Очень не по-рыцарски

Он отвлёкся всего лишь на пять секунд. Примерно на сорок восемь не совсем приличных слогов сдержанной брани, чтобы в достаточной мере публично донести до невнимательного водителя легкового автомобиля важную мысль: гнать на красный свет, пока люди переходят дорогу – отвратительная идея. Он отпустил руку, разжал пальцы всего лишь на пару мгновений. Отвернулся, потерял бдительность и позволил себе самую непозволительную оплошность за всю свою жизнь – не уследить. — Вы не видели здесь девочку? — вызубренной за последние четырнадцать минут до сухой ломки во рту фразой спрашивает Бутхилл вот уже у третьего десятка незнакомцев, — такого... нет, вот такого роста, белое платье, розовые туфли, две косички. Он отмеряет дрожащей ладонью сто пятнадцать сантиметров от земли, пытаясь дать больше информации о пропавшем ребёнке, и каждый отрицательный ответ отдаётся в сердце кипящей, необузданной судорогой. В переходящей дорогу толпе лица прохожих смешиваются друг с другом, плывут сквозь тени от высоких домов, а счёт времени и вовсе теряется, тикая секундными стрелками внутри желудка и заставляя сдерживать подступающую тошноту из-за паники. В жаркое лето, посреди ласкового июля и палящего душным маревом солнца, у него нещадно трясутся колени от холода. Этого не может быть. Этого просто не может быть. — Эй, стой! Да остановись же, твою мать! — бесконтрольно хватает он пробегающего мимо парня за локоть и, видимо опомнившись, сразу же разжимает пальцы, поднимая ладони вверх, чтобы заверить в своей безобидности, — прости, прости меня. Девочка... боже мой, ты не видел здесь... вот такого роста, в белом платье... Прохожий испуганно пятится назад и сочувственно мотает головой, пока целый мир Бутхилла крошится в пыль и прахом развевается по ветру. В этом кишащем жизнью и непрекращающимся ни на секунду движением переулке даже самого себя потерять не составит труда, что уж говорить о маленьком ребёнке, для которого весь мир кажется слишком огромным и незнакомым. В голове беспорядочно несутся мрачные навязчивые мысли, сталкиваются друг с другом, как слепые пчёлы на пасеке, и создают пробки в мозгу, оставляя капли крови на лобовых стёклах сознания. И каждый осколок, каждая трещина и погнутые куски железа твердят: «Белое платье. Розовые туфли. Две косички.» Бутхилл время от времени забывает, как делать вдох и глотать слюну, озираясь по сторонам в поисках дочери. Дрожащие пальцы крепко сжимают её сиреневую расчёску, зубчики на которой уже до боли впиваются в ладонь и оставляют красные точки на линиях судьбы. Несколько прохожих предлагают ему бутылку воды, вероятно, думая, что ему стало плохо от жары, но ответить им хоть что-нибудь не выходит при всём желании. Белое платье. Розовые туфли... Слова мантрой сквозь чёрно-белый калейдоскоп вертятся в голове, повторяясь по меньшей мере каждые тридцать секунд, и среди этого безумия так тихо-тихо, почти неуловимо и неразличимо в уличном шуме звучит знакомый звонкий смех, заставляющий задыхаться от переизбытка надежды. — У принцесс не должно быть много рыцарей, — девичий голос за углом стеклянной пекарни кажется чем-то фантомным, — потому что в книжках их всегда спасают принцы. Так что тебя одного хватит. Бутхилл срывается с места, неуклюже задевая коленом штендер с нарисованными мелом от руки круассанами, и, едва не падая, бежит в сторону декоративных цветов, украшающих угол здания. — Клянусь своим сердцем и рыцарским кодексом чести, юная леди, я ни за что не позволю кому-либо навредить вам, — громко и добродушно звучит незнакомый мужской голос, — но сначала мы должны найти короля, чтобы вернуть его маленькую принцессу домой и пройти обряд посвя... — Оливия! — кричит Бутхилл, когда из-за густых зелёных веточек показывается высокий силуэт, держащий на руках его дочь. Вот она: белое платье, розовые туфли, две косички и незаменимая родная улыбка, от вида которой внутри цветёт чёртова оранжерея с самыми редкими и красивыми цветами на свете. Первобытный страх и шлейф давящего на сердце ужаса болезненно сжимают грудную клетку, но, если бы не они, Бутхилл бы уже решил, что давно испустил дух и теперь видит посмертные галлюцинации. — Пап! Она привычно радостно зовёт его в ответ, и незнакомец, поняв, что девочка узнала отца, спешно опускает её на землю, позволяя Бутхиллу упасть перед ней на колени, крепко сжимая в объятиях. Маленькие ручки, небрежно торчащие прядки волос, которые не держатся в косах и назойливо лезут в глаза, въевшийся запах утренних подгоревших тостов, а ещё вьющийся от ветра кружевной подол белого платьица с едва виднеющимся розовым пятнышком от клубничного мороженого. Бутхилл смотрит на неё так, словно они виделись не пятнадцать минут назад, а целый год упорных поисков пропавшей без вести семилетней девочки-сироты. Чтобы не пугать