~~~
9 июля 2024 г., 21:29
Ты играешь по правилам, потому что хочешь умереть за любовь.
Ты всегда этого хотел.
Ричард Сайкен "Планета любви"
Умереть за свою любовь. За честь. Славу, братство. Романтично, скажи? Всякая такая мужская белиберда. Вдохновляющая, вроде как. Люби горячо, живи быстро, умри молодым, оставь красивый труп. Разве не этого все хотят?
Конечно, хотят. Такая хрень в духе Брандо. Или Джеймса Дина. Сгореть на вершине славы, по-голливудски — кожа и хром — на руках своих братанов, с именем любимой на окровавленных губах.
Только вот не получается, да?
Умереть молодым? Уже слишком поздно для этого дерьма, понимаешь? Двадцать лет за рулем грузовика, двое детей, все дела. Умереть молодым уже не вариант. И красивого трупа тоже не получится. Джонни классно выглядит, так ему говорили, но он не Джеймс Дин. И уж точно не Марлон Брандо. И он чертовски устал, все это видели.
Но Бенни? Он не такой. Черт бы тебя побрал, Бенни. Да.
***
Джонни просто не ожидал, что это произойдет так, блин, быстро. На грязной парковке, от руки подлого сопляка-панка, который только-только получил права и научился подтирать себе задницу. Никакого гребаного героизма в такой смерти, понимаешь? Даже меньше героизма, чем у Брюси, размазанного в кровавую лепешку задним крылом олдсмобиля. В этом была какая-то тошнотворная поэтичность — помереть на байке. Так что Джонни знал, ясно? Он знал всё, когда уезжал из дома в тот день на понтиаке, а не на мотоцикле. — Конечно, — ответил он. — Яйца. И оставил Бетти на диване досматривать «Правильная цена», или что там за хрень она смотрела. Мыльную оперу. Может быть, одно из тех женских шоу, о которых всегда болтали жены ребят. Он знал, что не будет никаких яиц, никакого возвращения домой. Он был уверен, зуб даю, потому что написал Бетти записку и прикрепил ее на дверь холодильника одним из тех магнитов с буквами. Если я сегодня вечером не вернусь, прости меня. Д. Не спрашивай, он просто знал, потому что люди всегда чувствуют подобные вещи. И знаешь что? Это было нормально, потому что всему пришел конец. Где всё, что создал Джонни своими руками, он и Брюси, и остальные? Все исчезло. Семья перестала быть семьей. Вандалы — с ними покончено, верно? Нет больше парней, которые бездельничают, гоняют на байках, устраивают гонки, болтают всякую херню и просто живут в свое удовольствие. Всё испортилось, превратилось во что-то уродливое, чего Джонни больше не мог контролировать. Не любил. Не хотел. А еще уход Бенни. Джонни и Кэти ругались из-за него, оба пытались привязать, сами того не понимая, да? Забрать себе, подрезать крылья. И никто не выиграл. За исключением, может быть, самого Бенни. Он где-то далеко сейчас — этот красивый парень, прекрасный падший ангел на крутом старом мотоцикле, с почти пустым баком, мчится по дороге навстречу ветру. Возможно, в Индиану. Или в Монтану. Кто его знает? Свободный как никогда, без единой, на хрен, заботы. А Джонни… он мог бы обойтись и без клуба. Или без Бенни. У него всё равно был бы смысл жизни. Но какой во всем смысл, если он потерял и то и другое? Такие дела. И вот он видит, как сопливый панк достаёт 45-й калибр? И чувствует почти облегчение, как не крути. Потому что терять больше нечего.***
Я тебе так скажу — с Бенни у них все замутилось случайно. И это не произошло мгновенно. Хотя был, черт возьми, момент, именно тот гребаный момент, который Джонни запомнил. На пикнике, когда Бенни вылетел из ниоткуда и вломил мужику, предводителю «Рогсов». Начал гребаную потасовку просто из-за преданности. Идиотской преданности, вообще тогда лишней, потому что Джонни и парень «Рогсов» уже успели найти общий язык. По-идиотски, согласен, ну и что? Это было красиво, знаешь ли, такая преданность. Братство, все дела. Если бы Джонни сказал, что он тогда не влюбился хотя бы чуть-чуть, он бы соврал как сивый мерин. И Бенни посмотрел на него всего лишь на миг — да, с окровавленным лицом и гребаным куском стекла, торчащим между костяшками — и улыбнулся. И что-то просто… щелкнуло