гнёт свинцового урбана

1995.

Эрвин, в спешке возвращаясь домой, поднимает взгляд на окно своей квартиры. На подоконнике как обычно сидит Леви и, кажется, наблюдает за ним. Эрвин отдирает с лица кусочки запекшейся крови и, шмыгая носом, шагает быстрее. Открывает дверь подъезда и, пока его никто не видит, чуть ли не вбегает в лифт. Нажимает на кнопку своего этажа. Поднимает взгляд на зеркало и смотрит на своё отражение недовольным, можно даже сказать, что злым взглядом. Под носом всё ещё осталась засохшая кровь, над левой бровью огромная ссадина, на шее следы синяков от рук, которые с час назад пытались его задушить. Волосы все в каких-то веточках, грязи и комках крови. Рукава белой олимпийки все в крови и пыли, до сих пор мокрые и страшно пахнущие железом и потом. Сквозь дыру на новой футболке видно кривую рану в районе правой груди, проходящую ровно по татуировке. Спортивки в таком же состоянии, как и олимпийка — неудивительно, если и ноги под ними все будут в синяках да ссадинах. На белых кроссовках большие капли крови. Он осматривает себя с ног до головы и недовольно хмыкает, представляя, как будет бурчать Леви, когда увидит его в таком виде. Но сегодня Эрвину будет на это глубоко наплевать — он, на удивление, пережил эту перепалку. Хлопает по карманам — телефон не потерял, нож, сигареты, кажется, тоже на месте. Больше ему ничего и не нужно. Эрвин снова одаривает сам себя злым, усталым взглядом и не замечает, как двери лифта открываются. Выходит из него и быстрым шагом направляется к двери своей квартиры. Останавливается, пытается восстановить дыхание, после нескольких секунд нажимает на дверной звонок. Леви не открывает. Нажимает ещё раз — звук птичьей трели раздаётся из-за двери. Леви опять не открывает. Он опускается на корточки, приподнимая дверной коврик. Придерживая коврик рукой, поднимает специально отбитый молотком кусок бетона, а уже оттуда достаёт ключ и, с болью поднимаясь, не с первого раза вставляет его в дверную скважину. Заходит в квартиру, закрывая за собой дверь на все возможные замки. — Леви, я дома, — произносит он вполголоса, снимая с себя грязные кроссовки. Кидает их в угол и, чувствуя сильную боль в ногах, шагает в сторону спальни. Леви всегда сидит на подоконнике в ней и ждёт его возвращения домой. — Леви? — теряется Эрвин, когда не видит Леви на окне. Кровать расправлена, покрывало с кресла валяется на полу, как будто какая-то тряпка. В темноте Эрвин сначала думает, что это кот. Но кота у него нет. И Леви теперь тоже нет. Он выходит из спальни, с грохотом закрывая дверь, и шагает в ванную, грустно и прерывисто вздыхая. Включает свет — лампочка на несколько секунд загорается тусклым рыжим светом и со звоном перегорает. Хрипло ругается себе под нос и выходит из ванной комнаты, включает свет в коридоре и возвращается обратно. Открывает кран, набирает в ладони воды и с брызгом бьёт себя ими по лицу. Трёт грубыми пальцами под носом, стирая остатки крови, трёт щёки, стирая с них всё ту же кровь. Лицо превращается в кровавое месиво, поэтому он снова набирает воды и продолжает умываться. Кровь. Кровь. Кровь. Она повсюду. Рана над бровью отзывается болью, когда он касается её — да, недели три сходить будет, потом ещё и шрам неплохой останется. Леви будет ругаться… Осознание, что Леви теперь нет, прибивает сверху тяжелейшей кувалдой. И теперь, к крови и черной от пыли воде прибавляются слёзы, которые он тоже растирает по лицу. Попадает на рану — та начинает жечь ещё сильнее. Ужасно больно. Ужасно больно не из-за того, что ему чуть не выкололи глаз ножом, не из-за того, что на груди теперь тоже красуется огромный порез, не из-за того, что всё тело в гематомах и ссадинах. А из-за того, что Леви теперь нет. В голову лезут ужасающие флешбэки и воспоминания, терзающие сознание, заставляющие выть и рыдать, бить ногами пол и громко орать, что всё