её своим встревоженным видом, он набирает в лёгкие воздух и задерживает его на несколько долгих секунд, заставляя нависшую над лёгкими панику отойти на второй план и поверить в то, что худшие его опасения не подтвердились, а Оливия теперь находится в безопасности. Как-то запоздало приходит и осознание, что тот незнакомец, который присмотрел за его дочерью, пока он носился по округе, всё ещё стоит рядом и, приложив ладонь к сердцу, смотрит так умиротворенно и выразительно, будто сам сейчас расплачется от переизбытка чувств. Мужчина очень высокий, можно сказать, в какой-то мере пугающе огромный и довольно крепко сложенный, и, если бы не чистые, горящие блаженной искренностью и добросердечностью глаза, он мог бы всецело подходить под описание "опасный громила". Чёрные выглаженные брюки и кристально белая рубашка – даже платье Оливии на её фоне кажется небрежно серым и тусклым при всём уважении Бутхилла к собственным способностям стирки — несуразно выделяют и без того слишком бросающиеся в глаза своей яркостью рыжие волосы, собранные в невысокий хвост, завязанный, судя по всему, наспех для удобства. Весь его вид пестрит каким-то несуразным благородством, начиная от идеально прямой осанки и заканчивая ласково-размеренным голосом. На своей родине Бутхилл привык называть таких людей напыщенными петухами, но сейчас у него даже язык не повернётся сказать что-либо обидное человеку, в буквальном смысле спасшему сразу две жизни. — Я… — он запинается о невысказанные слова, подбирая среди них самые подходящие, — я даже не знаю, как вас отблагодарить. Я отвернулся всего на секунду и… — Дети всегда активны и полны желания изучать, — кивает в ответ незнакомец, вручая в руки Бутхилла плюшевую игрушку, которую Оливия взяла с собой на прогулку, — должно быть, в этом возрасте им ещё не известно, какую ценность они для нас представляют. — Да уж, иногда я и сам не до конца могу осознать это, — Бутхилл усмехается, поднимаясь с колен и отряхивая налипший к брюкам песок, — слышала? Ты напугала меня до уср… кхм, до потери пульса. Только глянь, у меня всё лицо бледное, больше не отходи от меня ни на шаг. Оливия смеётся и показывает язык, но всё же послушно берёт отца за руку, пока внутри Бутхилла колются язвительные упрёки совести, недвусмысленно намекающие, что его воспитание пагубно сказывается на милой маленькой девочке, которая вместо очаровательного румянца и хороших манер стебёт отца за проколы. Иногда ему кажется, что она вовсе и не приемная дочь, а полноценно унаследовавшая непоседливые гены родная плоть и кровь со своими семейными повадками и заморочками. — У вас большое сердце, господин, — вновь звучит обворожительный голос незнакомца, которого Оливия тоже берёт за руку, намереваясь вежливо попрощаться, — вы растите её в одиночку? Благородный поступок, достойный сильного духом человека. — Не сказал бы, что это такой уж подвиг, — Бутхилл неловко притупляет взгляд в сторону. Этот человек кажется ему слишком странным и не поддающимся ни одному краткому описанию или ярлыку для случайных встречных, — хотя иногда действительно приходится постараться. Или знатно испугаться, как, например, сегодня. А ещё мелкие недоразумения и проблемы, типа, где найти врача среди ночи или с кем оставить на выходные, когда на работе завал. Ну, знаете, рутина. Он смотрит на переминающуюся с ноги на ногу дочь, сжимающую его ладонь с несвойственной маленьким детям силой, и понимает, что, несмотря на дружелюбный настрой по отношению к этому незнакомцу, она сильно стесняется. Её можно понять – Бутхилл и сам чувствует себя неловко, разговаривая с таким человеком. Если внешность и бывает обманчива, то такая манера общения явно немного… Впечатляла. — Возможно, наша встреча была предрешена судьбой, — мужчина вдруг на полтона повышает голос, делая шаг вперёд, из-за чего Бутхилл рефлекторно прячет Оливию себе за спину, — я мог бы помочь вам! — Чего? Слушай, мужик, спасибо конечно, но ты немного… — Прошу прощения, я не представился должным образом, — незнакомец улыбчиво кивает головой и выуживает из кармана брюк маленькую картонку с контактными данными, принадлежащими, судя по цветной золотистой гравировке, некоему центру социальной помощи, — меня зовут Аргенти. Вы можете обращаться напрямую ко мне, если у вас возникнут какие-либо трудности. — Спасибо, но у меня нет проблем с законом и финансами. Бутхилл едва не закусывает губу, как делает это всегда, когда врёт. И чёрт бы побрал этого пестрящего навязчивым добродушием, парадоксально внушающего доверие незнакомца с визиткой. Явных «проблем» в истинном и полном своём проявлении у него действительно не было. Чтобы удочерить Оливию, нужна была хорошая работа, достойное жильё и куча подтверждённой бумажной рутины, так что всё это приходилось решать в срочном порядке и скрупулёзно