кость

Серёжа дышит. Его сердце размеренно бьётся, циркулируя кровь, грудь поднимается и опускается, ресницы слегка подрагивают. Тело не выглядит бескровным, пульс легко прощупать, волосы всё такие же шелковистые. Ночью можно представлять, что он просто спит после долгого рабочего дня, крепко и спокойно, не видя кошмаров. Олегу этого достаточно. Пока Серёжа дышит, у него есть смысл жить, ведь кроме бледного Серёжи на больничной койке под вечными капельницами он ничего не видит. Наверное, только с таким Серёжей он может находиться наедине без страха. Он в этом не признается. Иногда он задирает футболку и рассматривает собственные окровавленные бинты. Когда Серёжа откроет глаза, раны заболят с новой силой. Он не открывает. Олег ищет правду и находит её. Ведь его Серёжа не мог просто так в него выстрелить. Это, конечно, был не он. И сомневаться нет причин. Но тупое чувство в груди никуда не уходит, как и неспособность нормально говорить. Они никогда не уйдут. Их любовь похожа на хронический гастрит. Ты знаешь, что тебе будет плохо, но продолжаешь не соблюдать диету. Олег думает, что, наверное, в его случае правильная диета обязательно несёт в себе исключение Серёжи из своей жизни. Он думает и никогда не делает. Ему кажется, что он готов принять ещё пять пуль, если Серёжа когда-нибудь захочет снова их пустить. Серёжа ничего не хочет. Он не двигается. Олег надеется, все слова о том, что люди в коме всё слышат — правда. — Мы уедем, и нас никогда не найдут, — он шепчет, целуя бледные руки сухими губами, — в Венецию, как ты и хотел. «И делай всё, что душе угодно», — он хочет добавить. Но если Серёжиной душе будет угодно с ним попрощаться, он этого не выдержит. Он уже не выдерживает. Больничный запах, шёпот и усмешки врачей, периодические остановки сердца, яркие выступающие вены, белизна стен, плач за дверью, звуки сирены. Олег тратит все деньги на то, чтобы Серёжу перевели в другую палату и надеется, что ему так будет лучше. Но лучше становится только самому Олегу. Он не слушает ни слова из того, что ему говорят врачи. Ему хочется убить всех, кто когда-либо сделал его Серёже плохо, но осознание того, что его Серёже сделал плохо только он сам бьёт по нему сильнее и глубже всех полученных пуль. Если бы он не ушёл в армию. Если бы он не ушёл. — Вам стоило бы смириться и отпустить, — говорит один особенно умный сотрудник. Какое-то время назад Олег бы сломал ему нос. Теперь он молчит. Если Серёжи правда не станет, не станет и его. Они не как лебеди и не как попугаи-неразлучники. Олег подобранный с улицы пёс, ободранный и отощавший, а Серёжа его хозяин, который оставляет его на трассе в нескольких километрах от дома и ждёт. Ждёт, чтобы снова посадить в машину. Это не работает по-другому. Им суждено только так. Грязно, обидно и больно. Но Олег уже давно смирился. Дворовым собакам не стать домашними. Они всегда будут помнить, где оставили случайно найденную кость, и рано или поздно вернутся к ней. Когда Серёжа просыпается спустя два года, у него нет сил что-либо сказать. Они смотрят друг на друга молча, пока не появляется врач и не начинает задавать кучу никому не нужных вопросов. — Уходи, — тихо говорит Серёжа этим вечером, — тебя не должно здесь быть. Олег улыбается. Глупо, почти безумно, растягивает уголки губ, и его начинает бить мелкой дрожью. «Значит, ты плохо постарался», — почти слетает с его губ. — Но я есть, — отвечает он вместо этого, — и буду. Серёжа плачет у него на руках. Ему никогда не бывало настолько больно. Кажется, слёзы прожигают его кожу. Хуже становится некуда, когда Олег понимает, что боится прикосновений. И ничего не говорит. Пусть лучше Серёжа не знает и не видит. Ведь тогда он не сможет ударить. Всё их будущее смыкается на боли, которую Олег чувствует даже в моменты, когда для неё нет причины. Хорошо, что он готов терпеть, пока Серёжа хочет, чтобы он терпел.