это неправда и Леви на самом деле жив. Всё, как в тот самый день. Но в этот раз Эрвин, сам себе удивляясь, сдерживается от этого наплыва эмоций. Он выключает воду, вытирает лицо и руки махровым полотенцем. Скидывает с себя олимпийку, доставая из неё телефон, нож и сигареты. Стягивает футболку и сразу отправляет её в мусорку, к ней же и некогда белые носки, ставшие сейчас черно-коричневыми из-за пыли и крови. Подумывает снять и штаны, но слишком уж страшно видеть свои ноги, поэтому остаётся в них. Выходит из ванной и выключает в коридоре свет — двухкомнатная квартира в спальном районе погружается в ночную тьму. Он снова проходит мимо спальни, на несколько секунд открывая дверь в надежде на то, что появился Леви. Но нет. Леви теперь нет. Со злостью закрывает дверь и бьёт сбитым кулаком в стену. Боль отзывается по всей руке, вплоть до плеча. Он медленными шагами на ноющих ногах плетётся на кухню. Наклоняясь, открывает низкий холодильник и жмурится — в лицо светит яркая жёлтая лампочка. С нижней полки он достаёт предпоследнюю бутылку пива и с силой закрывает холодильник. Идёт в гостиную, по пути открывая пиво зубами, и заваливается на диван, сразу откидываясь на спинку. Снова тяжело вздыхает. Делает глоток ледяного пива и тянется к карману спортивок, куда закинул всё содержимое олимпийки. Достаёт сигареты и открывает пачку. Удивительно, даже ни одна не сломалась. Эрвин зажимает бутылку с пивом между ног — та холодом неприятно прожигает кожу — достаёт из пачки Мальборо сигарету и уже заканчивающуюся синюю зажигалку. Сжимает сигарету в зубах и подкуривает, быстро вдыхая воздух ртом, чтобы раскурить. Сигарета мелькает во тьме мрачной гостиной. Эрвин делает глубокий вздох, чувствуя, как дым наполняет тяжёлые лёгкие. Выдыхает — перед ним появляется большое горькое облако. Пепел спадает на ноги, на диван, попадает на руки, на больные гематомы. Зубами щелкает кнопку на фильтре — во рту разливается уже приевшийся кисло-сладкий вкус. Снова делает глубокую затяжку и кашляет, ударяя себя кулаком по груди — дым выходит из носа небольшими рывками. Быстро хватает пиво в руки и делает большой глоток. Наклоняется вперёд, чувствуя, что к глазам снова поступают слёзы, и, ставя пиво на пол, закрывает лицо ладонью. Из груди вместе с горьким дымом выбиваются рваные вздохи приближающегося плача. Пальцы у глаз намокают, он поднимает тяжёлые, почти свинцовые веки, и бессмысленно смотрит в полоток, так и продолжая курить. Рука, что до этого закрывала лицо, обессиленно опускается на бедро, костяшки на руках, кажется, касаются гематомы под штанами, отчего он позволяет себе проматериться под нос и тут же об этом забыть. Эрвин смотрит в полоток, на то, как медленно дым устремляется навстречу большим трещинам в побелке. Слёзы стекают по щекам, сам он едва дышит и едва, наверное, существует. Сегодняшняя драка, конечно, дала ему силы и хоть какой-то стимул жить, чтобы отомстить, но это ненадолго. В конце концов, он уверен, что в ближайшее время его всё равно убьют, потому что сил нет. Они просто закончились. Раньше был Леви. Теперь Леви нет. Раньше были силы и радость. Теперь сил и радости нет. Всё это угасло примерно три месяца назад, угасло так же, как и сигарета, которую он сейчас докуривает. Он тушит её о бутылку пива и кладёт бычок на деревянный подлокотник дивана. Выбросит потом. Всё потухло, померкло, закончилось три месяца назад. Он делает глоток пива и закрывает глаза, заваливаясь на твердую подушку. В голове сразу рисуется до боли знакомый и любимый силуэт, сидящий на подоконнике их спальни. Он с грустью приподнимает уголок губ и стирает пальцами слёзы, которые быстрыми ручьями стекают в уши. Леви погиб в ночной разборке двадцать седьмого апреля девяносто пятого года. Вечером того дня Ханджи встретился крайне неприятный тип, начавший нагло к ней приставать и чуть ли не насильно затаскивать