сглаживать углы, которые могли препятствовать благополучному проживанию девочки в доме необразованного, не внушающего никакого доверия и уверенности в полной самодостаточности одинокого мужчины средних лет. И пусть сейчас ему приходится батрачить на двух работах, терпеть насмешки знакомых над его семейным положением, возвращать крупные суммы долгов и просить близких друзей пару раз в неделю забирать Оливию из школы, по крайней мере, у него всегда есть возможность купить дочери любую игрушку с витрины, на которую упадёт её маленькое «хочу», исполнить каждую её просьбу и дать столько заботы, на сколько может быть способен выросший без детства и родительской любви человек. Бутхилл жалеет лишь о том, что ему не хватает времени. Такие дни, как сегодня, случаются крайне редко, когда единственные нерабочие сутки выпадают на одно несчастное воскресенье, и упускать момент, несмотря на больную спину и головокружение от недосыпа, ни в коем случае нельзя. О пропущенных звонках от начальства из-за просьбы сократить часы на выходных по семейным обстоятельствам даже вспоминать не хочется. Особенно в такой солнечный тёплый день. — Я вовсе не хотел вас обидеть, — прерывает его размышления Аргенти, всё же настойчиво вручая визитку в руки, — лишь предлагаю руку помощи с, как вы это назвали, рутиной. Я глубоко уважаю ваше стремление справляться со всеми трудностями в одиночку, но порой следует положиться на крепкое плечо бескорыстной помощи, вы так не думаете? Мужчина достаёт ещё несколько бумаг из дипломата, предлагая ознакомиться с их содержимым тоже, и, если бы не официальные печати с подписями, подтверждающие подлинность трудоустройства в центре социальной помощи и двух оконченных высших образований в области педагогики, Бутхилл бы без колебаний подхватил Оливию на руки и стремительно уносил ноги, приняв незнакомца за помешанного фанатика религии или приверженца неприемлемых сектантских доктрин. Уж больно комично выглядит это знакомство посреди улицы. — А, — коротко тянет Бутхилл, облегченно расслабляя плечи, — знаешь, если будешь так замысловато выражаться, люди могут тебя неправильно понять. Так, значит, ты социальный работник и по совместительству нянька-сиделка на полставки? — Простое волонтерство. Обычно я помогаю пожилым людям, оставшимся без поддержки семьи, но и с младшими поколениями также часто приходилось иметь дело, — проигнорировав чужое замечание, продолжил Аргенти, — я вижу особое очарование в том, что, старея, люди снова становятся похожими на детей. — А ещё он рыцарь! — вставляет замечание в их диалог Оливия, дёргая отца за руку и недовольно хмуря бровки, чтобы показать всю серьёзность и значимость своих слов. — Вот оно что, — Бутхилл не уверен, кому из них он сейчас отвечает. Забавно чудится, будто бы эти двое решительно настроены на победу над любыми сомнениями и нерешительностью отца-одиночки, который всеми правдами и неправдами пытается вернуться в реальность и хотя бы попросить дать время подумать. Этот Аргенти, он… ну, как минимум, он довольно образован. Сам Бутхилл в своё время и школу-то еле закончил, быть может, именно поэтому ему так трудно общаться с таким человеком, но всё же дело, кажется, вовсе не в интеллектуальном барьере. — Я не прошу вас соглашаться сразу. Уверен, вы прекрасный отец, превосходно справляющийся со своими обязанностями, — мужчина размеренно убирает свои документы обратно в дипломат, защёлкивая на нём серебряные заклёпки, — если однажды судьба приведёт вас к испытаниям, которые окажутся вам непосильны, знайте, что вы всегда можете попросить о помощи. В руках у Бутхилла остаётся только картонная визитка, отблёскивающая золотистыми буквами от лучей солнца. На краю сознания насмешливо мелькает мысль, что Аргенти, несомненно, принимал участие в согласовании дизайна для названия центра помощи. Болезненно яркое, блестящее, бросающееся в глаза. Бутхилл не успевает моргнуть, как из поля зрения исчезает рыжая копна волос, а из-за спины звучит уже до дрожи въевшийся в слуховые рецепторы голос: — Позвольте узнать ваше имя. Отсюда кажется, что глаза этого человека выглядят слишком праведными. Хрустальный неумолимый взгляд, от которого мурашки бегут по коже и сердце безжалостно заходится тремя стуками на одну секунду. — Бутхилл, — слегка заторможенно отвечает он, заворожённый чужой улыбкой. Ему думается, что эта встреча и правда какая-то мистическая. Предрешённая судьбой, не иначе, хоть Бутхилл никогда и не верил в астрологические совпадения или перекрёстки жизненных дорог незнакомцев. — Рад встрече, господин Бутхилл. У меня такое ощущение, что мы не прощаемся. Буду с нетерпением ждать новой встречи с вами и юной госпожой Оливией, — мужчина вежливо кланяется, и силуэт его растворяется среди бегущих по своим делам прохожих, отбрасывая кроваво-красную тень