Величайший Сын Романтизма

      В Лукавом Нью-Йорке никто не спит. Ни творцы, ни музы.              В воздухе вилось дивное сплетение запахов: масляные краски, едкий растворитель, медовые духи, вишнёвые свечи. Скрипел табурет художника. Рафаэль наводил широкой кистью силуэт, закрашивал карандашные контуры. Его натурщица раскинулась на бордовой кушетке. Неподвижно, элегантно и в то же время с фривольством, от которого академики морщат носы — едва уловимым, служащим лишь лёгким пряным оттенком. Подобная полутонность в манерах присуща только ей. Джоан, Хозяйке этого Рая.              Дымка прозрачной ткани стелилась вдоль её нагого тела. К устам она поднесла пион — глубоко-карминный, в тон помаде. Стрелки — чуть изогнутые, будто кошачьи коготки — тянулись к бровям-ниточкам. Джоан давно уж за тридцать, и первые прозрачные морщины слегка заостряли её лицо, делали выразительнее, словно у актрисы немого кино. Удивительным образом в ней переплетались красота дивы с сигареткой, развязной Богини Джаза, что на постере в Резиденции дерзко обнажала бедро в тугом чулке, и вечная красота античной Аглаи с воинственным духом Афины. Сейчас была Джоан ближе ко второму: нежна и изящна, но в ореховом взгляде блестела знакомая сила.              Когда-то для совсем ещё зелёного Рафаэля было несказанной честью изображать с натуры саму Хозяйку. В первый раз он до того нервничал, что разломал кисть в кулаке пополам. Но итоговое полотно Джоан приняла с польщённой улыбкой, и с тех пор мотыльки тревожности никогда больше не плясали над головой Рафаэля. Теперь он знает, что эта гордая женщина видит в нём творца, равного себе; истинного творца, которому позволено совершать ошибки, ведь каждая из них только прибавляет его божественному образу уникальности. А никто не ценит самобытность в Богах столь же страстно, как Джоан.              Почти пять лет прошло с момента его прибытия в Лукавый Нью-Йорк. За этот срок бесчисленное количество раз она служила для Рафаэля музой. Как и он для неё. Их союз скреплен алой таблеткой взаимного обожания.              Плоские силуэты стали наливаться тенями. Рафаэль углублял их тон с каждым слоем, пока от избытка влаги полотно не перестало поддаваться.              — Боюсь, нам нужно сделать перерыв. — Он выдохнул. Столь шумно, словно с момента, как взялся за работу, ни разу не выпускал воздух из лёгких. Прикрыл уставшие глаза, убрал за ухо волосы и протёр кисть тряпкой. — Нужно дать этому слою высохнуть.              — Моему телу всё равно не помешает размяться… — Джоан тянула слова так же томно, как и поднималась с кушетки.              Желая взглянуть на полотно, она прикрыла тело тканью и подошла к мольберту. Рукой, сжимающей пион и увитой золотыми стеблями, приобняла Рафаэля за шею.              — Как Вам набросок? — Он положил руку на талию Джоан. Чувствовалось сквозь ткань тепло её кожи — особое тепло, лишь ей принадлежащее. Так грело полуденное солнышко в своём разгаре, но не жгучее июльское, а скорее апрельское. — Добавим ещё акцентов, вот тут вот тень для контраста…              — Одни Ваши наброски достойны платиновой рамы и места в галерее, Рафаэль. — Джоан водила пальцем вдоль линий тела на полотне, но руку держала на расстоянии, чтобы не смазать краски.              Лепестки пиона казались выточенными из бархата — столь плавна и матова тень на них. Складки ткани окутывали тело, словно морская пена. В нос даже проник фантомный запах соли и мокрого песка.               — Ах… Восхитительно. — Джоан прикусила палец. — Даже самые глубокие оттенки тьмы под Вашей кистью получаются такими ласковыми… и словно излучающими свет. Особенный свет…              — Было бы огромным упущением, если бы я оставил без внимания то, как Вы сияете, милая.              — Только Вы способны передать это в полной мере.       Она улыбнулась благодарно, но не теряя гордости. Ей привычно слышать в свой адрес плеяды комплиментов, потому и реакция на них была словно у искусного садовода на очередной спелый плод смоквы: приятно, ценно, однако ожидаемо.              Зато от комплиментов из её уст его душа млела, хотя Джоан всегда была на них щедра.              — Вы несравненны, Рафаэль. Должно быть, Госпожа Романтизм целовала Ваши ладони каждую ночь.              — Ну что Вы, что Вы. — Он накрыл губы Джоан пальцем. — Перебарщивать с лестью бывает опасно, дорогуша.              Но она убрала его палец в ответ, и вместо этого вовлекла в поцелуй — тягучий, словно свежий мёд. Рафаэль прижался к даме ближе, смял пальцами шифон, льющийся по изгибам. Джоан гладила его скулы, ладонью блуждала вдоль складок ванильной блузы. А ещё, поднявшись выше, стёрла со щеки краску цвета дымчатой розы.              — Ах, я столь неаккуратен…              — Оставим безукоризненную опрятность классицистам. — Невесомый смешок. — Но мы ведь знаем, что истинное искусство таится в порывах. А они идут рука об руку с небрежностью и беспорядком.              — Ох, Ваши слова кое-кого очень бы взбудоражили. — Рафаэль повёл взгляд вверх.              — Ах, и кого же?..              — Не берите в голову.              В воспоминаниях Аврелий сопровождал его всегда, словно родимое пятно. Порой они давали о себе знать, но в остальное время лишь жили в сердце фантомом. Незаметным, однако таким неотъемлемым. Рафаэль никогда не боялся признаться самому себе, что скучает. Какая-то его частица навеки осталась в их скромной академской комнате, в их ночных прогулках, в этих холодных замечаниях Аврелия насчёт его творческого беспорядка. Но Дети Романтизма по природе своей вечные странники, неспособные найти покоя в одном месте и обречённые оставлять в каждом своём пристанище частичку души. Уж такова судьба. Потому мамочка, к счастью, уродила Рафаэля с иммунитетом к боли, причиненной ностальгией. Его грусть об Аврелии мягка, не болезненна, словно навсегда оставшийся на коже, но давно уж заживший шрам.              — Порой Вы излучаете непозволительно сильный ореол загадочности, Рафаэль…              — Уж простите. Это получается само собой, дорогая.              