к себе в машину, полную таких же парней, как и он сам. Но, благо, Ханджи хлебом не корми — дай кому-нибудь набить морду. Поэтому она, притворившись хрупкой, покорной и спокойной девушкой, сначала повела этого парня в подворотню, якобы «там их никто не увидит», а потом избила так, что этот парень потерял несколько зубов, сломал парочку пальцев на руках и получил ножевое ранение в левое бедро. Ханджи сложила его за пять минут, сама отделалась лишь несколькими синяками на руках и плечах, и убежала в этот же момент, оставив парня в компании своих зубов на асфальте. Через час после этого Эрвину позвонили, назначили место и количество человек, что придёт разбираться. Мол, «девчонка ваша покалечила нашего главного, надо решить этот вопрос». Они втроём посмеялись с этого — девушка в очках избила главного в группировке с соседнего района. Уму не постижимо. Если у них такой главный, то какая же остальная часть группировки? В этот момент Леви уже обзванивал всех, собирая людей для очередной в их жизни стрелки. Да, большинству ужасно противен такой образ жизни — почти вся её радость связана лишь с драками и разборками. Но как же они это любили! Ханджи до трясучки ждала новых драк, которые, по большей части, сама и устраивала, у Эрвина часто чесались кулаки набить морду каким-нибудь ублюдкам, а Леви просто нравилась сама атмосфера и то, что после этих боёв можно поднять неплохие деньги, так как на такие драки часто делали ставки. Он редко дрался, больше занимался переговорами и финансовыми вопросами. Хотя сила у него была — Эрвин узнал на себе, когда решил в шутку с ним подраться. Две недели с синяком на плече ходил. В ту ночь всё решилось. Стенкой двадцать на двадцать сошлись одни из главных группировок во всем городе. Леви, несмотря на свой принцип, тоже вышел драться, аргументируя это тем, что хочет размяться. Размялся. Увезли с семью ножевыми в груди и разбитым черепом под белой простыней минут через тридцать после начала драки. Сначала его отсутствия никто и не заметил, как минимум, Эрвин был уверен, что просто не видит Леви из-за того, что в силу роста его очень легко потерять в толпе. Пока Эрвин разбирался с одним из главарей, получая синяки на кулаках и ссадины на теле, Леви убивали в подворотне. Когда всё закончилось очередной победой со стороны толпы Эрвина, было принято решение расходиться. Проигравшие пропали с поля зрения за несколько минут, свои же, покалеченные, медленно заковыляли в сторону своего района. Эрвин увидел всех. Увидел Ханджи, пытающуюся прикрепить обратно сломанную душку очков, увидел Кайла, ведущего кого-то под плечо. Кого именно он вёл было не видно из-за того, что на улице уже стемнело. Увидел и Стэна, стоящего в углу и вальяжно покуривающего сигарету. Но не увидел только одного. Он не увидел Леви. — Ты видела Леви? — спросил Эрвин, подходя к Ханджи и почёсывая затылок, — Нигде не видно. Та лишь пожала плечами и покачала головой из стороны в сторону: — С самого начала не видела. Эрвин пошёл к Стэну с тем же вопросом, на что и он пожал плечами, сказав, что вообще не знал, что Леви был здесь. У Эрвина начало колотиться сердце. Что-то не то, что-то не так, что-то определенно произошло. — Помогай искать! — крикнул он Ханджи, когда они остались вдвоём на пустыре. — Где? — выстрелила в ответ Ханджи облаком горького дыма и хмурым выражением лица, — Он уже дома, скорее всего. — Нет, не дома. Ключи у меня и он это знает. — Сученыш. — оскалилась Ханджи, проходя мимо Эрвина к первому дому заброшенного ЖК, посреди которых и по сей день всегда происходят драки. Это так называемая нейтральная территория. Леви нашёл Эрвин. Зашёл в первую же подворотню и оставил в ней всю свою душу, все свои слёзы и остатки веры в человечность. Леви лежал на спине. Под его головой уже засохла лужа крови, футболка, когда-то идеально белая и выглаженная, сочилась кровью, да