Урод

Я знал, что он урод. Во всяком случае, я так думал. Это не мешало мне спать с ним чаще, чем с женой. Она аристократка, гордая, её надо уважать, спрашивать, нравится ли ей, всё ли её устраивает, это больше церемония, дуэль с правилами, чем секс. Она может и заклинание кинуть, и не разговаривать неделями. Я к ней так и не привык за двенадцать лет совместной жизни. А с ним — спал, и мне нравилось. Не имея преимуществ во внешности, он умел доставлять удовольствие. Мне нравился его голос, низкий, хриплый. Мне нравились отдельные части его тела: руки например, которыми он держал нож, нарезая ингредиенты для зелий, или которыми дрочил мне перед зеркалом и заставлял смотреть. Нравилось как он ходит — парит над землёй, грациозно и плавно, даже когда дерётся, на палочках или в рукопашную, по-маггловски, или прижимает меня к кровати, нависая сверху — всё будто танцуя. Он был прекрасен во многом. Но в лицо его я старался лишний раз не смотреть. ** Его квартира находилась в самом грязном городе Англии, в самом нищем районе. Кривая улица, на которой обязательно будет валяться или наркоман в забытье, или труп собаки или голубя. Квартира, тёмная, убогая, походила на него. Днём жарко и душно, а света всегда меньше, чем нужно, чтобы нормально видеть. Грязные окна. В перегоревших светильниках накапливались сдохшие мухи. Их я иногда просил выкинуть. Над раковиной в ванной разбитое зеркало. Его кровать, провонявшая им. В раковине на кухне стопка тарелок. Когда чистая посуда заканчивалась, он с отвращением их мыл. Повсюду оставленные чашки с чем-то недопитым. Грязную одежду он складывал в огромную гору на полу. И пыль комьями собиралась по углам. Хотя ради меня он иногда всё же убирался. Один раз за лето. Когда приезжал. Одно место выглядело прилично: лаборатория, где он варил зелья. Я никогда не понимал, как он, со своим презрением к уборке, мог поддерживать там идеальную чистоту. Но меня он туда обычно не пускал. Его книги, по зельям, или тёмной магии валялись везде: на полу, столе, ими были заставлены все полки и стеллажи, а ещё часть хранилась у меня, потому что «ну у тебя большой дом, должно же в нём быть что-то ценное?» При этом он всегда находил нужную. Он с пренебрежением относился ко всем бытовым чарам. Не знаю почему. Предпочитал справляться без них. Или не справляться. У него было несколько маггловских штук. Чайник — прибор, чтобы воду нагревать, лампочки вместо свечей, и вентилятор. За последний я был ему благодарен: в жару лежать под потоками ветра было спасением. Зимой, когда его не было, я туда не совался. Он далеко, шипит на своих студентов, и квартира теряет свою особую приятность, становится тем, чем она и была: жалким заброшенным жилищем не самого приятного человека. А сейчас лето, и я торчу у него днями напролёт. Он меня никогда не выгоняет. ** Каждый вечер я возвращаюсь домой. К любимой своей семье. Мы втроём ужинаем. Церемонно. Интеллигентно. Молча. Над длинным столом — светильник с сотнями свечей. Напротив меня — жена. В начале лета сын бывало не удержится, начнёт рассказывать, как там у него дела в школе, и напряжение отступало, и мы слушали его и соглашались, обсуждали, смеялись. Со временем он угас. Приходил, быстро съедал всё, что лежало на тарелке, и первым вскакивал из-за стола, уносился в свою комнату. Как сегодня. Нарцисса шипит на меня: — Ты не можешь хотя бы час ужина побыть, попытаться побыть нормальным отцом? Ребёнку плохо! Поговори с ним, спроси как у него дела… «Не могу», — думаю я. — Что же ты сама не спросишь? — Мы с ним разговариваем! Каждый вечер! Только ты изображаешь из себя непонятно что. Это семейный ужин! Ты должен вести себя адекватно. Мы когда вдвоём, всё нормально, а потом ты приходишь, и приносишь с собой это ужасное молчание! Ты давишь на нас, понимаешь? У тебя аура, будто ты хищник, а мы