Она пощекотала пионом его ключицы, затем скулу, приподняла подбородок:              — Это просто в Вашей крови… — И, склонившись, подарила губам поцелуй. Сильнее, строже, уже не позволяя его разомкнуть и давая понять, что настроена решительно. Наркотические алые таблетки переплыли с языка на язык и быстро, не успев даже потомить своим привкусом жжённого сахара, оказались в глотках у тех, кому были предназначены.              Пока в воздухе ещё кружился запах влажной краски, было множество способов скрасить ожидание.              В неразрывном поцелуе Рафаэля уложили на кушетку, оседлали, любовно поглаживали, как настольную статуэтку. Избавили от блузы и от запястий до локтей связали руки верёвками из коробки с художественным реквизитом. Сделали ведомым от и до. Рафаэль всегда рад послужить жертвой её вдохновения. Для него нет ничего прекраснее одухотворённого лица Джоан, когда она вдумчиво творит очередной шедевр — и неважно, на сцене или над телом партнёра. Одно лишь огорчало: скованные руки вновь не позволят ублажить её самостоятельно.       Шифон соскользнул и скопился облачком вокруг бёдер.              — Муза желает временно обменяться ролями со своим творцом.              — Ах, если так… Я с удовольствием побуду Вашим холстом, дорогая.              Какой бы восхитительной ни была Джоан в амплуа натурщицы, обратная роль шла ей гораздо больше — в этом не было сомнений. И самому Рафаэлю роль музы несказанно льстила. В Академии это было чуждо. Там воспитывали исключительно творцов, которые обязаны создавать искусство, но точно не быть им. В Лукавом Нью-Йорке же множество мастеров боготворили Рафаэля не только за старания, но и за саму его душу с оболочкой. Здесь его научили не только дарить любовь, но и принимать.              Хотя в первую очередь своей податливостью и исполнением каждой прихоти Хозяйки Рафаэль всё же выражал ей своё почтение и бесконечную благодарность. Наслаждение от роли музы второстепенно.              Она вплетала в хребтообразную композицию узлов искусственные пионы из реквизита, и теперь казалось, словно россыпь лиловых вен служила их корнями под кожей-почвой. А когда завершила — ещё долго любовалась своим творением.              — Сегодня я ещё и часть икебаны, м?              — Я хочу сотворить настоящий шедевр… — сказала она, пальцами ощупывая кожу.              Джоан останавливалась на каждом клочке, щурила глаза, примеряясь, а затем наносила губами отпечаток помады — крепкий, насыщенный, удивительно ровный. И любовалась вновь. И ловила с усладой каждый истомленный «ах».               Лепестки оттеняли не только следы губ, но и рубиновую краску на пальцах. Безумно нравился ей этот вид. Приопущенные веки со светлыми, лишь на тон темнее кожи, ресницами; приоткрытый в тяжёлом дыхании рот, перепачканный её помадой; длинные локоны рассыпались по лицу на тонкую пряжу; рельеф рёбер с каждым вдохом и выдохом становился то выразительнее, то глаже вновь, словно возникающие изредка волны в спокойном море. Но творение Джоан ещё далеко от совершенства.              Она ласкала свою нежновласую музу, властно держала ладонь на его шее, ловила каждый вздрог кадыка. И целовала, вкушая дрожь и медовые вздохи. Джоан подчиняла в постели так же, как и на сцене: мягко, но безостаточно, и всегда вела исключительно своё шоу, заставляя партнёров лишь плыть по течению и покорно принимать ласки.              — Дерзайте, душа моя. Обратите в жизнь каждый свой творческий порыв…              Они были в своей усладе не одни. Из соседних комнат доносилось эхо стонов. Слева — приторно-сладких, напевистых, приправленных хлёсткими шлепками: вероятно, те покои заняла община Детей Глэма. Справа — более тихих и низких, почти утробных: там развлекались Дети Готики. Но все они сплетались в одну удивительно слаженную гармонию. Опьяняющую, насыщающую воздух карамельной любовью, развратом и карнальным гедонизмом.              На втором этаже лукавоньюйоркской Резиденции, где они находились, у каждой общины имелась собственная комната, отделённая от коридора только плотной шторой. Джоан на правах Хозяйки имела собственную. Ежедневно в ней гостили новые Боги и Богини. На сей раз честь выпала Рафаэлю. В Лукавом Нью-Йорке не считали зазорной естественную нужду Детей в любовных таблетках. Каждый знал, что ни один человек не сможет восполнить потребность Бога в любви Собратьев. Как яблони и груши почти неспособны плодородить без перекрестного опыления, так и Дети медленно чахнут, не получая ласки и пилюль от подобных им.              Только Академия смела отрицать эту истину.              Для местных также не постыдно иметь в делах амурных крайне разнообразный рацион. Изо дня в день Джоан целовала всё новых творцов, в процессе воруя с их языков таблетки и отдавая взамен свои. Пробовала у каждого на вкус не губы, а саму душу, коллекционировала самобытных Богов словно редких жуков. И Рафаэлю ни капли не претило, что для неё он лишь «один из многих», очередная монетка в руках опытного нумизмата. Свободная любовь — личная религия лукавоньюйоркчан.              Он и сам за долгие годы здесь продегустировал едва ли не все существующие пилюли. Лёгкие и сладкие голубые, гласящие о жажде игривой, несерьёзной любви. Насыщенные алые, выражающие любовь-поклонение. Светлые жёлтые, которые несли тёплую симпатию-дружбу. Он вкушал их от Собратьев всех стихий, от безумных экспрессионистов до белоснежных и худолицых Детей Готики. Вкушал на вечерах джаза в Резиденции, в акациевом саду, в «Содоме» после бокала вина и бодренького водевиля. В Лукавом Нью-Йорке каждый тонул в любви. И наркотиком в этих пилюлях была не столько она, сколько тот дух вдохновения, который дарила связь с подобным тебе творцом. Уж оно точно крепче всяких опиатов.              Джоан оседлала возбуждённый член. Склонилась чуть вперёд, стала двигаться выверенно, чередуя плавность и резкость, но в первую очередь даря наслаждение Рафаэлю. Трепет и экстаз на лице партнёра были для неё слаще оргазмов. И всё же он охотно задаривал её шею и плечи поцелуями, извивался навстречу. Делал всё, что было в его силах.               