так сильно, что у Эрвина от увиденного помутнело в глазах. — Сюда! — только и смог изо всех сил выдать из себя Эрвин, рявкнув Ханджи, которая, как оказалось, уже шла в эту сторону. — Чё орёшь? — раздалось практически за спиной. Через несколько секунд она оказалась рядом с ним и, придерживая очки за оставшуюся душку, пыталась разглядеть то, что и кто перед ними находится, — Да ну нахуй! Ханджи никогда не плакала на людях. Пыталась и сейчас, но этот ужас, что она увидела, сломал её принцип в песок, разодрал грудь в мясо и она ничего не смогла сделать, чтобы побороть свои эмоции. Буквально через мгновение она уже стояла над телом Леви и громко рыдала, крича куда-то в небо: — Я во всём виновата! Эрвин же, не находя слов, лишь смотрел со стороны на это, судорожно пытаясь найти телефон в кармане. Трясущимися руками всё же достал его из глубокого кармана олимпийки и тут же набрал номер скорой. — Первый ЖК, улица Рудольфа. Заброшенный ЖК. Тут… Убили. Убили. Убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили, убили. Под истерические крики Ханджи Эрвин переступил свою же завесу непринятия и сделал первый шаг в сторону убитого Леви, чувствуя, что это шаг не только в сторону мёртвой любви, но и шаг в новую, страшную жизнь без неё. — Суки, уроды, убью всех нахуй! — кричала Ханджи в момент, когда рядом с ней оказался Эрвин, — Смотри, о господи, смотри, он пытался уползти! Эрвин присел на корточки перед Леви и приложил руку к его шее, надеясь нащупать пульс. Но ничего не произошло — лишь прохладная кожа лезвием впилась в кончики пальцев. Эрвин оглянулся. Действительно, Леви пытался уползти. Либо же его, уже мёртвого, пытались утащить, но в итоге оставили тут. Под его ногой и дальше, по направлению к пустырю, кривая огромная кровавая дорога, продолжающаяся метров пять. — Господи, Эрвин, что теперь будет?! — Я не знаю. Эрвин вскинул голову наверх и, делая глубокий вдох, просто заорал со всех сил из-за бессилия и ужаса. Вернёмся к нынешнему Эрвину, прогоняющему эти эмоции несмываемыми кадрами кошмара в своей памяти. Эрвин плачет горькими слезами, как в первый раз, хотя вспоминает это каждый вечер. Недолго думая, он поднимается с дивана и, нервно пиная бутылку пива, быстрым шагом идёт в коридор, попутно надевая на себя футболку, снятую на ходу с двери. Пора бы мстить. С тумбочки в коридоре берет ключи от машины, на которой очень редко ездит, и быстро смотрит в зеркало, поправляя волосы. Шмыгает носом, потирая лицо, и цокает губами, задумываясь. Опускает голову вниз и обвивает пальцами ручку ящика, но открывать так и не торопится. Всё думает и думает. Нервно вздыхая, решается. Распахивает ящик и достаёт из него большую коробку, закрытую на замок с кодом. Смотрит на нее, крутит в руках, кусая нижнюю губу, и по итогу, нервными рывками крутит колёсико, выбирая первую цифру кода. Эрвин в принципе человек импульсивный, принимающий даже важные решения за полминуты — так говорил о нём Леви. «Мне кажется, если у тебя появятся мысли о самоубийстве, ты тут же пойдёшь и умрёшь, не думая о других. В принципе, как и всегда». Вторую цифру вводит медленнее, как будто забывает код, несколько раз прокручивает колёсико в разные стороны, но всё же останавливается на правильной цифре. Убить Эрвин тоже способен. Но, несмотря на постоянные драки, разборки и стрелки — его руки до сих пор чисты. Ни одного убийства — лишь переломы и ушибы, максимумом было сотрясение мозга. Но сейчас, прибывая в таком импульсивном и депрессивном состоянии, он с лёгкостью сможет это сделать. Особенно с теми, кто убил его любовь. Теми, кто отобрал жизнь у Леви. Даже рука не дрогнет. Эрвин наконец набирает правильный код, замок щёлкает и открывается. Он тут же снимает его и кладёт рядом, открывая трясущимися руками коробку, видит перед собой мешок из красного бархата и берёт его в руки, развязывая. В его руках