жертвы, которые, чтобы выжить, должны притворяться мёртвыми. — Я виноват в том, что у меня аура неправильная? — смеюсь я. Недавно научился так. Смеяться с ледяными глазами. Она резко встаёт — наверняка голова закружилась — и уходит. «Истеричка» — думаю я. «Спасибо, что ничего не разбила». Домовики убирают посуду. Я наливаю себе бокал вина. Французское, дорогое. Для праздников. Хотя какие могут быть праздники?.. Мне сына жаль только. Он не виноват. Но и я не виноват. Что я могу изменить? Я отрубаюсь там же, в столовой. Потом кто-то перетащил меня в постель, домовики должно быть. Назавтра всё как обычно. — С добрым утром, — говорит Нарцисса. Есть ли в мире что-то более неискреннее? ** — Мы занимаемся какой-то хуйнёй, — говорю я Северусу. — Аристократам не положено материться, Лорд Малфой, — говорит мне он. — От тебя научился. — Следует лучше выбирать круг общения, Лорд Малфой. Мы сидим на полу в так называемой гостиной — единственной большой комнате. Чрезвычайно важная задача состоит в том, чтобы отделить цветы магического сибирского пустырника от стеблей и листьев магического сибирского пустырника или любых иных его частей. Он где-то прочитал, что если сделать это самому, то эффект от зелья будет лучше. — Мне надоело! Я решительно встаю. — А как же наука? — Я тебе так скажу, это не сработает. — Докажи. — Это бред. Смысла не имеет. Невозможно. Он смотрит на меня снизу вверх. — А ты чем предлагаешь заниматься? — Для начала надо включить вентилятор, или я умру. Он аккуратно собирает в коробку цветы и не-цветы, чтобы их не сдуло ветром. — У тебя всегда жара. Есть заклинания для холода… — Ты их знаешь? — Нет. — Тогда подвинься. Мы сидим в кресле. Я снизу, он чуть сбоку на мне. Сохнем. — А чем заняться потом? — шепчет он мне в ухо, — Лорд Малфой… — Прекрати! Принц. — Ты назвал меня Принцем пятьдесят шесть раз за тот вечер, и сейчас пятьдесят седьмой. Я считал. Я готов проклясть свою глупость. И его терпение. Теперь у него есть полное право мне мстить. Я вдруг замечаю, что с моего плеча немного свалилась одежда. Опасный момент, потому что… — Айиии! — взвизгиваю я. — Чего орёшь? — интересуется он. — Чего кусаешься? — Почему бы и нет. Хотел сказать, что я готов тебя помиловать и не называть Лордом Малфоем ещё пятьдесят два раза, если ты скажешь, чем заняться. У него хорошее настроение. Это бывает непредсказуемо. Заняться… У меня плавятся мозги и нет никаких идей. — Ну? — Пойдём в душ — Не поможет. — Гулять? — Туда? В окно сквозь тёмные шторы пробиваются палящие лучи. Он смотрит на меня почти с жалостью. Мне бы до вечера дожить. — Лорд Малфой… — не удерживается он. Я очень похожу на лорда. Сижу в его маггловской футболке с изображением какой-то рок-группы, и волосы заплетены в скошенную набок косичку. Он сползает на пол и целует мою коленку. — Я не хочу, — говорю я, — Вечером. Жарко. Он перестаёт. — Мне так-то надо одну книжку дочитать. По рунам. И их использованию в зельеварении. — Звучит как скука смертная. Он идёт на кухню, вынимает из шкафчика несколько пачек макарон и стопку пыльных книг. — Это может быть нескучным, — говорит, — Маггловская художка. В гостиной только одно кресло, моё, и он сидит на диване из нескольких подушек, лежащих на полу. У него там и лампа есть. А мне темно. Я дальше первой страницы не могу прочитать, засыпаю, начинаю пропускать слова, а с ними и смысл, и больше смотрю, что он делает; а он такой сосредоточенный, будто там что-то важное написано, но что может быть важного в рунах… Я иду к нему в спальню. Он провожает меня взглядом. Там шкаф, а в нём одна полка моя личная, я все его вещи оттуда на пол скидываю. Возвращаюсь с альбомом и карандашами. Он читает, я рисую, просыпаюсь немного даже. Он свернулся, скрутился, а я понять не могу, какая у него нога где, рисую вместе, одним пятном. — Покажи, — требует