на будничную суету оживлённых дорог. Нет, не просто незнакомцев. Они будто из разных миров, с разных планет, блуждающих по космосу в разных вселенных. Оливия радостно машет спине Аргенти рукой, пока её отец пребывает в легкой прострации, сжимая в руке чужую визитку. Трудно понять, о чем мельтешат его мысли, потому что голова кажется уж слишком ветренной и пустой. В его краях это называют мозговым сквозняком, но сейчас, отчетливо слыша пиликанье светофоров, шум мотора автомобилей и разношерстные выкрики продавцов с праздничной ярмарки за углом, разум чувствуется как никогда свежим и сосредоточенным. Вечером того же дня несчастная картонка едва не рвётся по краям от неустанных попыток Бутхилла распознать подвох. Не то чтобы его положение было настолько запущенным и достойным внимания центра социальной помощи, но перспектива найти доверенное лицо, с которым можно оставить Оливию на выходные и спокойно отработать смену, выглядела довольно привлекательно. Конечно, девочка была смышлёной и в достаточной мере самостоятельной, чтобы спокойно оставаться одной в квартире на пару часов, но бросить её на весь день Бутхилл не смог бы позволить себе, даже попав в автокатастрофу и лишившись обеих ног. Официальный сайт центра под названием «Свет клином» выглядит дотошно вычурным и многоцветным. Бутхилл не с первого раза находит информацию о работниках и предоставляемых услугах, а раздел с подтверждённой документацией и вовсе появляется перед глазами случайным образом, когда Оливия нечаянно роняет пустую чашку на клавиатуру ноутбука. Тем не менее, отбросив все предрассудки и подозрения, возникшие благодаря причудливой встрече с Аргенти, Бутхилл даже удивляется, что в их городе есть такое большое учреждение, предоставляющее помощь гражданам, оказавшимся в тяжелых жизненных ситуациях. В скромной галерее красуются снимки домов престарелых, поликлиник и детских приютов – в одном из них узнаётся тот самый, из которого Бутхилл однажды забрал Оливию. На паре фотографий даже присутствует сам Аргенти, пожимающий руку государственным представителям разной степени важности и напыщенности, от вида которых хочется лишь закатить глаза и от души проплеваться на их идеальные, режущие зрение излишней дороговизной пиджаки. Похоже, эта визитка и правда не поддельная. И, судя по отзывам очень грамотных и благодарных женщин на сайте, которые Бутхилл читал до полуночи, документы Аргенти тоже. Трудно смириться с мыслью, что незнакомый человек, случайно встреченный на улице, оказался добропорядочным господином, так кстати обладающим необходимой квалификацией и бескорыстно предлагающим свою помощь. Бутхилл в судьбу, конечно, не верил, но вот везение уже другой разговор. И, если бы не напирающее на голову начальство с требованиями выйти на работу в следующие выходные, он ни за что бы не стал предпринимать настолько крайние меры. — Ну, что думаешь, — спустя три дня размышлений обращается Бутхилл к Оливии, гордо восседающей за ним на диване и заплетающей из его длинных волос кривую косу, — если к нам придет тот забавный парень на выходные и присмотрит за тобой, ты ведь не испугаешься? — Аргенти крутой, — заявляет девочка, устало кладя подбородок на макушку отца и смотря сверху вниз на открытое резюме красноволосого рыцаря, — он странный. Но ты ещё страннее. Поэтому я не боюсь его. — Вот и решили, — усмехается мужчина, закрывая крышку ноутбука, а затем удобнее устраивается на полу, чтобы позволить Оливии продолжить его заплетать. Аргенти приходит каждую субботу ранним утром, когда Бутхилл только-только собирается на работу. С его появлением в доме, пусть и всего лишь на один неполный день раз в неделю, жизнь приобрела совершенно другой вкус и оттенок. Он готовил завтрак, обед и ужин, наводил порядок, пока Оливия не просыпалась ближе к полудню, помогал ей с уроками, подтягивая её правописание или счёт, учил рисовать, а затем они вместе встречали нерадивого отца вечером на пороге, предлагая поесть и отдохнуть после тяжёлой рабочей смены. Бутхилл был действительно благодарен. Он часто извинялся перед дочерью за то, что он ужасный отец, который уделяет ей мало времени, но каждый раз, отрицательно мотая головой, девочка порицала его мрачное неуместное самокопание и протягивала новенький рисунок, где традиционно детскими яркими красками и угловатыми силуэтами были нарисованы он, Оливия и Аргенти, держащие друг друга за руки. — Скоро я устроюсь на нормальную работу, и тогда всё будет намного лучше, — обещал Бутхилл в такие моменты, когда сердце невыносимо сжималось от переполняющей родительской любви, что время от времени едва не подкашивала ему ноги. — Сейчас тоже всё хорошо, — коротко отвечала Оливия, и мужчина искренне благодарил её детскую наивность за то, что она была ещё слишком юна и не до конца понимала всю важность