последний подарок Леви. Пистолет, подаренный ему на день рождения, с личной гравировкой на рукоятке. Эрвин достает оружие из мешка, который тут же падает на пол, и сжимает рукоятку в потной руке. Пистолет красиво отблескивает в свете фонарей из окна, кажется, что даже переливается. Эрвин смотрит на него, прикусив губу. Наверное, Леви бы этого хотел. Хотел бы наказать своих собственных убийц. Эрвин проверяет магазин — полный, поэтому после этого он кладёт его в карман, прикрывая краем широкой футболки. Так его не будет видно. Звенит ключами и слегка улыбается, предвкушая то, что произойдёт через некоторый промежуток времени, отходит к двери и надевает грязные кроссовки, в которых вернулся. Перед самым выходом из квартиры вспоминает о сигаретах и в обуви, от которой отпадают ошмётки грязи, идёт в гостиную. Кидает в карман сигареты и, наконец, выходит из квартиры. Дверь на ключ не закрывает — в квартире кроме последней бутылки пива воровать нечего. У него нет даже телевизора. Если задержится — позвонит Ханджи и попросит, чтобы она пришла и закрыла дверь. Не зря же в соседнем доме живёт. Он быстро спускается по ступеням, смотря себя под ноги, с силой открывает дверь подъезда, да так, что она бьётся о стену, и в таком же быстром темпе направляется к своей машине, крутя ключи в руке. Машину они с Леви купили года два назад, когда только начали познавать уличную жизнь и, если так можно сказать, бандитский мир. Думали, что будут ездить на разборки на крутой тачке, как в фильмах или сериалах, но в итоге берегли её, как зеницу ока, всё время держа её под окном квартиры. Таким образом, Эрвин сам у себя в голове делает вывод, что эта разборка будет первой для их Ниссана и последней для него самого. Он заводит машину и тут же отъезжает от дома, даже не смотря по сторонам. Выезжает на дорогу и сразу же превышает скоростной режим, уносясь по главной улице в сторону соседнего района. Эрвин прекрасно знает, где обычно обитает та группировка, которая убила Леви. Он не собирается убивать их всех, он будет мстить только тем, кто это совершил. Никакого наказания они не понесли — откупились от суда, подстроив себе алиби, поэтому пару минут назад Эрвин решил устроить им личный самосуд. Убить к чертям собачьим. Эрвин узнал об убийцах Леви всё — имена, фамилии, адреса, номера телефонов и прочее, вплоть до того, какую начальную школу они закончили. Как оказалось, один из них был бывшим одноклассником Ханджи, проучившимся вместе с ней целых семь лет. В поиске информации об этих уродах ему помогли связи в полиции, которые буквально за несколько дней нашли тварей и уже готовились их посадить, но вдруг резко появился судья и их адвокат, заявившие, что против них ничего нет. Эрвин не мог потянуть сумму, которую можно было дать и быть уверенным, что их посадят — у него не хватало денег даже на еду. И, у кого бы он не просил, примерно все были с такими же проблемами. Не стало Леви — наступили тяжёлые финансовые проблемы для всей группировки, ведь со ставками и деньгами работал только он один и никому это дело не доверял. Ниссан несётся по ночному городу, свистя шинами на крутых поворотах, пролетает на красный светофор. Эрвин, постукивая по рулю пальцами, абсолютно спокоен, даже задумался включить музыку, но решил, что сделает это после того, как отомстит. Хорошенько отпразнует этот вечер. Пиво, которое он выпил на голодный желудок, даёт о себе знать. Голова побаливает, а сознание мутное. Руки самопроизвольно трясутся и потеют, а в ушах в унисон с ревом Ниссана раздаётся противный писк, напоминающий чем-то ультразвук. В этом районе огни горят ярче. В этом районе музыка громче. И совсем скоро она прервётся выстрелами, если Эрвин приехал по правильному адресу. Он заезжает во двор ничем не примечательного дома, ставит машину на парковку и, поправляя в кармане пистолет, выходит на улицу, чувствуя, что