La vie continue...

            - Добрый вечер, Иво, Марк, - проговаривает подошедшая девушка, с грустной улыбкой присаживаясь у изголовья каменной плиты. - Простите, что не навещала. Вот уже два года…       Под грубым камнем не бьются сердца, не захоронен прах - лишь развеян над полем во благо новой жизни. Это просто мемориал, память, осознанная благодарность. Поздно осознанная. Иво Мартен, Марк Жонсьер, ряд других знакомых и невстреченных на пути имён, выбитых навечно в куске глыбы затерявшейся в поле. Рядом шелестят ветви деревьев, баюкающие тех, кто давно пророс травой. И ветер. Только ветер, единственно по-настоящему свободный во все времена…             - Непривычно так разговаривать… Через полгода после…событий…многое повторилось. Не удержались… - Лу хмыкнула: - Теперь Совет вновь правит бал…       На этот лепет мозг услужливо подбрасывает “Что вы там бубните?” по-Жонсьерски и саркастическую улыбку Мартена в ответ, и притом даже не краснея. Слишком уж въелось всё это, запеклось на подкорке сознания, стало до боли родным. Тем более после всего того, что произошло, что было пережито, разделено между ними…       Когда новое правительство полностью расформировало «Корпус Содействия», Лу осталась без средств к существованию. Пришлось искать новое место, но, если быть точнее, девушку оно само нашло. Так уж повелось, что острые умы тоскуют без загадок. И не сказать, что работа в полиции её не устраивала: ведь не было особой разницы в какой форме расследовать дела, число которых после падения Церкви и Совета только возросло. Просто время от времени ей было жаль. Нечто ушедшее безвозвратно теребило то, что классики называли душой. Были ли то муки совести, терзающие за то, что не выложилась до конца в роковой час, ностальгии, дело привычки или что-то другое - девушка не знала, да и знать, попросту говоря, особо не желала. Лишь некоторое время спустя к ней пришло осознание, что ничего не изменилось, даже несмотря на перемены. В своей сущности люди остались прежними - людьми.       Так и выходило. Когда-то на вверенном ей участке, на северо-восточной ветви Нью-Пари, нашлось с пару десятков агрессивно-недовольных новым положением дел - Рид и не заметила, как энергичная хватка стала отдавать дознавательской сталью. Марк был хорошим учителем…             - Даниэль вернулась в город и устроилась ко мне в отдел…       А это было тяжело. Мадемуазель Вейсс долго находилась у периметра в изгнании: сначала это было “необходимой мерой”, затем стало добровольным решением самой девушки. С её историей она действительно не смогла найти для себя хоть что-то стоящее и жила лишь на тот доход, что приносила должность кассира в захолустном магазинчике. Без технических изысков. Блокнот, калькулятор, ничего лишнего и личного… Что и говорить, это стало настоящим мраком для свободолюбивой души. Рид недолго удивлялась, почему подобные меры не были применены к тому же Фокси: закон есть закон, но это другое.       Лу уважали, считались, а некоторые и боялись. Поэтому со временем, когда успешных дел стало больше, она настояла на кандидатуре Даниэль в качестве своего напарника, уламывая даже самых непробиваемых. Попотеть пришлось, но, глядя на довольную Дани, она ещё ни разу не пожалела о своём выборе…             - О чём ещё мне вам сказать… У Гектора своя охранная фирма и Фарука он забрал к себе под крыло, Кей вот теперь юристом стал…       Нет худа без добра. Так или иначе, но псионики стали полноценной частью общества, как и планировалось. Даже слишком полноценной. Ирма и компания сделали всё, чтобы возвысить одну часть общества за счёт другой, как обычно это и бывает. Конечно, такое отношение многим пришлось не по вкусу и Совет решил взять сие безобразие в свои руки. Повезло ведь, что мадемуазель Сарду оказалась там, где нужно - без её осведомлённости, Единый знает, что было бы в итоге… Тем не менее, теперь существует множество направлений и курсов, которые может посещать любой желающий, не получая косых взглядов в награду. Для эмпатика возможность войти в сферу юриспруденции стало настоящей находкой, и для Лу тоже…             - В книгах бы написали: их жертва была ненапрасна. Красиво. Пафосно. И слишком просто для тех, кто никого не терял…       Лу смотрит в поле, в самую суть, туда где трава сплетается с небом невидимой нитью горизонта. Криво усмехается, когда вспоминает, как в интернате Йонас дал определение для надежды на лучшую жизнь. Он не ошибался и ошибался, но всё же это всегда чего-то стоило. Последняя ошибка - жизни. Третья ступень хилера может очень многое, если видишь границы. Где