Страх

      Полумрак, холод, сырость. Боль в спине. Она пошевелилась, и это движение отдалось колющими мурашками в затекшей правой ноге. Она тихо застонала. Было очень больно.              Вокруг — голые каменные стены, блестевшие от влажности. Круглое помещение. Пол из каменных плит. Высокий потолок.       Она лежала прямо перед дверью. Единственным предметом обстановки был унитаз у противоположной стены.       И она понятия не имела, как здесь оказалась. Все, что она помнила, — это внезапную боль в спине. Дальше — туман. Черт побери, они напали на нее сзади. Наверное, Малфой или кто-то из его шайки.       Она оглядела себя сверху донизу. Ее одежда была цела и вся на своих местах. Ни ран, ни других повреждений она у себя также не обнаружила. Насколько она вообще могла судить, с ней все было в порядке.       Если бы это был Малфой или кто-то другой из его слизеринских подпевал, они бы точно ни за что не упустили бы шанс полапать ее, а может, и того больше. Но после такого они бы точно не стали ее снова аккуратно одевать.       Итак, не Малфой? Разве только они похитили ее по приказу кого-то другого, кому было важно захватить ее невредимой.       Волдеморт! Никто другой не обладал такой властью.       Она пленница Волдеморта! Единственный логичный вывод.       Она дала себе время свыкнуться с этой мыслью.       Это было, пожалуй, самое ужасное, что она могла себе представить: бороться с ним и Пожирателями смерти. Что ж, этот опыт уже был в ее жизни, и ей всегда было ясно, что однажды ей повезет намного меньше, чем в Министерстве: она может погибнуть.       Но еще она знала, что в бою у нее нет страха смерти. Она и тогда не боялась. Все ее силы были направлены на то, чтоб выстоять. И крупная дрожь била ее уже потом, когда она пришла в себя в больничном крыле.       Но она здесь и сейчас. У нее больше нет палочки. Она в заточении. Беззащитна.       И медленно, неспешно расползаясь по всему телу, охватывая с головы до пят, в ней поднялся страх.       — Гермиона Грейнджер, — сказала она вслух, — возьми себя в руки.       Но это легче было сказать, чем сделать. Если поначалу ее знобило от холода, то теперь начало по-настоящему трясти. Дрожь была такой сильной, что зубы стучали друг об друга. Умом она понимала, что у нее шок. Но одного этого было недостаточно, чтобы объяснить ее состояние. Ее снедал страх.       Неприкрытый ужас.       Что они с ней сделают? Изнасилуют? Подвергнут изощренным унижениям и пыткам? Изуродуют? Медленно замучают до смерти?       Что, если Волдеморт займется ею сам? Из кошмаров и видений Гарри она знала, насколько тот жесток и беспощаден.       Как много она сможет выдержать? Гарри как-то признался ей, что даже простое Круцио причиняет боли больше, чем может вынести человек. И она ясно представила, как скорчится на полу, крича и плача от нестерпимой боли.       Может, ей нанесут увечье, и она истечет кровью. Хорошо, что это не больно. Да и сама рана поначалу не будет болеть. Это заслуга адреналина, который организм выделяет в подобных случаях. Но надолго ли хватит такого выброса?       За дверью послышались шаги. Кто-то прошел мимо двери. Загремел ключ, скрипнули петли. Приглушенные голоса. Потом крики. Всё громче и сильнее. Она заткнула уши руками, но не перестала напряженно прислушиваться, не отпирают ли и ее дверь. Но никто не пришел, а крики из соседней камеры наконец прекратились.       Долгое время ничего не происходило. Снова шаги. Она внутренне сжалась. Однако шаги проследовали мимо ее двери, и ничего не произошло. Возможно, обход караула.       Что она будет делать, если они придут в ее камеру? Кричать? Умолять о пощаде? Отбиваться?       Ее разум и логика подсказывали ей: «Именно этого они и хотят. Видеть тебя слабой. Они получают удовольствие от мучений. И ты им такого удовольствия не доставишь. Никакого сопротивления. Никаких просьб. Ни то, ни другое все равно не поможет».       