Ткань на бёдрах ритмично шуршала, скользила лебединым пёрышком по мужскому паху. Кончики коротких волос ложились на щёки Джоан изящным завитком, и при каждом покачивании бёдрами они подпрыгивали, щекоча скулы. В её движениях была исконно сценическая, дарованная матерью грация, которую невозможно в себе воспитать — ею надо жить с пелёнок.       В глубинах комнаты шелестели крыльями голубки в клетках. Каждую из них Джоан иронично называла в честь журналистов, настрочивших о ней и Лукавом Нью-Йорке очередную грязную сплетню.              — Вам хорошо, доро-ох-гая?.. — Рафаэль дышал тяжело, едва поспевая за темпом.              — Ах… Конечно… Но для меня гораздо важнее, чтобы хорошо было Вам…              — Поверьте… Только один взгляд на Вас доставляет мне неописуемое удовольствие…              — Этого мало.              Джоан провела пальцем вдоль его губ, а затем вжала его плечи в кушетку, стала настойчивее в движениях.              — О-ох… — Рафаэль зажмурился. — Тогда доведите же меня до грани…              — С удовольствием, дорогой…              И снова она стала резче. Быстрее. Нещаднее.              — Да, вот так… — протянул он громкий стон. — Вы невероятна…              Каждый до единого Бог из общины Детей Романтизма бывал в постели Хозяйки. Но Рафаэль, пожалуй, чаще всех.              Джоан ускорилась. Так красиво было её лицо со взглядом сонной кошки и ягодно-тёмными, приоткрытыми в блаженстве губами, что Рафаэль невольно вздохнул:              — Ах, я бы всё отдал, лишь бы этот момент длился вечно…              — Он будет длиться до тех пор, пока Вы до нестерпимого не возжелаете большего… — вкрадчиво шептала она.              — То это не благословение… А пытка? — Рафаэль издал слабый смешок.              — И то, и другое, дорогой…              Она склонилась над ним. Пальцами провела вдоль плавной линии челюсти, затем зарылась ими в поле розоватых волос.              — Ох… Удовольствие на грани боли… — Рафаэль прижал запястья к груди, запрокинул назад голову и услужливо подставил изласканную шею под поцелуи. — Как жестоко.              — Уж таковая я мучительница… — Джоан облизнула губы, поддела пальцем верёвку вокруг его локтей и оттянула, заставив ещё сильнее впиться в кожу.              — Мх… И всё же даже подаренная Вами боль сладка как мёд.              А она верёвку так и не отпустила: держала натянутой, будто струну, будто опору в своём танце, и двигалась, изгибалась, извивалась, пока сама не перешагнула ту грань, когда тело становилось неподконтрольным. Рафаэль не мог больше оставаться в стороне. Вопреки тому, как отягощали узлы каждое движение, он протянул руки к её паху с тонкой-тонкой полоской небритости и стал перебирать пальцами, гладить нижние губы, сминать, массировать, ласкать.              — Позвольте мне помочь Вам, дорогая…              Джоан возражать не стала. Наоборот, чуть замедлилась, обняла Рафаэля за шею и приподняла бёдра выше, упрощая ему задачу. Пальцы у художника были нежны, как бутоны роз. Лишь изредка на подушечках ощущались нити мозолей от кисти, но их шершавость только прибавляла услады. Джоан всегда ценила кротких и благовоспитанных мужчин с ловкими пальцами: в общении они так же учтивы, как и в постели.              Оргазм окутал густой патокой. Она впитала каждую его каплю, дала себе мгновение на передышку, а затем несколькими порывистыми, страстными движениями бёдер довела дело до конца. Последний стон выпорхнул из уст Рафаэля. Пока он наслаждался истомой, Джоан нащупала конец верёвки и потянула за него, бережно распутывая хребет узлов.              В сердце было легко, будто птице в полёте над маковым полем. От неги в мышцах, от сдержанно-восхищённого взгляда Хозяйки. Потому что Богу здесь не требуется лезть из кожи вон, чтобы быть признанным. Для Джоан он сам по себе живое искусство.              — Знаете, я решил поменять концепцию картины, — заявил Рафаэль, когда ясность ума вернулась. — Хочу запечатлеть Ваше блаженное лицо.              — А что делать с предыдущим наброском? — Джоан усмехнулась.              — Я его немножко переделаю.              — И что с меня требуется, мой гений?              — Позировать, как обычно.              — Ох, я постараюсь изобразить для Вас самое неземное блаженство…              Она наспех привела себя в прежний вид: приняла ту же позу, укрылась нежной тканью, убрала за ухо волосы. Бережно сложила в букет каждый цветок, который извлекла из расплетенных узлов.              — И, пожалуйста, — дополнил Рафаэль, — оставьте все эти цветы. Пусть этот букет украшает Вас.              Размяв запястья, он небрежно накинул на плечи блузу и поспешил вернуться к холсту. Джоан мазнула по его щеке невесомым поцелуем напоследок. Она прижала букет к груди, томно изогнула брови и приоткрыла губы, позируя для своего мастера.              А когда общий набросок поверх начального слоя краски был готов, добавила:              — После того, как завершите полотно, я хочу отправиться в «Содом». Разумеется, не без Вашей компании…              — Желаете вновь испытать удачу в казино? Или в этот раз просто насладимся шоу?              — По настроению. Девочки там сегодня должны были подготовить потрясающий бурлеск… По мотивам пьесы, что победила на прошлогодних Играх.              — А я, не буду лукавить, с удовольствием бы поиграл опять в покер. От азарта больше наслаждения, когда знаешь, что о финансовом благополучии беспокоиться не стоит. Даже десерт становится слаще от мысли, что он не прибавит телу лишних калорий. — Рафаэль расхохотался, размешивая краски.              Никаких валют в Лукавом Нью-Йорке не существовало — всё удовольствие в местных казино шло от самого процесса. Бесплатные шоу, бесплатный персонал, бесплатные гримёры и портные, пришедшие из внешнего мира волонтёрами и здесь утопающие в искусстве, которое сочится из каждого камешка, цветка, каждой царапины на стене.              В Лукавом Нью-Йорке дни стали ночами, а ночи стали днями.