они, когда речь идёт о спасении жизни? В тот вечер он взял на себя слишком много, многих и его сердце не выдержало. Девушка вспоминает о нём достаточно часто, чтобы навещать его сестру…             - Марк, ты должен знать - у тебя прекрасная дочь. Характером она точно вся в тебя - упрямая и, порой, дотошная. Очень мотоциклы любит…       Улыбается, когда представляет, как Жонсьер кривится, закатывая глаза. Сверху листья шепчут что-то вроде “Да кто бы говорил”. Да кто бы говорил, действительно. Дотошность, упрямство и сарказм - черты общие для таких, как они. Да здесь вполне обоснованно было бы и наорать, потому уж кто-кто, а Марк вряд ли бы доверил воспитание своего ребёнка ей. Но Эстер быстро взрослеет и Лу, как никто другой, наверное, понимает, что означает быть одной, чего в принципе стоит такое взросление.       Решение было спонтанным, как раз в характере девушки. Просто однажды очнувшись, она увидела, что рядом не осталось никого - мать ушла с головой в бизнес и созерцание одного знакомого “усача”, Ирма и Тома получили заслуженный «отпуск» на периферии, Тина выросла и теперь самостоятельно строила свою личную жизнь, Доган всё также крутится на своей работе, редко выбираясь на выходные в бар - “повспоминать”. Пустота, вдруг обрушившаяся с потерями, стала почти осязаемой. Переломным же моментом стала новость Кея о посещении детдома: он твёрдо решил забрать Эллиота - спасённого ими ребёнка - себе. Ну кто знал, что решение не оставаться в стороне повлияет на всю оставшуюся жизнь? Лу поехала с ним. Вот тогда-то она впервые и увидела её хмурую кудрявую макушку. В дальнейшем, посещая учреждение уже в одиночку, она то и дело беседовала с подростком на разные темы, отмечая схожесть девочки с почившим отцом. Она не давила - Эстер постепенно открывалась. Вот так они и дошли до решения о совместном быте…             - Марк… Мне…мне жаль, что вы так и не поговорили…       Слова, сказанные полушёпотом, летят в серое небо, где тёмными силуэтами парят две хищные птицы. Свобода. Лу слышит лёгкую поступь и смаргивает слезу - не хочет, чтобы она видела её боль. “Воин должен быть опорой для слабых, ради тех, кто стал опорой для воина”, - проносится в голове. На плече оказывается ладонь и один взгляд на подошедшую девушку погружает в знакомую цепкость карих глаз…             - Мам… Ты… плачешь? - цепкость к деталям этой буйно-каштановой головушки завораживает. Зная её, Лу остаётся лишь виновато улыбнуться. - Он бы не одобрил…       Слово «мама» звучит до сих пор непривычно. Сама Лу нечасто употребляла его по отношению к Энн, отвыкнув от ненужно ласковых обращений за годы интерната и пребывания в Нью-Пари. Это слово часто напоминало о зыбкости отношений, детской уязвимости, обо всём том, что не хотелось вытаскивать на свет. Может именно это напоминание и стало одной из причин, повлиявших на решение.       Эстер знает о том, кто запечатлён на «Куске памяти», Рид сама ей однажды рассказала обо всём. На удивление, унимать подростковую бурю ей не пришлось - девушка среагировала сдержанно, попросив только рассказать побольше об этом человеке…             - Эсти, дай мне, пожалуйста, пару минут. Я скоро приду и мы поедем куда-нибудь, прокатимся…       Без лишних вопросов девушка уходит, оставляя Лу в одиночестве. Та смотрит в поле, не чувствуя внимательно прикованный к ней взгляд, но зная его самой сутью. Вспоминает ещё немного, а затем прощается. Скомкано. Неловко, как и при встрече. Она и не умеет по-другому. Не с близкими.       Усаживаясь на мотоциклы, Эстер, наконец, прерывает молчание:             - Скажи, а о он тебе нравился? Ну, Марк… - Рассчитывая столкнуться со смущением, Эсти натыкается на удивление, а потому быстро уточняет: - да нет же, я имею в виду, как человек…       Да? Нет? Не знаю? Что ответить на любопытство? Почему вообще был задан этот вопрос. К чему? Конечно, прошлого уже не изменить, иначе бы давно были приложены другие усилия, рассмотрены иные варианты и ничего бы из последствий сейчас не было. Но теперь всё это уже и не важно - осталось рубцом на сердце и вязью в памяти, невидимыми для окружающих. Разве может это быть бессмысленным? Тогда, в тот страшный год, она слишком многих потеряла, чтобы говорить наверняка. Они все что-то значили в её жизни, а он…             - Мы были друзьями, Эсти... И достаточно хорошими друзьями. А сейчас - всё, хватит лирики, едем.       Щёлкают застёжки на шлемах, раздаётся моторная песня и привычно ободряющая улыбка касается губ мадемуазель Рид. Они трогаются с места навстречу горизонту. В небе две птицы провожают их зорким взглядом.