От Волдеморта и Пожирателей смерти ей не будет пощады. И когда боль станет невыносимой, она будет кричать. И с этим ничего не поделать.       В этот момент она ясно осознала, что скоро умрет. Волдеморт не берет пленных. Всё, что ему нужно, — получить информацию. О Гарри, об Отряде Дамблдора. Об Ордене.       И неважно, выдаст она ему эту информацию или нет. Он убьет ее. Сразу или позже, после долгих мучений или быстро. Так, как он сам захочет.       Гермиона всхлипнула и снова опустилась на пол. Подтянула колени к груди, обхватила их руками и начала раскачиваться взад-вперед. И наконец легла на бок, по-прежнему сжавшись в комок.       Она не знала, сколько времени она так пролежала. Страх и паника медленно отступали, сменяясь глубокой печалью о том, что она погибнет семнадцатилетней. Волдеморт отберет пятьдесят, шестьдесят, семьдесят лет ее жизни. Одним взмахом своей волшебной палочки.       Да, с тех пор, как она пошла в Хогвартс, она жила очень насыщенной жизнью. То, чему она научилась и что испытала, выходило далеко за рамки возможностей других подростков. Все приключения, новые знания, путешествия между двумя мирами, борьба с Волдемортом и его сторонниками, и теми, кто отрицал его возвращение.       Она любила, была любима, занималась сексом, осторожным и нежным, необузданным и страстным. Нашла друзей, которые были готовы ради нее на все. И это немало. Намного больше того, что она для себя когда-то планировала.       И всё же она чувствовала себя обманутой. Зная, что ее жизнь или жизнь Гарри может оборваться совсем скоро, глубоко внутри она все равно грезила о большем. Общий дом, совместная жизнь, не стесненная школьным распорядком, семья, работа, где она раскрыла бы все свои таланты. И ничего из этого теперь не сбудется.       Во время долгих разговоров на берегу озера они часто обсуждали то, что возможен и такой конец. Но Гермиона, конечно, всегда надеялась, что она никогда не попадет в плен. Лучше уж пасть в бою. Пленники Волдеморта — это совсем не то, что военнопленные в маггловском мире. Здесь не было Женевской конвенции, Красного Креста и международных наблюдателей.       Последнее, что она теперь может сделать для Гарри и своих друзей, — это молчать. Не выдавать никакой информации.       Она ничего не скажет.       Правда?       Опять шаги. Кого-то волокли по коридору под его непрекращающиеся крики: «Нет, нет, нет, нет!!!». Гермиона содрогнулась, но усилием воли взяла себя в руки.       Что они будут делать с ней, чтобы получить информацию? Круцио, костоломное заклятие? По сравнению с другими вариантами все это показалось ей приятнее. От последствий Круциатуса можно оправиться (при условии, что Круциатусов было не слишком много). Сломанные кости поддаются лечению.       «Гермиона, ты занимаешься самообманом. Они все равно убьют тебя, так или иначе. Единственное отличие в том, будет ли твой труп обезображен или нет. Но это не имеет значения, потому что тебя все равно никто больше не увидит».       Что же делали Пожиратели с телами своих жертв на допросах?       На выбор: пинки, побои, отрубленные конечности, Сектумсемпра… Ее мысли лихорадочно заметались, и паника стала такой сильной, что ее вырвало. Потом она легла на пол, совершенно обессиленная.       Когда она пришла в себя, ей показалось, что она спала. Но, возможно также, что она была без сознания. Можно ли упасть в обморок от страха?       Гермиона села и стала пристально разглядывать свои руки, как будто увидела их впервые. Чудное творение, воссоздать которое не сможет ни один инженер. Чувствительные и нежные. И в то же время полные силы и магии. Все ее тело — неповторимое чудо из собранных воедино мускулов, сухожилий, кожи, костей, органов и химических реакций.       Но она также осознавала, насколько хрупкой она была. Несмотря на все свои духовные и физические силы.       Удары по определенным точкам, — и она будет с криком кататься по полу.       Один порез, один укол, который заденет важную артерию, — и кровопотеря, пусть даже небольшая, не позволит ее нервам и мышцам насытиться кислородом.       