в голове Джонни, точно, как будто защелкнулся замок. Таким был Бенни. Он был настоящим. Без уз и зависимостей, сумасшедший ублюдок, преданный лишь своему мотоциклу, клубу и людям, которых любил. Никаких правил, никакой ответственности, ничего. Джеймс Дин, настоящий, и такой же чертовски красивый. Кто, черт возьми, на такое не купится, хотя бы немного? Но Джонни выбросил все это из головы на какое-то время. В тот день происходило достаточно всякой срани, и Джонни был занят, слава Богу. Костры, выпивка, гонки, все дела. Девчонки капризничали — то жарко, то насекомые, то не материтесь при детях... Тот еще был движняк. А потом Бенни покалечили, и Джонни сжег тот блядский бар. Что-то вырвалось на свободу, слишком сильное и не контролируемое. Как думаешь, это стало началом конца? Может быть, а может и нет. Кто, черт побери, знает? Или это начал Большой Джек со своей новой братвой... или Смешной Сонни, когда заявился к ним. Или Таракан… уже не разберешься. История с Бенни? Да. Может быть, именно из-за нее все началось. В тот самый момент, когда произошел этот щелчок. Все началось с малого и покатилось, как снежный ком. Джонни тогда уже видел приближающееся дерьмецо на дороге, и не был уверен, что хочет иметь с ним дело. Ему было сорок гребаных лет, он устал и хотел себе напарника, может, кого-то, кому он мог бы передать всю эту хренову срань. На следующем пикнике он отозвал Бенни в сторонку поговорить. И вот они стоят в темноте, возле одной из машин, обсуждают клубные дела. Говорят о наследстве. Но Джонни чувствует безумное желание, которое уже выжигало его душу, как маленький костерок, и он просто... делает это. Просто целует его, понимаешь? Целует Бенни, потому что они всего лишь в паре дюймов друг от друга, в темноте, и Джонни предлагал ему кое-что. Предлагал всё. Сделать наследником гребаного престола или что-то в таком духе. А Бенни прямо перед ним — грязный пьяный ангел, слишком, сука, красивый и дикий, чтобы описать словами, и это все, чего хочет Джонни. Или всё, кем он хотел быть, возможно. Или все сразу. Какая, на хрен, теперь разница? Бенни не сказал ни слова — на самом деле, он ничего не сделал, только закрыл глаза, приоткрыл губы и положил ладонь на куртку Джонни. Джонни не знал, тянул ли он его к себе или отталкивал, тогда не понял. И потом не спросил. И никогда уже не узнал. А Бенни вообще ни хрена не сказал, представь. Просто сунул свой гребаный костыль обратно под мышку и поковылял к костру, молча сел пить пиво. И на этом все, ахренеть, да? Но не для Джонни, который остался в темноте. Пацан ушел, просто ушел, как гром среди ясного неба. Слишком поздно, уже не остановить этот локомотив, который сбил Джонни, и он ничего не мог с этим поделать. И Джонни так его хотел, как никого и никогда в своей жизни. Стоял там со стояком, таким тяжелым, как китайская алгебра. Не вернешься же в таком виде, правда? Так что он отошел в сторону деревьев и расстегнул молнию, типа, чтобы отлить. Расстегнул штаны, прижавшись лбом к дубу или... блин, вязу или… как там это дерево называется. Словом, Джонни дрочил быстро и грязно, зажмурив глаза и впиваясь зубами в разбитую губу, чтобы не издавать звуков. И через несколько минут вышел из леса и вернулся к костру, взял пивко и сел рядом с Бетти, как будто ничего не случилось. Как будто весь этот проклятый мир не сдвинулся со своей гребаной оси, не перевернулся с ног на голову, да? Вот как это случилось. Момент ебанического безумия, сказал он себе. Слишком много выпивки, слишком много адреналина, да чего угодно. Никогда больше об этом не говори, притворись, что ничего никогда не было. Одноразовая акция, сказал он себе. Но не тут-то было. На следующее утро Джонни сидел на корточках в грязи возле байка и работал гаечным ключом — с бодунища, с засаленной банданой на голове, чтобы пот не капал в глаза. Рядом стояла бутылка «Шлитца», уже полупустая, он возился с валом переключения передач, еще накануне заметил проблему. Ох уж эти Харлеи! Красивые байки, но чертовски