***

      Очередной вечер в «Содоме» оказался бесконечно томен. Не зря Хозяйка среди всех заведений в Лукавом Нью-Йорке посещает его чаще всего. Рафаэль успел насладиться тремя разными сортами вина, полюбоваться видом шпагоглотателей в фарфоровых масках и уединиться на втором этаже с одним спесивым Сыном Готики, который до этого благодаря парочке хитростей и карт в рукаве одержал победу в четырех покерных партиях подряд. Успел побывать одним из тех, кого искусная смуглолицая метательница ножей приковывала к колесу смерти и забрасывала лезвиями, не повредив ни волоска на голове своих жертв. А также выловил из вязкого воздуха идею для нового наброска.              Никому не до сна в Лукавом Нью-Йорке.              И всё же поток гедонизма пришлось прервать: на полночь Джоан назначила Рафаэлю встречу в Резиденции. К несчастью, строго деловую.              Он прибыл на место всё ещё в пьяной неге, в рубашке с незастёгнутой верхней пуговицей, со вскосмаченными локонами, пахнущий винами и чужими духами. Джоан ждала его в своих покоях, это несомненно: за шторой мерцал свет. Шагая по коридору с шандалом в руке, Рафаэль осторожно её отодвинул, но заходить не стал. Оказалось, Хозяйка была не одна.              Она сидела в кресле, в своей излюбленной одежде — мужском костюме жемчужного цвета, надетом на обнажённое тело, — и листала книгу. На её обложке сиял символ Лукавого Нью-Йорка — гибрид солнца и луны. Сиял под стать настоящему небесному светилу, а в сердце его был инкрустирован третий глаз Анлу из дивного камня. Под этой обложкой крылось пророчество, известное каждому лукавоньюйоркчанину: однажды, мол, сюда прибудет сам Мессия, который не побоится стать в глазах людских позорнейшим из Богов и пожертвовать своей плотью ради того, чтобы на Арене Тщеславия разрушить клетку, в которую заковали Анлу Вечную. И тем самым позволит каждому Богу, кто способен выдержать Её касание, беспрепятственно целовать Ей губы и вносить в Вечность свою лепту. Все знают, что творцов, достаточно могущественных, чтобы прикоснуться к Ней, гораздо больше, чем то крохотное количество, которое пускают на Игры. Но состязаться давно позволяют только тем, чьи идеи выгодны царскому двору.              Когда пришло время Джоан прощаться с матерью, Та вручила Дочери эту книгу и завещала выполнить роль, которая предписана ей в пророчестве. Построить пристанище для потерянных творцов, найти Мессию, помочь ему раскрыть в себе Бога и подтолкнуть на предначертанный ему путь. По крайней мере, так об этом рассказывала сама Джоан.              Вокруг неё порхала не только стая светлячков, но и златокудрая Саломе — младшая из царских дочерей. Она обнимала шею Джоан, накрывала её плечи лавандовыми рукавами. Её Высочество нередко посещала Лукавый Нью-Йорк, но лишь избранным было известно об этих визитах. Для рядовых жителей тот факт, что весь их Рай спонсируется именно ею, самой царевной, всегда был порхающим слухом, но не более.              Но Рафаэль об этом знал. Джоан посчитала его достойным того, чтобы быть посвящённым в эту тайну. Знал он и о том, что Хозяйку с Её Высочеством связывала давняя, щемящая любовь, уже столько лет обёрнутая в кокон и сокрытая от чужих глаз. Знал, но никогда не смел совать нос глубже. Потому и сейчас не вмешивался.              — Как идут твои дела, милая? — спросила Саломе тихо, боясь вырвать любимую из раздумий.              — В привычном ритме, звёздочка.              И вновь тишина. Царевна вчитывалась в текст пророчества синхронно с Джоан, неся на лице трогательное, наивное, детское любопытство.              — У вас и правда к предсказанию относятся столь серьёзно? Каждый лукавоньюйоркчанин верит в него всем сердцем и не ставит под сомнения? Ох, прости за глупый вопрос…              — Большинство действительно верит писанию. За некоторыми исключениями. — Из-за мыслей о другом голос у Джоан был суховатым, но тёплым. — А если говорить о внешнем мире… Их вера — не наша забота. Когда пророчество сбудется, они сами всё увидят.              — Оно и правда может звучать будто нелепая сказочка… Но я люблю верить в сказки.              Саломе расчесывала пальцами локоны. Волнистые, украшенные золотыми нитями с тканевыми незабудками, они ярко пахли маслом чайного дерева — настолько, что даже Рафаэль ощущал аромат — и своими концами щекотали её локти. Среди царских сестёр она ближе всех была к романтичному архетипу принцессы, грезящей о рыцаре, который вызволит её однажды из золотой клетки батеньки.              — И всё-таки… Я бы не советовала вам действовать резко. Даже если вы уверены, что однажды Мессия придёт вам на помощь. Папеньке это может очень не понравиться…              — Разве в трудную минуту ты не спасёшь нас от его гнева? — улыбнулась Джоан.              — Да, но… Ох, я не могу перечить папеньке. Я в силах лишь вымолить у него компромисс. Ты знаешь, милая… Даже нашу с тобой связь он принял скрепя сердце. Я не могу разочаровывать его ещё сильнее…              Джоан вздохнула, перелистнув страницу. С некой грустью, но без обиды на Саломе. А та всё кружилась вокруг неё, будто спутник вокруг огромной планеты. Такой важный и неотъемлемый, но на её фоне — лишь крохотная звёздочка в небе, полном ей подобных.              — Как же ты красива, Джоан…              Опустившись на пол, Саломе обняла любимую за ногу и склонила голову на колено.              — Боги всегда остаются Богами… Потому что вы рождены особенными. Совершенными. Вам даже стараться не нужно, чтобы оставаться такими. Ох, как бы я хотела сиять хотя бы наполовину так же ярко, как ты…              — Тебе не нужно на меня равняться, звёздочка. Мы ведь много раз уже об этом говорили… — Джоан погладила её щеку, прервав чтение. — Ты ценна сама по себе. Таковой, какая есть. Ты сама плела свою душу из множества нитей.              — Нет… Это не то. Я никогда не напишу симфонию, понимаешь? Не нарисую ни единого полотна, которое сможет дотронуться до души. Никогда не смогу поучаствовать в Играх Святых или хотя бы выступить на их открытии. А уж тем более сделать это достойно… — Саломе прикрыла свои огромные незабудковые глазки. — И главное — никогда не буду совершенна, если прекращу стараться.              В лучах лампы блестела золотом её корона в виде солнца. Но сама Саломе меркла в её искуственном свете, печаль обращала её в поседевший одуванчик, растерявший пёстрость и лучезарность.              — Я всего лишь человек… Человек без талантов и силы духа. Я вижу из своей золотой клетки все садовые цветы мира, но во мне самой нет сада…              Джоан утирала её слёзы ещё до того, как те успели бы прикоснуться к щекам. Ласковым голосом наставницы утешала: «Разве в этом измеряется твоя ценность? Люди превосходят Богов во всём, кроме творчества. Мы — лишь приложение к вам, ваши верные слуги, ваши настенные картины и домашние питомцы. В конце концов, именно вы нас создали однажды…»              А Саломе молчала в ответ, но по взгляду читалось, что в глубине души была не согласна. Только спросила напоследок, на каждом слове дрожа, как стебелёк от касаний ветра:              — Джоан… Ты ведь никогда меня не предашь, правда? Ни на кого не променяешь? Ни на какого Бога или Богиню?..              — Никогда, звёздочка. Неужели я недостаточно тебе это повторяла? — Джоан усмехнулась. А царевна прижала к щеке её ладонь, желая будто навсегда с ней срастись. Впитать в себя хоть кроху божественной сущности.              — Я хочу услышать это вновь. И чтобы вновь это было правдой.              Умиляясь её хрупкости, Джоан подарила ей поцелуй в кончик носа и поклялась:              — Я никогда тебя не предам, любимая.              И всё-таки промелькнула искра боли в её глазах. Эту клятву она повторяла снова и снова, слово в слово, и с каждым разом всё сильнее в ней лгала. Нет, ни одна Новая Богиня не может без любви от себе подобных. Не может творить без таблеток, которые люди подарить не в силах. Не может заполнить своё сердце лишь одним смертным и закрыть его от других. Такова её природа.              Рафаэль знал, что однажды Джоан пыталась. Ограничивала себя ради любимой Саломе, ведь та не переживёт, если узнает, как её Богиня нежила других теми же руками, которыми обнимала её талию, целовала других теми же губами, которыми её ласкала. Но без чужой любви Джоан увядала на глазах, превращалась в блёклую тень самой себя, величайшей Дочери Джаза. Потому ей пришлось увязнуть в этой многолетней лжи. И молиться матери, чтобы Саломе никогда её не раскрыла.              Лишь когда дамы распрощались, в покои вошёл Рафаэль.              — Здравствуйте. Вы желали о чём-то поговорить, душа моя?       Задув свечу, он подарил Джоан свой привычный поклон и поцелуй в костяшки.              — Именно. — Кивнув, она провела ладонью вдоль палитурки священного писания. — Если верить тому, что здесь сказано… Мессия может прибыть со дня на день.              — Мы достигли крайнего срока, не так ли? — Рафаэль стал пересчитывать пальцами лепестки пионов в настольной вазе. — Коль память мне не изменяет, в декабре исполнится ровно двадцать один год со дня казни Госпожи Рок-н-Ролл.              — И к тому времени Мессия должен уже не только прибыть в Лукавый Нью-Йорк, но и успеть открыть в себе Бога.              — На дворе уже настало лето. Будет ли полгода достаточно для него, чтобы расцвести? — спросил он, веря, что Джоан знает ответ. Но та лишь вздохнула:              — Вот и меня терзают сомнения.              Однажды народный гнев и жажда перемен в государстве породили новый облик Анлу — Госпожу Рок-н-Ролл. Столь могущественный, что даже без Детей, одним Своим существованием, Она оказывала сильнейшее влияние на умы людей. Тогда верхушка пошла на отчаянные меры — убила Богиню вместе со всеми Её отпрысками. В те времена они ещё были слишком юны, чтобы творить, но если б выросли — любой стал бы в разы разрушительнее матери. Не мог государь позволить этой чуме разрастись.              И всё же некоторых Своих Детей Богиня перед казнью успела спрятать. Вместе с матерью погибла и их божественная сила, но когда те прибывали в Лукавый Нью-Йорк, путём секретного ритуала Джоан её возвращала. Госпожа Джаз даровала Дочери эту способность перед тем, как покинуть. Ведь пророчество гласит, что именно Сыном Рок-н-Ролла будет Мессия.              Но уже несколько лет ни одно новое Дитя Рок-н-Ролла не перешагивало их порог.              — Может ли быть такое, что на деле Мессия давно среди нас?.. — Джоан потёрла переносицу.              — Но ведь, дорогая, у Мессии должна быть особая метка на груди. Смог ли бы он тогда скрываться от наших глаз?              — Община Детей Рок-н-Ролла принципиально не верит в пророчество. Им неизвестны нюансы, сказанные в писании. Для них тайной остаётся не только эта метка, но и в целом то, что Мессией будет один их них. Так что… Если Спаситель уже среди нас, то он может и не знать о своей богоизбранности.              — И кто же мог бы в таком случае, на Ваш взгляд, подойти на эту роль? — Рафаэль присел напротив, сцепив пальцы в замок. — Самый младший из общины, что прибыл последним?              — Марсель? Ах, его рок-н-ролльный стержень безусловно твёрд. Но, пожалуй, даже слишком… У него натура скорее юного демона, нежели Бога. С его строптивостью, предполагаю, если Анлу поручила бы ему роль жертвенного Спасителя, Марсель просто плюнул бы Ей в лицо. — Джоан призадумалась. — А возможно, это был его товарищ, Мариан, который год назад покинул Лукавый Нью-Йорк? Как Вы считаете?              — На мой взгляд, маловероятно. Он ведь так и не обжился в своей общине… Проводил время едва ли не со всеми стихиями, кроме собственной. — Рафаэль намотал локон на палец. — В Лукавом Нью-Йорке и вовсе немногим было известно, что он Сын Рок-н-Ролла.              — Однако его амбициозность и вольность довольно показательны. И то, что недавно он публично высказал желание принять участие в Играх Святых… Не может ли это стремление гласить о его богоизбранности?              Рафаэль ко всем этим версиям относился скептически. Но не хотел в открытую перечить Хозяйке. Слишком её уважал, да и был уверен, что раз Джоан говорит подобное, то у неё есть на то основания. После недолгих раздумий он лишь пожал плечами:              — Если судить в таком ключе… То не исключено.              — Ах, и тем не менее, Рафаэль, я слышу в Ваших словах отчётливое «но».              — Дорогая, подумайте сами… — всё же осмелился он высказать своё мнение. — Наши слуги всегда видят тела новоприбывших, когда создают для них одеяния. Мессия мог скрывать метку от Собратьев, но мимо глаз портных она точно бы не проскользнула.              — Вы правы, — вздохнув, признала Джоан. — Я уже цепляюсь за любой возможный ответ.              