Выброс энергии с кончика волшебной палочки, — и сердце перестанет биться, а нервные волокна сгорят дотла.       Все ее силы, ресурсы, знания, логическое мышление, любовь, мужество, — все это будет навсегда уничтожено в слепящей вспышке заклинания.        Она больше не ощущала времени и не знала, сколько часов уже сидела здесь на корточках на полу. Единственным источником света была чадящая масляная лампа на стене. Ее мучила жажда. Она обошла камеру, но не нашла ничего, что можно было бы пить. Туалет выглядел как ватерклозет, но бачок был сухим, как бы она не нажимала на слив - воды в нем не было.       Она сползла спиной вниз по стене, чувствуя сквозь пуловер холод и сырость. У нее кружилась голова.       И наконец ее осенило: «Они справились с тобой, вообще тебя не трогая. Хватит, сопротивляйся! Думай что-нибудь хорошее. Твои воспоминания — используй их!».       Гермиона стала думать о своих родителях, Гарри, друзьях по Отряду Дамблдора. «Долго ли они будут горевать обо мне?». Ее родители и Гарри, — несомненно. А остальные? Что ж, она просто станет очередной жертвой в этой паршивой войне.        «Гермиона, — она попыталась себя вразумить, — так ты мигом слетишь с катушек. Тебе нужны хорошие воспоминания».       Ладно, ладно. Как насчет этого: ее первый поцелуй с Гарри. Очень нежный. Ночью на Астрономической башне, после того, как они поняли, что влюблены друг в друга. А когда она поцеловала его в последний раз? Сегодня утром. На бегу после завтрака. Он получил сообщение из Министерства магии с просьбой срочно прибыть в Лондон. Если бы она только знала, что это их последний поцелуй…       Она почувствовала, что слезы подступили к ее глазам и начала плакать. «Плевать, — подумала она. — Никто же не увидит».       По коридору снова приближались шаги. Ключ повернулся в двери ее камеры. «Идут!»       Гермиона вытерла слезы и поднялась, готовая достойно встретить все, что бы ее ни ожидало.       Но ключ повернулся обратно, и Гермиона в очередной раз услышала звук удаляющихся шагов. Дверь даже не шелохнулась. Из некоторого удаления до нее донеслись отчаянные крики и хлёсткие удары побоев. Потом тишина.       Гермиона снова опустилась на пол. Что это сейчас было? «Логика, — напомнила она себе. — Используй логику». Что это должно было означать? Кто-то ошибся дверью? Нет. Потому что в таком случае следом он должен был войти в одну из соседних камер. Но там все было спокойно.       Оставался один вывод. «Они тебя пугают! Они хотят довести тебя! Черт побери, им это удалось!».       — Нет! — она вздрогнула, услышав свой голос, немного хриплый, потому что в горле у нее пересохло, но громкий и твердый. — Нет! Я не свихнусь! Мне страшно, но с ума я не сойду! — Последние слова она почти выкрикнула.       Снаружи у двери камеры снова послышались шаги. Гермиона опять поднялась и собрала волю в кулак.       Она услышала голоса. Кто-то ругался: — Вы сейчас же выпустите ее! Хватит. Двенадцать часов достаточно. Что вам еще нужно?       Стоп. Она узнала этот голос. Это был Гарри. Как Гарри Поттер попал сюда и с какой стати отдавал приказы охранникам Волдеморта?       Прежде чем она смогла придумать логичный ответ, дверь широко распахнулась, и на пороге показался суровый Аластор Грюм. Мимо него в дверной проем протиснулся Гарри, схватил ее за руку и вытащил из камеры.       — Пойдем. Я тебе все объясню.       Она пошла за ним. Опустошенная и враз обессилевшая. Теперь она понимала, где оказалась. Это был коридор, ведущий к темницам в подвале Хогвартса.       Гарри протащил ее на один лестничный пролет вверх и завел в ближайший пустой класс. Наколдовал стакан и наполнил его водой.       — Пей, — сказал он.       Она опустошила стакан в два глотка, и он снова его наполнил.       — Не спеши! В тот раз я до дна осушил четыре стакана, а потом меня вырвало. Пей маленькими глотками. Тогда все будет хорошо.       — Что значит «в тот раз»? — спросила она, пытаясь, чтобы ее голос звучал ровно.       — Орден решил, что нам нужно быть готовыми к тому, чтобы попасть в плен. Нужно понять, насколько сильными или, наоборот, слабыми мы будем в этом случае. Такое не узнать из книг или на уроках. И они воссоздали здесь сценарий из аврорской подготовки.       Гарри замолчал.       Когда Гермиона ничего не сказала, он продолжил.       — Меня они схватили и заперли самым первым, еще три месяца назад. Остальное просто: пара актеров, крики, шаги, звон ключей. О прочем позаботилась наша фантазия.       Гарри опять замолчал. Потом заговорил очень тихо.       — От страха я обмочил штаны. Но постепенно страх прошел. Я не потерял голову, наоборот, через какое-то время полностью взял себя в руки. После двенадцати часов они меня выпустили. И мне пришлось поклясться не говорить об этом. Никому.       — А кто-нибудь еще из наших был здесь? — спросила Гермиона.       Гарри кивнул.       — Многие. Я знаю не всё. Но, кроме тебя и меня, до сих пор только Луна выдержала двенадцать часов. Все остальные уже через короткое время были в таком состоянии, что пришлось их выпустить. Ты не заметила изменений в Роне и Симусе? Они же всегда так хвастались. И однажды все прекратилось. Тогда я понял, что они побывали в заточении. Если ты учишься там чему-то, то смирению.       Гермиона присела на стол. Гарри встал перед ней. Руки его были опущены, словно он никак не решался дотронуться до нее. Она посмотрела на него.       — И ты знал, что сегодня мой черед?       — Ты всерьез думаешь, что я бы тебя не предупредил? Я всегда надеялся, что с тобой они не будут это проделывать. Что ты на особом счету. Что тебе это и не нужно. Все знают, что ты способна думать логичнее, чем мы все, вместе взятые. И никто не сможет тебя сломить.       Теперь был черед Гермионы хранить молчание.       — Вызов в министерство был отвлекающим маневром. Думаю, они понимали, что для меня выше моих сил знать, что ты здесь. И они гоняли меня взад и вперед по министерству, из одного кабинета в другой, и в какой-то момент я понял, что это неспроста, и вернулся. Обнаружил, что ты исчезла, а об остальном ты можешь догадаться.       Гарри сел рядом с ней, по-прежнему не решаясь дотронуться до нее.       — Ты злишься? — спросил он, не поднимая глаз.       — Я боялась, — сказала Гермиона. — Еще ни разу в своей жизни я так не боялась.       Они помолчали.       — Но мои брюки сухие, — сказала Гермиона и судорожно вздохнула.       Гарри обнял ее, а потом почувствовал, что и она обнимает его в ответ.       — Хочешь мне про все это рассказать? — спросил он.       — Только если ты тоже расскажешь.       — О’кей, если мы пропустим эпизод с мокрыми брюками.       Гермиона улыбнулась: — Я тоже «за». Думаю, это не слишком весело.       — Согласен. Мне кажется, будь у меня моя волшебная палочка, когда Грюм тогда открыл дверь камеры, сейчас у него было бы два стеклянных глаза, — Гарри немного сконфуженно улыбнулся и продолжил: — Я готов был сквозь землю провалиться от стыда из-за моего страха. Пережить это и морально восстановиться мне помог Римус. Мы поговорили с ним по душам. Но мне потребовалось много времени, чтобы справиться с этим. Тебе оно тоже понадобится. Разговаривай со мной, с Луной, с Джинни. Просто говори.       Они долго молчали. Когда Гермиона взглянула на Гарри, она увидела, что тот сидит, закрыв глаза.       Наконец она соскользнула со стола и потянула его за собой: — Как насчет прогулки у озера? — спросила она. — Мне хочется подышать свежим воздухом.       Вместо ответа Гарри взял ее за руку и повел к двери. У озера будет определенно проще поговорить. Хотя, возможно, особо разговаривать сейчас и не стоит. Им не обязательно знать друг о друге все. Иногда, — и это он тоже понял лишь со временем после дня, проведенного в заключении, — о некоторых вещах лучше умолчать.       «Я должен сказать ей это, прежде чем она начнет рассказывать, — подумал он. — Мне обязательно нужно ей это сказать. Лучше всего прямо сейчас».       — Гермиона.