привередливые: всегда что-то не так, вечно что-то ломается. Как не одно, так другое. Он поранил пальцы об гайку, которая никак не откручивалась, содрал кожу. Встал, матерясь и слизывая кровь с разбитой костяшки. И заметил Бенни, стоящего рядом. Парень выглядел чертовски мрачным и серьезным, каким он его еще никогда не видел. Бенни был в ярости. — Я бросаю тебе вызов, — сказал он. — За что? Вызов из-за чего? — офигел Джонни, нахмурил брови, к губе прилипла недокуренная «Мальборо». — Аччо у тебя есть? Бенни ответил фразой Брандо. Сердце Джонни сделало кульбит. Боже, он любил этого пацана. Он же ебанутый. Совсем ебанутый. Они договорились на кулаках — никаких ножей, никто не собирался убивать. Стрелку назначили позже той же ночью. — Один на один, — настаивал Бенни. Джонни предложил сказать ребятам и их девчонкам — ожидалось классное шоу, ну? Все обожают хорошую драку. Но Бенни был непреклонен. — Ты и я. Больше никого. В полночь. — Да кто, бляха, дерется в полночь? — возмутился было Джонни, но Бенни уже поковылял к столам с закусками. Он вернулся в назначенное время; гулянка почти закончилась, большинство парней уехали. Те немногие, что остались, либо валялись в отключке, либо все еще сидели у костра. Бенни назначил «в полночь», Бенни заявил «у нижней части трассы». Далеко, на другой стороне кемпинга, понимаешь? Там земля была, как каша, вся взбитая мотоциклами и вчерашним дождем, просто огромное гребаное болото. Как то место, где Джонни дрался с Большим Джеком. Может, даже в том же самом месте? Там сбоку еще было пятно, где Джек блеванул, когда Зипко вставил ему сломанный палец на место. — Ну что ж... — произнес Джонни, и оранжевый уголек его «Мальборо» мигнул в сумраке. Он пришел первым и дожидался, пока приковыляет Бенни. Бенни выглядел мрачным. Лицо каменное. Злой. Все еще до абсурда красивый, сука, грязный, с разбитыми костяшками и грудью нараспашку. И внезапно драка стала последним, чем Джонни хотел бы с ним заняться, потому что это не могло привести ни к чему хорошему. — Я не могу драться с парнем в чертовом гипсе, — вздохнул он. Последняя попытка предотвратить катастрофу, понимаешь? Потому что независимо от того, кто победит, это будет концом чего-то. Так и случилось, но началось и кое-что другое. — Боишься? — спросил Бенни. Таким обманчиво мягким голосом, в котором невозможно было не услышать вызов. — Не. Последняя затяжка, Джонни отбросил окурок в сторону, в лужу. И понеслось. Через минуту они оба были в грязи с ног до головы — дрались, катались по земле, плевались грязью и гравием, лупили друг друга кулаками и локтями, тыкали пальцами в глаза. Блядский гипс оказался преимуществом — Джонни это понял быстро — он весил целую тонну, да, и ощущался как удар бейсбольной битой, даже тяжелее. Бенни ударил его кулаком в висок — оглушил так, что звездочки закружились в глазах. Джонни чуть не потерял сознание, и когда пришел в себя, Бенни уже прижал его, уложив на спину в грязь, обеими руками вцепившись в воротник, коленом придавив запястье. — На кой ты это сделал? — хрипло орал Бенни. Лицо красное, глаза дикие. Он навис над Джонни, пытаясь удержать его. — А? Какого хрена, твою мать? — Бля... — прохрипел Джонни. Он чувствовал, как Бенни его крепко прижимает, смотрел на него широко распахнутыми глазами, сбитый с толку. — Сделал что? — он поднял колено, пытаясь сбросить Бенни, не причинив ему серьезного вреда. — Да что я сделал, блин? — Ты прекрасно знаешь, что! — закричал Бенни, брызгая слюной. И Джонни даже не успел вдохнуть и запротестовать, как Бенни ринулся вниз и укусил его за губу, засунул свой язык ему в рот так глубоко, что их зубы стукнулись, словно чёртовы кастаньеты. И в следующий момент они вдруг уже не дрались. Просто катались в грязи, кусались, стискивали объятия и тяжело дышали, терлись друг о друга. Не трахались, не совсем, но почти — штаны расстегнуты, стояки наружу. Они прижимались друг к другу, ботинки скользили в грязи, пока Джонни не кончил — резко, мощно, слишком возбужденный, чтобы