он. Я показываю. Он всматривается в себя и говорит: — Неплохо. И мне нравится, что я хотя бы рисовать умею. ** Иногда я переодеваюсь перед Нарциссой, и она видит засосы, укусы, синяки. Она знает, но мне нравится ей напоминать. Честно чтобы было. Или чтобы она злилась. Она накладывает заглушающее заклятие и кричит на меня: — Да, я понимаю! Ты женился на мне по желанию своего отца. Ты меня не любишь. Ты не любишь женщин. Отлично! Но как ты можешь быть с ним, с ним, Люциус! Тебе самому не мерзко? Он же отвратительный! Парня для секса можно было бы поискать получше. Вас же больше ничего не связывает? Почему ты позволяешь ему причинять себе вред? Почему ты вместо работы ходишь к нему? Почему ты такой никчёмный эгоист с больными представлениями о жизни? У тебя есть жена. И сын. А ты сбегаешь к этому уроду, и плевать тебе на всё, на всё, кроме себя… Я бью ее по лицу. «Я ударил её по лицу?» — думаю. Она плачет. Не знаю, что меня больше всего задело. Я сижу на нашей общей кровати и курю маггловские сигареты. Вредная привычка. И так долго тянется: я курю, а она всхлипывает, отвернувшись от меня. Я думаю: «Ты никогда не поймёшь». Что с ним можно, всё с ним можно, и грубо, что ему больно, а он терпеть будет, никогда не пожалуется; или что мне больно, но он всегда остановится, если сказать; или ласково, нежно, и он не посмеётся, чего это я вдруг веду себя как нормальный; и говорить ему можно что угодно, или не говорить, молчать, но без этой проклятой тяжести; и он всегда поймёт, и не осудит меня никогда и ни за что… И ещё думаю: «Я сам иногда не знаю, как много нас связывает». Она вдруг произносит, отрывисто так: — Люциус, уйди! Уйди хотя бы сейчас, оставь меня одну, неужели ты не понимаешь, что ты мне сейчас мешаешь? Или я убью тебя, или себя, пожалуйста! Пожалуйста… Её лицо исказилось до неузнаваемости. Она всегда бледная и безразличная, а сейчас красная и в пятнах, дрожит, глаза красные, длинные ресницы слиплись, и мне её ничуть не жаль, и я думаю: «Ты бы себя видела, других мерзкими называть. Он хотя бы не ревёт, как ты сейчас». — Дым, этот ужасный дым. Открой окно и уходи, — шепчет она. Я слушаюсь. В конечном итоге она всегда побеждает. Выхожу в сад. Лето, ночь, прохладно, и тишина, и кажется, что ничего и не было, сон только, ведь так хорошо и спокойно, и лягушки в пруду поют. А где-то там наверху женщина сказала, что хочет убить меня или себя. А здесь звёзды… Мне паршиво. Я не придумываю ничего лучше, как пойти к нему. ** Аппарирую к его дому. Не знаю, сколько времени, но сейчас темно, что не видно ничего, а летом так бывает только ровно посередине ночи. Я стучусь в дверь. Жду. Он открывает. Сонный, завёрнутый в халат, растрёпанный. Мы как-то оказываемся на кухне. И лампочка тусклая и моргает. И пахнет какой-то едой, знакомо очень, а я никак не могу разобрать, какой же. И меня сносит. — Сева, почему так? Так всегда. Так и будет всегда? Она — жертва. Я — мразь, я всё разрушил, без меня было бы лучше… Из-за меня она рыдает и говорит о смерти, из-за меня он молчит всё время… А я не могу. Я ничего не могу. Я вижу её и не могу ни говорить, ни думать, жду только, когда отпустит, перестанет. Это борьба. Вечная. Я даже если выигрываю, она делает так, чтобы мне хуже было, а она говорит, что ей хуже, но это так неважно, какая разница, всем плохо, ему особенно, а он не виноват, он точно виноватым быть не может. А я эгоист никчёмный. Она сказала. Я уже несу совсем бессвязный бред, а остановиться всё не могу. — Она сказала, ты урод. Я так не думаю. Или думаю, но это и неплохо, ты и прекрасен тоже, и это так… Равновесно, равноценно, не наперекос, не мертво, не белый, хорошо, что не белый… Я раньше думал. Ей нельзя. Она права не имеет… Пятна. Серые, красные… Реветь — отстой. Сам знаю. Хочу курить. Мне нельзя курить… Дым. Мухи в светильнике… Я