словах. Оступиться сейчас значит проиграть. Хотя, Тушенцов изначально и не ставил на свою победу. Быть может, он проиграл ещё задолго до того, как это понял. Когда пять месяцев назад встретился с Даней здесь. Когда впервые получил от Дани таблетки в самодельном конверте, изрисованном синей шариковой ручкой. Когда они играли в города, придумывая свои собственные, в ожидании вечно опаздывающего автобуса Руслана. Когда Руслан накидался так сильно, что припёрся через полгорода к их месту и рыдал, уткнувшись носом куда-то в шею Кашина, а при следующей встрече второй заявил, что такого не было. Или когда ударил Даню сегодня. Или когда положил голову на его плечо. В любом случае, это уже не имеет значения. — Смешно шутишь, видимо, — угрюмо буркает в ответ Руслан, а затем поясняет, — Я про то, что ты уже пришёл с еблетом в мясо.       «В мясо», как выразился Тушенцов, сказано с явным преувеличением. На излишнее беспокойство Данила всегда лишь недовольно цокает языком. Не любит он такое: признавать, что на него кому-то не плевать. — Поплакаться, блять, тебе здесь предлагаешь? — выдавливает он из себя как-то слишком отчаянно, — Нет, спасибо. — Да нет, интересно просто.       Руслан, даже к собственному удивлению, говорит искренне. Поддавки закончились, гляделки закончились. Он точно проиграл. Кашин вообще не должен ему ничего рассказывать, но его признание, пророненное как бы между делом, затрагивает в Руслане нечто глубоко сидящее, трепетно тянущееся к неизвестному. Это чувство проделывает в груди колото-резанную рану. Тушенцову почти обидно, что не смертельную. Теперь он молча мнётся на месте и ждёт, что принятие им своего поражения не останется не замеченным.       Оно и не остаётся, ведь в тяготящей тишине слышится вполголоса протараторенное: — Дружки должника Замая и Славы решили, что он больше никому ничего не должен, как раз когда я пришёл сегодня за бабками, — на слегка обеспокоенный взгляд в свой адрес Кашин спешит уже громче и увереннее добавить, — Пф, не парься, они получили сильнее, я б таким уёбкам спуску не дал.       Слова Дани звучат так по-подростковому глупо, как будто он вечно кому-то что-то пытается доказать. Храбрится и хочет казаться старше, чем есть на самом деле. Но он также потерян. Такой же утопающий, как и сам Руслан. И руку протянуть некому. Осознание этого неприятно покалывает меж рёбер. Становится совсем уж неприятно. Тушенцов ковыряет носком кроссовка землю, наблюдая как к мокрой серой ткани липнет грязь. Кашин смотрит на происходящее, нахмурившись. Откидывается назад, пока затылком не упирается о холодный металл, и закрывает глаза. Приходится заставить себя отвлечься от хлюпающей обуви и собрать кашу в голове в нечто целостное.       Руслан видит, что младшему сейчас явно херово, но лучше не подавать виду. Банальное «всё будет хорошо» тут так и просится быть сказанным, но Руслан вовремя замолкает. Нет, это не то. Даня ненавидит жалость, а особенно — жалость к нему самому. Ободряющие фразы и слова поддержки мысленно отправляются в мусорку. Хочется столько всего сказать. А Тушенцов, находящийся не в силах выдавить из себя хоть что-то, только спокойно кладёт руку на плечо Данилы. Этот простой жест заставляет того приоткрыть глаза. Рука лежит на плотной чёрной ткани уверенно и твёрдо. Руслан спустя пару минут молчания вздёргивает краешек губ и произносит, кажется, единственные самые верные слова: — Знаешь, мне кажется, что в Питере у тебя всё сложится как надо.