сказанных слов. Хотя, думал Бутхилл, кажется, она намного умнее его. И понимала, должно быть, даже больше, чем он мог себе представить. Просто не признавалась. Уходил Аргенти так же незаметно, как и появлялся. Молчаливо, бросая напоследок лишь пару замысловатых и непонятных метафор, к которым уже все в этом доме привыкли и не считали чем-то особенным. Первое время Бутхилл ошибочно принимал это за показуху и бессмысленный фарс, которыми зачастую балуются богатеи и губернаторы в своих набитых доверху крадеными деньгами особняках, но вскоре пришло довольно очевидное осознание – Аргенти действительно такой. Странный, своеобразный, со своими взглядами и стандартами, которые простым людям никогда не удастся понять. И дело здесь вовсе не в глупости или врождённом дефекте, просто восприятие мира у них совсем разное. Он видел прекрасное в самых обычных вещах, общался слишком возвышенно и формально. Вежливый и педантичный, но в то же время простодушный и очень добрый. Иногда он пребывал где-то в своём мире, говорил о чём-то совсем далёком и непостижимом, и хоть Оливия его довольно легко понимала, даже ей порой тяжело было уловить мысль сказанного. После его прихода дом сиял так же, как и сам Аргенти. Кажется, он идеален во всём, что не касалось общения: язык комплиментов выбивал из колеи не хуже апперкота или удара под дых, но и к этому со временем тоже все приспособились. Искренность действительно легко различима, а от Аргенти ею несло за версту, создавая ощущение, что ложь от этого человека услышать так же невозможно, как долететь до космоса на одном только взмахе ладони. Бутхилл даже иногда забывал смотреться в зеркало перед выходом из дома, потому что Аргенти неизменно приветствовал его словами «вы выглядите прекрасно». И не поверить ему не получилось бы при всём своём желании, если бы такое вообще возникало. Тем не менее во всём этом великолепном образе, не терпящем ошибки или изъяна, тоже бывали прорехи. Бутхилл, конечно, сомневался, но всё же заметил. То, с какой скоростью Аргенти отвечал на звонки, как без сомнений или секунды раздумий соглашался прийти в выходные, с какой ответственностью и отдачей выполнял дела по дому или общался с чужим ребёнком. Сначала всё удавалось списать на благородное, бескорыстное желание помогать людям, из-за которого иногда создавалось впечатление, будто бы он в самом деле сказочный рыцарь, но со временем к этому подмешалось ещё кое-что. Аргенти очень одинок. Даже Оливия так сказала. Как бы между прочим спросила, почему он не остаётся, если так не хочет уходить, и Бутхилла словно холодной водой окатила мысль, что в своём добродушии, неповторимой благожелательности и альтруизме, этот человек просто пытался спрятаться от пустующих стен собственной жизни. Бутхилл мог его понять, потому что знал каково это – обернуться назад и не увидеть за спиной ничего, кроме холода и темноты. Наверное, здесь, в этом доме, Аргенти чувствовал себя очень нужным. Оливия часто брала его за руку, звала в гости посмотреть, когда что-то нарисовала, и громко-громко передавала привет, если Бутхилл разговаривал с ним по телефону. В свою очередь и сам Бутхилл перестал отдавать себе отчёт в том, что стал звонить не только раз в неделю договориться о субботе. Узнать, как дела, что нового на работе или похвастаться достижениями дочери в школе, когда та приносила домой что-то лучше, чем тройка или замечание по поводу поведения – эти разговоры уже стали неотъемлемой частью их общей жизни, как и сам Аргенти за полгода стал частью их с Оливией семьи. Было ещё кое-что, о чём Бутхилл догадывался, но не смел заострять внимание слишком долго. Чувство, которое немного отличалось от тех, которые испытывают к другу или хорошему знакомому, помогающему с ребёнком. Чувство, из-за которого что-то менялось, становилось не по себе или просто чудилось всякое. Чувство, сквозь которое любой взгляд, случайное касание или разговоры приобретало совсем другой контекст и оттенок. Чувство, имя которому было симпатия. Как и одиночество, оно больно ковыряло старые раны. Но делало это, как ни странно, намного приятнее. Бутхилл не знал, в какой именно момент комплименты от Аргенти стали снова смущать его, как в первый раз, но это определённо было отправной точкой в осознании своего влечения. Говоря об Аргенти, к слову, случай и правда был довольно исключительный, но если отбросить все его несуразные привычки быть странным и обаятельным, то можно с уверенностью сказать, что инициатива шла именно от этого необычайно очаровательного доброжелательного подонка с красными волосами. «Подонок» только потому, что выбил из равновесия, казалось бы, только-только вернувшегося в стабильное существование отца-одиночку. «Очень не по-рыцарски», – звучит обиженный голос Оливии в голове, и Бутхилл не может с ним не согласиться.