начинаю смеяться, болезненно так, отчаянно, сам верю, что ёбу дал. Плачу, не знаю почему, а он рядом, он меня обнимает, суёт чашку с чем-то, пахнущим травами. Я позволяю поднести край к губам, и глотаю, и тепло разливается внутри, и становится так плевать, и я падаю куда-то в его сторону, и засыпаю, а может нет ещё; а он берёт меня на руки и относит в кровать. И всё сидит рядом, и гладит меня по голове, и шепчет: всё хорошо, Люц, спи, всё хорошо… Я просыпаюсь, а его нет. Голова болит. Сажусь в кровати, моргаю. На тумбочке рядом стоит стакан воды и одна белая таблетка. Аккуратным косым почерком написано: от головной боли. Я выпиваю, и сейчас один из тех редких моментов, которые только с ним бывают, когда я счастлив почти. Что он обо мне подумал... И он мне видится хорошим таким, и я его почти люблю. И мне так хорошо, я не хочу вставать, уходить, возвращаться туда, где больно и сложно... И я лежу и вспоминаю, и думаю, и вижу: У меня вся жизнь была выхолощенной, выбеленной, предсказанной, отмеренной. Я был примерным ребёнком, и в комнате моей всегда было чисто, и одежда у меня была красивая, я рисовал, играл на фортепиано, танцевал; я был отличником, старостой, хорошим приятелем; стал последователем Лорда, женился, и наследник у меня есть, и сад с розами, и тысячи галлеонов в банке. А его я увидел, когда на пятом курсе был, а он поступил только. Я посмотрел на него и подумал «какая нелепость». Он правда был нелепым. Низкий, тощий, половина одежды маггловская, остальное с чужого плеча, такой птенец, из гнезда выпавший, глаза недоверчивые, и нос в пол-лица. А я подумал: «Если я ему помогу, он точно будет мне благодарен. Такие только и умеют быть благодарными». И я к нему подошёл. И книжку подарил, по зельям. И денег дал. Сказал: — Потратишь на одежду, понял? — Мне не надо. — Нет такого варианта. Купи одежды. Я проверю. Он кивал, быстро-быстро. Выглядеть стал приличнее. А я горд был, что дичь такую приручил. Я тогда, давно, не думал что он так сильно ко мне привяжется. Потом я вырос, и он вырос. И я угадал, и нашёл случайно нефрит в щебёнке. Мы мало виделись после школы: на что он мне нужен был? Но он всегда приходил, позови только. Зелья варил или слушал мои пьяные жалобы. У него была своя жизнь, он мне не рассказывал ничего, я от других только слышал, что у него и вечная вражда, и любовь наперекор миру, предательства, ревность, это вот всё. Потом его грязнокровка умерла, и он только мой сделался. Я даже не старался. Он тихо стучится в свою спальню, где сейчас я лежу. — Люц? Не спишь? Я думаю: «Ты что, меня любишь? Зачем?» Я понимаю, что меня совершенно незачем любить. Но и радуюсь, что он не понимает. — Кофе хочешь? Я согласно киваю. — Пойдём. Мне не хочется разговаривать. Я представляю, что мне отрезали язык, и всё, что я могу теперь, это мотать головой и изредка хмыкать. Он — напротив меня. Он смотрит в чашку, я — на него. Обычно наоборот. Изучаю каждую деталь. Черные глаза. Морщины от глаз идут, вниз по две и вверх по одной. Морщины на лбу. А он моложе меня. Изогнутые брови. Синяки под глазами. Он и так мало спит, а тут ещё я припёрся. Тонкие бледные губы. Шелушатся. «Ты же зельевар, намажь чем-нибудь». Впалые щёки. Нос кривой, загнутый вниз. Желтовато-бледная кожа. Сбившиеся в тонкие струйки грязные волосы. И мне совсем несложно на него смотреть, и взгляд отвести не хочется. Представляю Нарциссу. Фарфоровая, цвета молока, хрупкая, неживая, белые волосы — снег, голубые глаза — замёрзшие озёра, в которых даже рыба не водится. Смотрю на него… — Чего ты? — спрашивает он. — Ничего. Я пью кофе. Он покупает его в лучших маггловских магазинах, мелет зёрна на кофемолке, добавляет молока и сахара, как мне нравится, и у него получается — идеально. — Сева, — говорю. Он вопрошающе смотрит. «Я тебя люблю», — думаю я. — Спасибо, — говорю. **