Нам не изменить прошлое

— Мам, я боюсь темноты. Охваченный испугом мальчик свернулся калачиком на смятых простынях, комкая одеяло, прошептав слова беспокойства подрагивающим голосом себе под нос. Пшеничные мягкие волосы распластались по подушке, непослушно спутавшись между собой. Красивые глаза мерцали в темноте, забегавшись от подступившего страха, что пытались скрыть под собою ресницы. На лбу выступили капли пота, а тело сковало, пробивая ознобом. Конечности онемели, забыв, как правильно функционировать, способные сейчас только трястись. В то время, как липкая темнота ползла по коже, окутывая, поглощая, захлопывая пасть. — Не бойся, Какавача, мама рядом, — родной нежный голос разливался сладким мёдом где-то над ухом, и тревога немного стихла, уступая место безмятежному спокойствию. Матрас прогнулся под весом ещё одного тела, а женщина осторожно легла позади. Тепло. Ужасно родное, но всё равно кажущееся далёким, забытым. Лёгкая нежная рука коснулась дрожащего плеча, обнимая мальчика, прогоняя темноту. Комнату не спеша заполнил убаюкивающий женский голос, тихо напевающий знакомую лишь им колыбельную, а тяжёлые веки не в силах противиться упали, закрывая сонные глаза. Тут он дома. Тут он в безопасности. Тут… Но тишину и ласковый голос прервал треск обвалившихся балок, возвращающий обратно. Всё ещё тёплая, с лёгкими мозолями от домашних забот рука матери накрывала собственную, беспомощно сжимающуюся в кулак. –Мам..? — голос Авантюрина задрожал, стоило женщине замолчать, а глаза в ту же секунду расширились, когда ответа на молящий зов так и не последовало. — Мам…Маааам! Чужое тело лежало на собственном под завалом, придавливало, но не шевелилось. Глаза незнакомой ему самому женщины были закрыты, а ресницы больше не дрожали. Уголки губ с лёгкими морщинками оставались приподняты в ласковой счастливой улыбке. Он не смог уберечь даже её. Не смог спасти. — Мааааааааааааааааааааааааам! Громкий душераздирающий крик распугал с веток деревьев оставшихся птиц, сорвал надломленный голос, а пелена слёз застелила щиплющие красные глаза. — Я боюсь темноты, — Авантюрин беспомощно сжимал скрежетавшие зубы, стучал кулаком по земле, шептал дрожащим голосом словно в бреду, шипел от собственной жалкой слабости, неспособный что-либо изменить. — Боюсь остаться один. Рацио молчал. Молчал до самого возвращения Авантюрина из злополучной фотографии. Мог лишь слушать звенящие в ушах вопли и задыхающийся от горестных слёз сорванный голос, давящийся сожалением и болью. — Прости, — крупная ладонь легла на авантюриново плечо, стоило тому освободиться от чужих оков жестокого несправедливого прошлого. — Почему ты солгал мне? — Авантюрин сжимал дрожащие руки в кулаках, как несколькими минутами ранее, беспомощно лежавший под обломками, продолжая чувствовать спиной тепло чужого, некогда живого тела. — Почему позволил ей умереть? — Чтобы всё вернулось на круги своя, — голос Рацио спокойный, поучающий, до раздражающего вещающий правильные мысли. В то же мгновение, стоило последнему слову прозвучать, тишину комнаты нарушил звонкий удар пощёчины. Не ожидавший Веритас отпрянул, склонился, взявшись за подлокотник дивана, удержавшись на ногах. Авантюрин прикрыл лицо ладонями, до покалывающей боли сжимая волосы, отвлекая мысли. Покачнувшись, он безвольно свалился на колени, чувствуя оставшуюся влагу на собственных глазах. Рацио понадобилось несколько непростительно долгих секунд, чтобы собраться и наконец присесть перед ним, с долей неуверенности приобняв за плечи. Теперь комната окончательно провалилась в гнетущее безмолвие. Авантюрин беспомощно смотрел на свои ладони, всё ещё ощущая присутствие чужих. Несколько минут тянулись донельзя долго для них двоих. — Раз никого не спасли, то какой толк был от этих посланий? — Авантюрин стиснул зубы, нарушая тишину, так и не найдя в себе силы заглянуть Веритасу в глаза. Сейчас он был слишком зол, чтобы мыслить трезво. Слишком зол, чтобы увидеть промелькнувшее на лице напротив сожаление за то, что ему пришлось пережить в этой фотографии. — Глупый картёжник, говорил же, не лезь в прошлое, нам ведь его не изменить, — брови Рацио чуть нахмурились, свелись к переносице. Стоило предвидеть, что Авантюрину будет непросто смириться с чувством своего бессилия, своей уязвимости перед судьбой. — Не лезь в будущее, ведь оно непременно изменится. Авантюрин поджимает губы, но молчит. Теперь молчит и сам Рацио, сжимающий чужие плечи. И за долгую ночь больше никто не проронил ни слова.