на улице довольно прохладно. Не закрывает машину, потому что знает, что скоро вернётся и быстрыми шагами идёт мимо подъездов, заворачивая за угол дома. У спуска в подвал довольно тихо. Снизу не слышно ни одного голоса, ни музыки, ни каких-либо звуков. Поэтому он, предварительно снимая пистолет с предохранителя прямо в кармане и беря рукоятку в ладонь, начинает очень медленно спускаться. Сердце размеренно бьётся в груди — если бы не пиво, оно бы сейчас колотилось под двести ударов в минуту. Если бы не пиво, он бы в принципе сюда не поехал. Он спускается с последней ступеньки и стоит перед дверью — за ней горит свет и слышатся чьи-то голоса. Он прикрывает глаза и кладёт руку на дверную ручку, слегка потягивая её на себя. Спокоен, как удав, как будто через минуту никто от его рук не поляжет. Как будто приехал к старым друзьям погостить и поговорить, а не прикончить сук и мразей. Открывает дверь и проходит внутрь, крепче сжимая в руке пистолет. В зале сидят четыре человека. Двое, что с краю и ближе ко входу — те самые. Смеются, заливаясь смехом и заваливаясь на диван, как неваляшки. Вдалеке сидят ещё двое — каждого из них Эрвин видит не в первый раз, знакомые ему главари. Одному из них он набил морду в тот самый день, а второй годом ранее сломал ему руку. — Э-эрвин, какие люди! — раздаётся из глубины зала. Голос знакомый — парень, с которым Эрвин разговаривал после смерти Леви. Тогда всё сошлось на том, что после этого происшествия их группировки больше не враждуют и находятся в нейтральных отношениях. Понятное дело, что это всё формальности и на деле никто этой установки придерживаться не собирался. — Здравствуй. — отвечает Эрвин, подходя к стене, и становится к ней спиной для своей же безопасности. — Чего хотел? — спрашивает этот же парень, даже не поднимаясь с дивана. — В глаза хотел вашим людям посмотреть. — произносит Эрвин, поворачивая голову в сторону двоих уродов, которые к этому времени уже прекратили смеяться крысиным смехом. — Ради бога, Эрвин. Эрвин быстрым шагом подходит ближе — счёт идёт на секунды, уже давно пора разобраться тут со всеми и уехать к чертям собачьим. В голове, как только он зашёл в подвал, быстро промелькнула мысль, что убивать он будет только тех, кто виновен, тех, кому нужно мстить. Но, с другой стороны, вдруг убийство Леви было приказом сверху и косвенные виновники сидят сейчас прямо перед ним? — Я вас всех убью. — произносит Эрвин и резко достаёт оружие из кармана. Бах. Тело парня, с которым он только что разговаривал, скатывается с дивана на пол. Моментально раздаются страшные крики, один из мразей вскакивает с дивана, чтобы выхватить пистолет у Эрвина, но и он получает пули в плечо и ногу. Разберётся с ним потом. Выстреливает во второго главаря, попадая ему куда-то в грудь, после чего он просто замирает, будто бы ничего и не произошло. Шум заметно утих. Эрвин направляет пистолет на последнего урода, который прикончил Леви, и выстреливает в него. Стреляет и стреляет то в одного, то во второго. Лужи крови образовываются на полу. Эрвин смотрит на убийц Леви абсолютно спокойным взглядом, не поведя ни одной мышцей на лице, и продолжает так стоять с вытянутой рукой, держащей пистолет. — Приятно, суки? — лишь спрашивает он и пинает одного из них ногой со всей силы, так, что он на метр отлетает по полу к дивану, на котором до этого сидел. — Эрвин! — сбоку раздаётся голос. Он оборачивается и видит, как в его сторону, очень сильно хромая, шагает парень, с которым он разговаривал. — Горите вы все в аду, сволочи. — Эрвин показательно харкает в одного из убийц Леви и поворачивается в сторону плетущегося к нему парня, направляя на него оружие. — Тебя убьют, если кто узнает. Иди отсюда, уходи, я прикрою тебя! — он стоит в несколько метрах от Эрвина. — Возьмёшь это всё на себя? — спрашивает Эрвин, ухмыляясь, — Если так, то без проблем, я