Тихое беспокойство омрачало её взгляд. Всякий раз она говорила о Мессии словно сердобольная матушка. Именно ей ведь начертано стать для него проводником в мир Новых Богов. Воспитать, выходить, быть мудрым наставником, который не погасит живущий в крови пыл, но поможет направить в верное русло. Джоан уже любила этого мифического Мессию, как орлица любит своего орлёнка, пока ещё прячущегося в скорлупе.              Рафаэль галантно накрыл пальцами её ладонь:              — Вы слишком встревожены, дорогая. Что же так терзает Ваше сердце? Подумайте сами: у пресвятой Анлу план явно продуман до крупиц. Каждый Её облик действует заодно, чтобы написать нашу историю. Если даже Мессия переступит наш порог за месяц — да что там! за день до наступления декабря — значит, таков Её замысел. — Затем он приподнял подбородок Джоан и подарил чарующую улыбку. — Не возлагайте всю ответственность только на свои плечи, душа моя.              Она не нашла слов для ответа, лишь благодарно улыбнулась. Но, увы, Рафаэль видел сам, что корень её переживаний так и не нащупал — только снял ненадолго симптомы.              Вздохнув, он отцепил от пояса льняной мешочек, с которым был неразлучен, и достал из него пару веточек трав. Взял с книжной полки неглубокую, служащую скорее декоративной, мисочку из китайского фарфора:              — Позволите? — и, получив в отве кивок, стал измельчать в ней своё снадобье. — Заваривайте себе эту смесь дважды в день. В полдник и перед сном. Она смоет с Вашего разума лишнюю тревогу.              — Спасибо, Рафаэль.       Джоан так и держала на лице горькую улыбку. Понадобилось пару мгновений полнейшей, почти церковной тишины, прежде чем она смогла продолжить беседу:       — Понимаете… Несчастная Вечность кровоточит уже не одно поколение. А никто, кроме читавших писание, и не знает о Её медленной агонии. Может ли быть, что погибающая Богиня теряет рассудок и уже не в силах держать Свой замысел под контролем? Что если теперь исполнение пророчества — исключительно наша ответственность?              Из года в год победители Игр напитывают Вечность сквозь поцелуи одними и теми же идеями, не привнося ни грамма нового, отчего Та уже пару десятилетий совершенно не сдвигается с места. А шипы роз, которые смертные постелили Ей под ноги в знак почтения, так и продолжают пронзать Её пятки. Ради того, как верят лукавоньюйоркчане, и должен явиться Мессия — помочь Анлу Вечной сойти наконец с колючего коврища, что медленно Её убивает.              — Ах, дорогая, мне понятны Ваши переживания… Однако Вечность — лишь один из множества Её обликов. Пусть и наиважнейший. Сердце говорит мне, что единый разум Анлу просчитал всё уже давным-давно. А мы… — Вздох. — Нам остаётся лишь стоически плыть по течению.              — Безумно хочется, чтобы Вы оказались правы, Рафаэль… Мы все ближе к великим переменам, сомнений нет. Грядёт буря… И далеко не всем удастся в ней выстоять.              Голубки вдруг буйно зашелестели крыльями, и этим разорвали нить мыслей Джоан. Видно, этим мелким протестом потребовали еды — на жердочке раскачивалась опустевшая кормушка. Джоан поднялась и стала сыпать корм медленно, словно сосчитывала каждое зёрнышко. А когда голубки склубились вокруг пищи, стала их пересчитывать, словно детишек в детсаду, повторяя имена как считалочку. И этот ритуал, похоже, помог ей временно разгрузить разум.              Она взяла с полки книгу в белой обложке, лишённую всяких подписей: ни года, ни автора, ни названия. И листала, листала, пока Рафаэль, очистив взор от непокорных прядей, не заметил, что и страницы её пусты.              — Что это, дорогая? — поинтересовался он, но ответ последовал не сразу. Прогнав светлячка, приземлившегося на её палец, Джоан произнесла скорее монолог, вшитый в их разговор словно авторское примечание:              — Но кому в этом шторме выстоять будет не суждено, тот всё равно получит свою награду. Каждый, кто с сердцем, проросшим пламенными цветами, погибнет во имя искусства, после смерти в искусство и обратится. А если останутся в тот момент на сердце раны… Искусство залечит каждую. Оно совершенно по своей природе. Оно тревожит покой и успокаивает тревогу.              Джоан захлопнула книгу и прижала к сердцу:              — Здесь, на этих страницах, после жертвы Мессии проявится чернилами его самое сокровенное желание. Белая обложка окрасится в бордовый его жертвенной кровью. Увы, в писании ему суждено умереть с огромной тяжестью на душе. О чём бы он ни скорбел в момент своей гибели… Искусство сгладит все углы. Восполнит все пробелы, замажет уродливые шрамы. Если не хватало ему любви — под бордовой обложкой он получит её сполна. Если пожелает искупления — здесь он его совершит. А если будет жалеть, что согласился на роль пасхального агнца — на этих страницах его жизнь будет долга и радостна. Ведь сущность Новых Богов определяет только тот образ, которым они отпечатаются в искусстве. А земная жизнь… Ах, всего лишь очередное долото для его высечения. Как и смерть. — И, прикрыв глаза, добавила напоследок тихо, будто в полусне: — Потому не стоит бояться смерти…              Рафаэлю в упор не удавалось трактовать её слова, как бы ни желал. Казалось, она их дарила и вовсе не ему, собеседнику, а той Джоан, которая живёт внутри и знает невыносимо много. Слишком много, чтобы простое тело, хрупкое, как ромашка, тело из костей, нервов, мышц и эпидермиса могло с этим справиться.              И возможно, она уже знает, суждено ли ей выстоять в буре.              Поднявшись, он приобнял Джоан со спины, заключил в кольце рук вместе с книгой, что так и вросла в её ладони:              — И всё же, дорогая, одно я не могу разгадать до сих пор… — произнёс у самого уха тихо, деликатно. — Лукавый Нью-Йорк полон Богов… Почему именно мне Вы сегодня подарили столь личные слова?              — Потому что когда смерть придёт за мной, — шептала она, и ресницы её дрожали, — я хочу обратиться Вашей картиной. Пусть именно она высечет мой вечный образ…