***

Бутхилл, 18:22 я сильно задерживаюсь Бутхилл, 20:47 я ОЧЕНЬ сильно задерживаюсь Бутхилл, 20:47 я заплачу сколько угодно но пожалуйста не оставляй её одну Бутхилл, 20:48 я постараюсь вернуться как можно скорее Бутхилл, 20:48 мне правда жаль Последнее сообщение Бутхилл отправляет прямиком из самого сердца, давясь скользким комом взволнованности где-то под глоткой. Он раздражённо оглядывает мельтешащих по цеху коллег, пытающихся предотвратить ЧП, и крепче сжимает в руке телефон, мысленно прикидывая, сколько ещё времени займёт устранение возникших проблем. Если Аргенти не согласится приглядеть за Оливией допоздна, это будет катастрофа. Девочку часто мучают жестокие пугающие кошмары, ей снится пожар в старом приюте, крики беспомощных пожилых женщин и чудится мерзкий запах горящих костей, от которого кружится голова и подступает тошнота к горлу. Нельзя допустить, чтобы, проснувшись, рядом не оказалось никого, кто бы напомнил ей, что она дома. Что свет в комнате льётся лишь от тусклого синего ночника в виде рыбки, пахнет из кухни варёным рисом и овощами, а кричат за окном только хрипящие ворчливые вороны. Что всё это было просто кошмаром, и теперь ей бояться нечего. Если никто ей не скажет это, она определённо заплачет. Ей будет так страшно и одиноко, что даже… От мрачных мыслей отвлекает вибрация телефона в руке.

Аргенти, 20:50

Всё в порядке, господин Бутхилл. Не переживайте, я останусь с Оливией до тех пор, пока вы не вернётесь.

Всё волнение разом отступает хмурой волной, обращаясь морской пеной и теряясь из виду. Впервые в жизни Бутхилл думает о том, что зря нервничает по пустякам. Он даже сам себе толком не может объяснить, с чего вдруг решил, будто Аргенти бросит Оливию одну посреди ночи. Не такой он человек. Всё же это дело чести. Работа никогда ещё не шла так гладко, несмотря на то что буквально на его рабочем месте случилась производственная авария. В трезвом уме любые решения принимались легко, мысли становились ясными и обдуманными, а руки не тряслись больше так сильно, когда нужно было подписать какие-либо бумаги тонкой ручкой. Тем не менее задержался Бутхилл всё же достаточно. Уже вернувшись домой, он по миллиметру прокручивает ключ в скрипящем замке двери, чтобы тихо отпереть её и зайти внутрь, и замечает, как на часах осуждающе тикают первые минуты второго часа ночи. В прихожей приглушённый свет идёт только из открытой кухни, но раз в темноте могут различаться очертания рук и обуви, если немного прищурить глаза и привыкнуть к потере равновесия, то включать болезненно яркую лампу у входа не было так уж необходимо. Как раз кстати из комнаты Оливии аккуратно лавирует Аргенти, бесшумно переступая с ноги на ногу и прижимая указательный палец к губам в молчаливом намёке быть тихими. Вид спящей дочери за его спиной, уютно зарывшейся в одеяло на своей кровати и обнимающей старого плюшевого медведя, которого Бутхилл однажды сам очень криво и неуклюже связал, заставляет страдальчески заломить брови и поджать губы. Он даже не знает, что за чувство так больно сжимает ему сердце и сильно давит на грудь, но избавиться от него почему-то на инстинктивном уровне кажется невозможным. Аргенти прикрывает дверь, с ювелирной точностью вычислив угол и степень нажима, при котором та не скрипнет, как дряхлые рельсы заброшенного трамвая, и передвигается в сторону Бутхилла уже более свободно, предлагая зайти на кухню, чтобы не слишком шуметь в гостиной. — Я оплачу тебе такси, — звучит уставший голос, и впервые за день приходит осознание, как сильно ему хочется пить, — а лучше вообще оставайся на ночь. Чёрт бы побрал, ты даже не представляешь, как я тебе благодарен. — Не стоит так волноваться об этом. Я сам просил положиться на меня, если возникнут трудности, — отвечает Аргенти в своей привычной манере, и Бутхилл наконец-то понимает, что вернулся домой, — я рад, что вы обратились ко мне. Бутхилл думает о том, что выбора у него как такового, в общем-то, не было, но в какой-то степени именно это его и успокаивало. Сейчас он даже и вспомнить не может, как именно они с Оливией выживали без Аргенти. Кому приходилось звонить и просить о помощи, кто приходил в трудную минуту, поддерживал и служил опорой, когда сам Бутхилл весь трещал по швам и валился с ног от бессилия. Та грань, что