протираю пистолет и отдаю его тебе в руки. Идёт? — Не ид… — Тогда мне не о чём с тобой говорить. Две пули тут же прилетают в тело парня. Он падает на пол, пытается схватиться за ноги Эрвина, но тот делает несколько шагов в сторону. — Сука. — последнее слово. Эрвин ставит пистолет на предохранитель и быстрым шагом идёт к двери, попутно оборачиваясь в сторону ими убитых. Руки начинают трястить от осознания того, что он натворил, но он пытается отогнать эти мысли от себя именно в этот момент, хочет максимально быстро дойти до машины и уже по дороге всё обдумать. Кажется, пиво начало отпускать и чувства совести, человечности и сострадания начинают слишком уж быстро к нему возвращаться. Он крепко сжимает челюсти, выходя быстрым шагом из подвала. Открывает дверь, оглядываясь по сторонам, и выходит на улицу, чуть ли не бегом устремляется прочь от места, что сделало его убийцей. Эрвин запрыгивает в машину, заводит её и трущимися руками опускает ручник. Выезжает с парковки и, глотая жгучие слёзы, включает музыку на полную громкость. Кусает до крови губы, закрывает ненадолго глаза. Пистолет неприятно жжется в кармане, словно прожигает кожу насквозь. Кровь, кровь, кровь. Перед глазами всюду одна ебучая кровь, расплывается по дороге такими же хаотичными пятнами, как до сих пор растекается по подвалу девятиэтажного дома, жильцы которого, наверное, будут в крайнем шоке с утра, когда узнают о произошедшем. Он выруливает на главную улицу, не боясь газовать на повороте так, что заднюю часть его машины заносит. Музыка больно бьёт по ушам, но он словно не слышит её — в ушах лишь выстрелы. Проклятые и блядские выстрелы. Он выкручивает музыку на максимум, чтобы заглушить этот треклятый звук, но не выходит. «The Final Countdown» никогда его не перекричит. Не перекричит и ABBA со своими песнями, не перекричат «Cheri lady», «Smell like teen spirit», «Still loving you», даже System of a down с этим не справится. Этот звук будет преследовать его до конца жизни. Он разгоняется до ста десяти километров в час. И плевать он хотел на ограничение в сорок, на пешеходов, на сплошные линии и встречное движение. Слёзы катятся по щекам, а сам он орёт, просто орёт, потому что сил больше ни на что нет. Захлебываясь слезами, он в последний раз поворачивает направо и устремляется прочь из города, разгоняя машину до непривычных ей ста пятидесяти километров в час. Ночь за окнами Ниссана сдавливает, пугает и проклинает его. Кажется, что все звёзды сейчас просто рухнут, взорвутся, свалятся куда-то вниз, оставляя его в кромешной темноте, перебиваемой лишь светом фар. Он материт сам себя, прыскает ядовитой ненавистью, кричит, чуть ли не воя, разрывая к чертям собачим связки. Жмёт педаль газа до упора и, впечатываясь по инерции в мягкое сиденье, слышит, как из кармана на пол выпадает пистолет. Эрвин сам не замечает, как звук мотора перебивает всё (за исключением выстрелов в ушах). Он не слышит ни музыку, ни себя, ни свои мысли, ни звенящий где-то в районе ног пистолет. Только орущий Ниссан, выстрелы и одно проклятое слово. Убил. Через несколько секунд дорогостоящий Ниссан Эрвина Смита под «Still loving you» на бешеной скорости влетает в столб на окраине города. Эрвин погибает моментально. На сломавшейся магнитоле застывает 5:36. «I still loving you» — фраза, которую он слышал в последнее мгновение своей жизни. Быть может этого бы и не произошло, если бы дуло пистолета не застряло под педалью тормоза. Быть может этого бы и не произошло, если бы он пару лет назад не ввязался в серьёзные дела, которые по итогу разделили его с самой любовью всей его жизни. Быть может этого бы и не произошло, если бы Эрвин Смит, которого его же пистолет убил без единого выстрела, сам не прикончил бы сегодня четверых человек.

If we'd go again

All the way from the start.

I would try to change

The things that killed our love.