***

      Плавный шаг, плавный поворот через плечо, плавный пируэт. Очередной день для Детей Романтизма стал краше ночей.              Домом их общины служил акациевый сад под открытым небом. Никаких построек — лишь редкие низенькие ступеньки, разбитые временем, наполовину затянувшиеся цветущими травами. Никто не имел право встревать в сакральный покой природы. Солнце проливалось мелкими капельками сквозь листву. Тёплый ветерок путался в волосах. Под деревьями ютились плетёные корзины, полные розового винограда. Звучали лиры, нежные перешёптывания и полётные смешки. Но в этот миг все затихли в чутком наблюдении. Все, кроме струн.              Рафаэль кружил в медленном танце Сестру с созвездием веснушек на плечах. На головах у них венки из хрупких маков. Их задача — станцевать до последнего аккорда, не проронив ни единого лепестка.              Пропела лира последние ноты. Девчушка медленно прогнула спину, вытянула тонкую ножку и проскользила босым носочком по траве — и венок её так и остался цел. А вот Рафаэль, державший её за талию, обернулся слишком резко, желая смахнуть непослушную прядь с брови, и на последнем аккорде лепесток сполз паучком по спине.              Партнёрша мягко расхохоталась, прижав к губам прядь горчичных волос. Подхватив её смех, он хлопнул себя по лбу:              — Ах, руки умелы, а голова оказалась слишком ветрена!              Все Собратья в один голос стали требовать от проигравшего должок: «Стих! Стих! Стих!»              Рафаэль прокашлялся, приложил к груди ладонь и совершил глубокий вдох.              — Казалось, небо землю тихо поцеловало перед сном, чтоб лишь оно одно ей снилось в прозрачном сумраке ночном… — тараторил он на одном дыхании, ни об одно словечко не спотыкаясь. А когда завершил: — …И, широко расправив крылья, душа моя в тиши ночной неслась над спящею долиной, неслась как будто бы домой…               Наконец-то выпустил из лёгких воздух и поклонился до самой земли под задорные овации.              Когда Рафаэль только прибыл в Лукавый Нью-Йорк, его Собратьев было здесь столь мало, что едва они могли даже общиной именоваться. Большинство романтиков всё ещё предпочитало тихонько тесниться во внешнем мире. Их порок не столь трагичен, как у тех же Детей Готики или Дадаизма — они ещё могли худо-бедно подавить свою природу и где-то обжиться. Но столь громкий уход Рафаэля из Академии открыл ящик Пандоры. Многие романтики тогда решили последовать его примеру, а Рафаэль потом и сам не заметил, как стал в новоиспечённой общине негласным лидером. Хотя, пожалуй, слово «лидер» звучало чересчур громко, ведь Собратья его, вольные духи, все были себе на уме и едва ли в нём нуждались. Но каждый из них хотя бы однажды обращался к Рафаэлю за советом, расспрашивал о тяжестях академской судьбы и бессознательно чтил за смелость.              В общине было весело и сладко, но часик-другой — и непостоянной, вечно странствующей душе Рафаэля уже приелись стихи и танцы, ласковые мелодии, сочность винограда. Теперь она жаждала светского шума Резиденции. Более того, вот-вот на главнейшей сцене Лукавого Нью-Йорка выступит сама Джоан.              Когда его стали зазывать в хоровод босиком по траве, Рафаэль с усмешкой отказался, сославшись на усталость и разморённость солнышком. И, проскользнув меж деревьев, незаметно отлучился.              А в Резиденции жизнь звучала не медитативными лирами, а мажорными фанфарами и саксофонами. Стены дышали свободой барокко, вытанцовывали девчонки в клетках, суетились официанты в фарфоровых масках. Только главная сцена пустовала. Пока.              Под барельефом румяного ангела, вокруг алого трона, скопилось множество народу. Что же их увлекло? Захватив с собой бокал вина, Рафаэль направился утолять своё любопытство. Он приютился немного в стороне от толпы, и всё равно отчётливо видел действо: на троне сидела Кассандра. В её кудрях цвела вишнёвая роза, подвязанная бантом, а того же цвета платье с открытыми плечами пышнилось множественными слоями рюш, напоминая головку гвоздики. Её зоркий, лукавый алый взгляд сейчас не поймать: глаза у Кассандры завязаны лентой. Поочерёдно к ней ступали то девушки, то юноши, склонялись и дарили поцелуй. По всей видимости, это была некая игра, в которой Сандра служила одновременно и призом, и ведущей.              Вот высокий, слегка худощавый, призракоподобный, длинноволосый Сын Готики соприкоснулся с ней губами, и Кассандра задумчиво постучала пальчиками по его подбородку, пока не вынесла вердикт:              — Хм… Дитрих? Да, да-да-да, Дитрих! Ах, малыш, у тебя на губах так и остался привкус крови…              Она по-детски захлопала в ладоши, чертовски довольная своим успехом. С лёгкой улыбкой так названный Дитрих растворился в толпе обратно. Вслед за ним вышла его стройная белоснежная Сестра с заколкой в виде альбатроса на затылке. Вкус её губ Кассандра угадала быстрее:              — Ах, Сильвия, дорогуша… Твои волосы до сих пор пахнут ладаном.              А вот её слегка небрежного, непричёсанного Собрата, о скулу которого билась серьга-крестик, Сандра и вовсе вычислила мгновенно:              — Стефан, ну что же ты так грубо… Малыш, меня у тебя никто не украдет.              Кассандре тоже с годами удалось возглавить свою общину, однако совсем по иной причине. Детей Готики в Лукавом Нью-Йорке ещё с момента основания было множество. Но Сандра, когда в полной мере расцвела в роли Богини, оказалась среди них самой пробивной, самой пёстрой и харáктерной. А ещё, ко всему прочему, по каким-то причинам она сильнее всех полюбилась Джоан. Вероятно, даже повидавшую виды Хозяйку сразила её чертячья харизма. Да настолько, что со временем та не только стала её излюбленнейшей любовницей, но и вовсе доросла до роли правой руки.              Их с Рафаэлем пути разошлись почти сразу после того, как они сюда попали. Каждый обжился в собственном кругу. Но до сих пор в груди у него становится светло, а на лице возникает полная гордости улыбка, когда очередной мюзикл с Кассандрой в главной роли обсуждает каждый лукавоньюйоркчанин.              Потому и сейчас он решил не принимать в игре участие и остаться безмолвным наблюдателем.              Незнакомка в роскошном платье с жемчужными бретельками и рюшами, имитирующими лепестки пионов, скрывала лицо за кружевной маской на палочке. Но стоило ей вырваться вперёд — и все покорно расступились. Ведь одна лишь манера походки выдала в ней Джоан.              В своей излюбленной манере она поддела пальцем подбородок Сандры и подарила ей поцелуй крепкий и жгучий, как элитнейший виски. Кассандра от подобного напора, казалось, даже растерялась. Но как только уловила родной запах медовых духов, родной привкус губ — тут же сорвала ленту с глаз и крепко-крепко стиснула Хозяйку в объятиях.              — Йоанна! — воскликнула она радостно, как дитя, получившее долгожданный подарок. А когда нехотя отстранилась, дабы разглядеть новый облик Джоан, ещё шире открыла рот: — Ох, кошечка, выглядишь отпадно!              — Благодарю, милая, — расхохоталась Джоан. — И ты сегодня, вижу, цветёшь ярче всех…              — Ах, это пустяки. Без тебя это было совсем не то! — Обнимая её за шею, Сандра резко шикнула на толпу, будто взбешённая лиса: — А ну брысь! Дамы хотят побыть наедине.              Все разошлись, и лишь Рафаэль остался стоять в сторонке, подпирая спиной колонну. У Джоан на плечах шелестело кремовое боа, волосы были гладко прилизаны и поблёскивали золотинкой, а искусственный пион за ухом живописно перекликался с узорами платья и рюшами вдоль его выреза. Несомненно, она уже готова покорять сцену. До её выхода оставалось меньше получаса, и этот срок она, похоже, пожелала провести в компании Кассандры.              Рафаэль не хотел тревожить дам, но не мог не поздороваться с Хозяйкой. Он подошёл тихо, неприметно, притронулся пальцем к её плечу.              — Ох, Рафаэль… — Джоан обернулась, подарила сдержанную улыбку. — Всё-таки пришёл…              — Только чтобы сказать, что Вы выглядите ослепительно, дорогая. — Поцеловав её костяшки, он тут же поспешил отлучиться. — Не буду вам мешать, милые леди.              Его галантность Джоан наградила воздушным поцелуем.              Рафаэль нашёл множество способов скоротать время до перформанса, от банального фуршета до танцев с незнакомцами. Порой дамы попадались ему на глаза, но картина каждый раз была неизменной, словно под барельефом ангела время застыло льдинкой: Кассандра сидела у Джоан на коленках, задорно размахивая ногами, а над той словно нависла грозовая туча. Судя по обрывкам, что доносились порой до Рафаэля, Джоан делилась с любимой тем же, чем и с ним недавно. И его отвары, увы, не смогли вывести из её организма тревогу.              — Ох, моя милая розочка… — Она всё гладила колено Кассандры, ища успокоение в её коже. — Когда они… Если они меня казнят, я хочу, чтобы ты продолжила мою работу всецело. Не только в управлении Лукавым Нью-Йорком… Но и чтобы продолжила беречь душу Мессии. Стала для него компаньоном мечты.              — Охо-хо-х, дорогуша… — А Кассандра всё смеялась, наматывая на палец кудряшку-пружинку и совсем тревогу Джоан не разделяя. — Поверь, я буду не просто компаньоном. Я стану его главным желанием под бордовой обложкой. Я стану его ангелом-хранителем и демоном-искусителем в одном лице. Там, на страницах этой книги, я отведу его в свой чудный городок, откуда родом, и буду навеки охранять. И будет там проклят каждый, кто когда-либо смел ему навредить…              Суть этой фразы, похоже, непонятна даже самой Джоан.              Когда стало близиться выступление, погасли все хрустальные люстры, и теперь только прожектора вырисовывали на кулисах полную луну. Гости мгновенно побросали свои занятия и ринулись к сцене. Каждый спешил сразу занять место поближе, ведь пихаться в столь интеллигентных кругах было не принято. Потому Рафаэля и удивило, когда некий молодой человек не просто его оттолкнул, едва не заставив расплескать вино на рукав, но и продолжил бесцеремонно толкаться вперёд, к самому подножию сцены.              — Неофит… — предположил Рафаэль, вздохнув без обиды. Если джентльмен и правда новоприбывший, глупо винить его за скудные манеры.

***

      Выступление было для Джоан рядовым — никакого новаторства, лишь проверенные сквозь года трюки. Она по-прежнему пела свой джаз низко и пряно, по-прежнему не стеснялась покуривать на сцене свой мундштук и свободно давала прикуривать мужчинам из оркестра, приобнимая их со спины, по-прежнему держала в зубах карминные пионы и бросала их зрителям, заставляя млеть от одной лишь мысли, что в твоих руках — знаковый символ самой Джоан, ею же подаренный. И по завершению лукавоньюйоркчане по-прежнему перешептывались в сдержанных восторгах.              Кем бы ты ни был, в Лукавом Нью-Йорке твоё имя никогда не будет задерживаться на устах дольше десяти минут подряд. Искусство здесь лилось бешеным потоком, никогда не застывая на месте.              Но для Рафаэля было долгом проведать Джоан за кулисами и поздравить с очередным успехом. Прижимая к сердцу пион, который ему посчастливилось выбороть у зрителей, он помчался в коридор. В весьма уединённом углу, неподалёку от статуи, подражающей Вечности, он по пути вновь заметил того нахала-новоприбывшего — узнал по силуэту. Тот, подобно Рафаэлю, также мусолил в руках цветок от Джоан. Бродил по Резиденции и осматривал каждый драгоценный камешек в стенах взглядом, в котором мешались отчуждённость, потерянность и любопытство. По одному этому взгляду можно было многое прочесть о новобранце, но гораздо больше говорили карандашные линии вокруг глаз, своей неаккуратностью контрастирующие с его по-лукавоньюйоркски изысканным костюмом, и ещё больше констрастировавший кожаный ошейник, покрытый шипами и удерживающий золотой крест. Священный талисман Детей Рок-н-Ролла, когда-то врученный каждому из них матерью, а ныне считающийся во внешнем мире клеймом смерти. Повидал на улице кого-то с таким же на шеё — забей его камнями.              — Хоть у нас, бедняга, он наконец сыщет покой… — в мыслях прокомментировал Рафаэль своё наблюдение.              В тёмном и просторном коридоре-лабиринте было отнюдь не тихо, хотя обычно с его тишиною соревноваться могли лишь заброшенные храмы. Но здесь служки в масках мельтешили туда-сюда, перекатывали на столах-подносах множество пряной, ещё пахнущей печью еды. Праздничной. Рафаэль то и дело уворачивался, стараясь никому не преграждать путь, и извинялся всякий раз, когда задевал кого-то из слуг хоть краешком рукава. Что за торжество такое грядёт?              — Налево, — звучал за углом приказный голос Джоан. — Прямо. В главный зал.              За столь короткий срок она целиком избавилась от концертных одеяний, облачившись в свой привычный костюм. В её интонациях слышались и спешка, и решительность. Решительность командира, ведущего своё войско на битву, из которой оно однозначно выйдет победителем. Давно Рафаэль не видел Джоан в настолько славном расположении духа.              Он несмело коснулся её плеча, привлекая внимание:              — Что стряслось, душа моя? Куда идут все эти люди?              — Рафаэль… Грядёт пир. — Джоан охватила ладонями его щёки. И хоть на её серьёзном лице ни намёка на улыбку, глаза же так пылали, что, казалось, в порыве радости и облегчения она вот-вот расцелует Рафаэля с головы до ног. — К нам явился Мессия.