отделяла их прошлое и настоящее настолько истёрлась, что даже и не понять теперь, где она вообще начиналась. Иногда ему кажется, что Аргенти существовал с ними всё время. — Из-за сегодняшнего ЧП меня повысили. Надо же, я постепенно начинаю исполнять свои обещания, подумать только. Больше денег, больше свободного времени, — Бутхилл печально ухмыляется, прислоняясь бёдрами к кухонному столу и складывая руки на груди, — сегодня я хотел бросить всё это. Чувствовал, что теряю что-то важное, и нужно срочно бежать, пока вся жизнь не утекла сквозь пальцы. Но, благодаря тебе, не пришлось делать ничего из этого. Похоже, ты на самом деле рыцарь, хоть и слегка… ну, своеобразный, знаешь. Как не странно, Аргенти искренне благодарит за комплимент. Привычно жмёт ладонь к сердцу, смотрит чистым неподдельным блаженством и гордостью прямо в душу, и так же честно отвечает: — Я бесконечно рад за вас, господин Бутхилл. Поздравляю с новой ступенью, которая приближает вас к недостижимому счастью. Уверен, однажды вы подниметесь ещё выше. Бутхилл коротко кивает, прикрыв глаза, а затем поднимает взгляд на мужчину и долго высматривает в его глазах собственное отражение. Их цвет напоминает что-то далёкое. Что-то такое, о чём сам Аргенти мог множество раз упоминать в своих метафорах, но почему-то в памяти теряются все когда-либо сказанные им слова и комплименты. Бутхилл гулко сглатывает, молчит пару секунд, ведя ожесточенный спор в своей голове с самим собой, а затем всё же набирает в лёгкие воздух. — Я скажу странную вещь, — наконец говорит он и думает, что на самом-то деле ничего страннее, чем сам Аргенти, он никогда не придумает даже при всём своём желании и усердии, — но мне будет грустно, если больше не придётся звать тебя к себе в дом. — Почему для вас это странная вещь? — Хах, почему? Наверное, потому что буду грустить из-за полного кошелька. Чем не чудной повод для печали? — Бутхилл улыбается и разводит руки в стороны, пожимая плечами, — к слову, ты так и не выставил мне полный счёт за свою работу. Пора бы нам уже с этим покончить. Где-то в глубине несуразного, вероятно, сходящего с ума от усталости и излишних переживаний тела бьются насмерть друг с другом противоречивые чувства. Аргенти впервые выглядит каким-то расстроенным, хоть ничего в его выражении лица, взгляде и позе не изменилось. Кажется, этот человек говорит на языке атмосферы вокруг себя, и сейчас она отчего-то совсем перестала блестеть и пахнуть свежими срезами декоративных цветов. — Мне это не нужно, господин Бутхилл. Мне достаточно просто… — Да быть не может, — перебивает его удивлённый голос, сразу же переходящий в шепот, вспоминая о том, что совсем недалеко спит Оливия, — ты реально ненормальный. Мне нужно хоть чем-то тебе отплатить, думаешь, у меня совсем чести нет? — О нет, вы самый благородный человек, которого мне когда-либо доводилось встречать в своей жизни. Ваше стремление дать дочери заботу и… — Ближе к делу, — Бутхилл отводит взгляд, чтобы без преград переварить обрушившийся на собственное эго шквал комплиментов. Аргенти мнётся и, должно быть, впервые на чужой памяти не сразу находит, что сказать. — Возможно, я действительно могу кое-что попросить. — Другое дело. Давай же, сделаю всё, что в моих силах, — Бутхилл приободряется, сильнее опираясь бёдрами на стол, и совсем не двигается, когда Аргенти подходит к нему слишком близко. — Тогда позвольте. На удивление в первые пару секунд поцелуя Бутхилл всё так же не может пошевелиться. Он чувствует холодные губы Аргенти на своих, его лёгкий выдох, достигающий шеи и щёк, но всё ещё не может поверить. То самое идиотское чувство, название которого он не мог вспомнить с первого раза, теперь всецело пожирало его изнутри и душило, не давая возможности хотя бы ответить взаимностью или прикоснуться пальцами к чужому лицу. Решимость приходит только тогда, когда Аргенти отстраняется, тепло улыбается, как делает это всегда, и собирается развернуться, чтобы покинуть кухню. Руки сами хватаются за ворот его рубашки, тянут назад неприлично грубо, возвращают в исходное положение и заставляют удивлённо выдохнуть, уперевшись ладонями в стол по обе стороны от почти рассевшегося на нём человека. — А я думал мне показалось, — шепчет Бутхилл, с улыбкой соприкасаясь с чужими