продержаться дольше пары минут. И увидел звёзды, вонзив зубы в руку Бенни. А тот вскоре тоже кончил, хрипло дыша ему в ухо, почти всхлипывая. На утро Джонни задавался вопросом, что за хрень на них нашла — на Бенни, на него, на них обоих разом. Он понял, что теперь, действительно, попал по самые помидоры, господь, и был таким чертовски счастливым, и таким чертовски несчастным одновременно. Просто лежал рядом с Бетти, уставившись в грязный потолок палатки. Полночи он выгребал грязь и гравий из неположенных мест, пока не рассвело, и он не нашел дорогу к ручью, а там забрался в него и вымылся. Тот раз был не последним. Но больше никакого болота, упаси господи. И не так жестко. Джонни не был педиком, ясно тебе? Он никогда раньше не трахал парня, это было другое, понимаешь? Это был Бенни. И Джонни быстро разобрался, что и как надо делать. Они трахались в мотелях, в машине, черт знает где, в поле у заброшенного шоссе посреди гребаного Нигде. Бросали мотоциклы на обочине дороги, а сами падали в высокую траву. Иногда это было даже нежно. — Это твоё, — снова и снова повторял Джонни, тяжело дыша Бенни в ухо, вбиваясь в него. Повторял, когда они лежали друг на друге после, полуголые, потные и выдохшиеся. Это твоё. Я твой. Одно и то же. Какая к черту разница? Разницы никакой, на самом деле. В конце концов, Бенни не захотел клуб, не захотел он и Джонни. Не хотел быть нужным: ни Кэти, ни Джонни, никому. Ничего не принимал как подарок, как предложение, как это понимал Джонни; всё для него было оковами, ведь единственное, чего он хотел — это летать.***
И, боже, помоги ему — Джонни надеется, что сейчас он где-то летит. Это его последняя мысль, там, на грязном мокром бетоне. Никакой славы, никакой чести, никакого хрома и кожи — только дождь, кучка усталых друзей средних лет, которые боятся выйти из машин. Шпана с пистолетом сорок пятого калибра, взятым у отца, дырка в рубашке Джонни, горячая лужа, растекающаяся по холодной земле. Имя любимого человека на окровавленных губах — по иронии судьбы, единственное, что он сделал правильно. В конце концов, кто такой этот Брандо? Ну. Обычный мужик. Актер. Снимает косуху и костюм в конце дня, отдает их какому-то костюмеру, оставляет мотоцикл на киностудии и идет домой, ничем не отличаясь от Джонни, на самом деле. Обнимает детей, трахает жену. И даже это Джонни больше не может — получить самое элементарное гребаное удовольствие. Потому что он не может делать это, не представляя под собой Бенни, не вспоминая своего золотого мальчика: его длинные ноги, голубые глаза и губы принцессы. Не вспоминая его улыбку, когда он нежился после оргазма, словно бродячий кот в лучах солнца, потому что больше ничего не имело значения, ничто, черт возьми, больше не имело значения. Нет. В тот момент, когда Бетти издает хоть звук, или Джонни открывает глаза даже на секунду — бац, и он снова обычный работяга в паршивом маленьком доме в Дирфилде, красавец Бенни исчезает, и у Джонни все падает. От невыносимого желания быть кем-то, кем он не может быть, иметь кого-то, кто недосягаем. Брандо. Дин. Бенни, твою мать, Кросс. Так что время пришло, правда. Он устал. Это конец. Говорят, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами, да? У Джонни не так, совсем. Он не видит Бетти, ломающую голову, где же её чертовы яйца, или детей, или грузовик, который водил двадцать с лишним лет. Или клуб, который на самом деле уже не клуб — совсем не такой, каким он был раньше, превратившийся теперь во что-то, чего Джонни не понимает и не любит. Или даже свой мотоцикл, в который он вложил немеряное количество денег и времени, собрал собственными руками. Джонни не видит грязно-серых облаков над головой, не слышит визга колес отъезжающих машин, когда парни спешат свалить, пока не появились копы. Только рокот двухтактного двигателя, который разносится над дорогой. И Бенни, его прекрасный падший ангел, золотой мальчик, летящий на своем мотоцикле куда-то по шоссе. Дикий и такой свободный, как никому и не снилось, даже Брандо.