губами, — если уж выставляешь счёт, имей совесть взимать полную сумму, которую тебе дают. Аргенти прячет усмешку, поддаваясь напору чужих рук и позволяя тянуть себя ещё ниже, ещё ближе, вновь вовлекаясь в поцелуй. Бутхилл очень напористый. Его бы научить хорошим манерам и маломальским правилам приличия, но всё, о чём сейчас может думать Аргенти, так это о том, насколько легко, оказывается, подхватить его за бёдра и полностью усадить на стол, вклиниваясь между длинных разведённых ног. Аргенти, в общем-то, тоже целуется очень жестоко. И дело здесь вовсе не в грубости или крышесносной настойчивости. Своей обходительностью и невыносимо ласковой медлительностью он буквально может свести с ума или довести до судорожного изнеможения. Бутхилл готов сказать это наверняка, потому что, несмотря на то что не чувствует под ногами землю и сидит на ровной поверхности, всё равно теряет равновесие, и держаться в устойчивом положении ему помогают только сильные плечи, за которые он цепляется, пока задыхается в поцелуе. Воздуха действительно катастрофически не хватает. Ладони Аргенти нежно очерчивают чужие бока и живот, застенчиво льнут к груди, не решаясь забираться под растянутую толстовку, а сам Бутхилл уже перестал отдавать себе отчёт, в какой момент стал так бессовестно притираться пахом к животу мужчины, прижимающего его к столу. Как ни странно, вся эта ситуация не кажется неправильной. Нет ощущения совершённой ошибки, неизбежного разочарования или желания укрыться за дверью собственной спальни, старательно уверяя себя в том, что ничего не произошло. В руках Аргенти чувствуется только тепло и легкая щекотка под рёбрами. Бутхилл всегда думал, что в сердце у него не так много места, чтобы кроме Оливии в нём поселился кто-то ещё, но, кажется, для Аргенти совсем не имеют значения расставленные границы или черты, которые пересекать запрещается. Они жмутся, упиваются и отчаянно хватаются, словно утопающие за глоток свежего воздуха, пока в один миг оба, поддаваясь какому-то особому внутреннему чутью, не отстраняются друг от друга, ошпаренной резкостью отходя на расстояние не менее полутора метра. В ту же секунду дверь кухни приоткрывается, и в проходе показывается сонная Оливия, держащая плюшевого медведя за еле живую и едва не отрывающуюся лапу. — Ты пришёл! — радостно приветствует она, протягивая руки вверх, и Бутхилл как по команде подбегает, подкидывая её себе на руки. — Прости, пчёлка, я опоздал. Кошмар приснился? — он виновато заламывает брови, пока девочка отрицательно мотает головой. — Снились какие-то дурацкие зайцы и алфавит. На её лице, впрочем, выражение полного отвращения и нежелания развивать эту тему. Бутхилл смеётся, переводя взгляд на Аргенти, который, судя по всему, чувствует истинный и неповторимый в своём роде укол вины за нелюбовь Оливии к правописанию. — Скоро ты станешь образованнее меня, — замечает он, а затем понижает тон до полушёпота, приближаясь к уху дочери, — скажу по секрету, это не так уж и сложно. Она согласно кивает и задорно смеётся, завидев на лице Бутхилла наигранную оскорбленность. — Ну всё, малышне пора спать. Ты время видела? Давай, полетели. Аргенти улыбчиво кланяется в ответ, когда Оливия машет ему рукой. Их силуэты теряются во мраке неосвещённой гостиной, а затем Бутхилл возвращается один, неизменно уставший, упрямо весёлый, хоть и едва ровно стоящий на двух ногах. — Вам нужно отдохнуть, — тихо оповещает Аргенти и улыбается, получая в ответ четкий кивок. Бутхилл роняет сонный смешок, подходит вплотную, а затем безвольно опускает тяжелую голову на чужое плечо. — Даже слышать ничего не хочу, — бурчит он неразборчиво, чувствуя, как его обнимают за талию. Аргенти позволил ему постоять вот так ещё пару секунд, а затем всё же отстранился, чтобы помочь дойти до спальни и расстелить кровать. И несмотря на то, чем они вдвоём занимались пару минут назад, он всё равно предпочёл выбрать себе спальное место на диване в гостиной. На все недовольства и уговоры стойко просил сосредоточить всё внимание на собственном здоровье и отдыхе, а потому удостоили на прощание Бутхилла только жарким поцелуем в губы и искренним пожеланием видеть прекрасные сны всю ночь. «Очень по-рыцарски», – звучит довольный голос Оливии в голове, и Бутхилл не может с ним не согласиться.