Своя романтика

      В окнах на втором горит тусклый жёлтый свет ночника. Фушигуро, наверняка, снова портит зрение, читая одну из своих нудных книг перед сном. Сукуна пренебрежительно фыркает себе под нос и шагает уверенно в сторону винтовой металлической лестницы.        В этой старенькой малоэтажке, рассчитанной на пару десятков квартир, он живёт на птичьих правах вообще-то. Почти как когда-то в теле Итадори. Но в кармане его куртки побрякивает собственный ключ с китайским акриловым брелоком, чрезмерно символичным — дурацкий чёрный щенок с раскрытой от радости пастью и высунутым наружу языком.        Сукуна не жалуется. После стольких лет небытия, заточения и мытарств сожительство с Фушигуро Мегуми в тесной съёмной квартире где-то на задворках Синдзюку — не лучшее, конечно, что можно было себе представить, но… но Рёмен открывает со скрипом старую проржавевшую в основаниях петель дверь, и рецепторы щекочет аромат дешёвого, разогретого в микроволновке карри из ближайшего комбини. И внутри становится как-то подозрительно спокойно и хорошо-хорошо.        Как дома.        — Чего так долго? Еда уже остыла.       Ворчит из комнаты Мегуми. Сукуна ставит кроссовки на низкую полочку для обуви и слышит, как скрипят пружины раскладного дивана. Как тихонько хлопает по столешнице книга. Судя по звуку, не тоненькая. По линолеуму шаркают подошвами синие икеевские тапки — вместе покупали, у Рёмена такие же, только серые. Стоят вон в углу коридора, ждут.       — Не ругайся, всего-то на десять минут опоздал.       Сукуна в очередной раз забыл, насколько Мегуми педантичен — задрот по части пунктуальности, — когда писал своё Буду в девять. И в очередной раз слегка проебался. Хорошо хоть не полчаса, как на их первом свидании — тогда он списал всё на ливень и задержку в расписании поездов. Рёмен тянет левый уголок губ и раскрывает руки в приветственных объятиях, задевая локтем куртки на вешалках.        Когда-нибудь они переедут в квартиру побольше.        Мегуми пялится пустым взглядом, цокает и уже разворачивается на пятках, чтобы направиться в комнату. В спину прилетает протяжное, ласковое и по-сучьи заискивающее:       — Малыш, что мне сделать, чтобы ты меня простил?        Фушигуро нарочито медленно разворачивается, складывает руки на груди и окидывает Сукуну безразличным взглядом. Снова цокает, чуть менее звонко: по этой ухмылке, по блестящим в свете на ладан дышащей потолочной лампочки глазам понимает — игра началась.        Что ж, Сукуна Рёмен, ты сам этого хотел.        — На колени.        Командует Мегуми с лицом будто бы безучастным. Но Сукуна кожей чувствует вибрации воздуха между ними — так в грудине Фушигуро его крохотное сердечко трепещет каждый раз, когда он пытается вжиться в роль, для себя всё ещё чуждую. Доминант из него почти никудышний, но Рёмен слушается. Покорно опускается на колени и смотрит снизу вверх, ожидая следующую команду.        Ни дать ни взять, псина!        — В рот!        Голос Фушигуро холодный и властный. Хлёсткий как удар кнутом по обнажённой коже — смотрите-ка, вжился. На его лице маска отстранённости с лёгким росчерком похуизма по изумрудной радужке глаз. Рёмен тянется к резинке домашних брюк, во рту вдруг становится слишком мокро: дело ли в предвкушении, или в запахе блядского карри с кухни.        Член у Мегуми идеальный. О нём бы сонеты слагать или увековечивать в мраморе. Будь они в средневековье Сукуна бы непременно написал сонату и, вооружившись арфой, оккупировал клочок земли под балконом Фушигуро. Но они не в средневековье — в узкой прихожей, в спальном районе на окраине Синдзюку, зажатые в этой однушке как в клетке, между другими вольерами с чёрными иммигрантами и законопослушными офисниками.        Потому Рёмен тянет трусы ниже к угловатым коленкам. Пальцами возвращается вверх, лаская покрывающиеся мурашками бёдра, сжимает у основания этот идеальный член и слизывает первую каплю с головки. Мегуми выдыхает шумно и кладёт руку на макушку. И гладит точно добрый хозяин послушного Бобика.       Сукуна обводит языком затейливые узоры вен, заглатывает глубже, едва ли не давится. Слюна липкими дорожками течёт по подбородку, капает звучно на грязный пол. Фушигуро толкается, насаживает и выходит практически полностью. Чтобы снова без предупреждения вбиться до рвотного позыва, до сжавшейся спазмом гортани. До желания сблевануть себе под ноги желчью вперемешку с щемящей нежностью. Но Рёмен терпит. Потому что буквально слышит, как звенят от возбуждения поджавшиеся яйца Мегуми.        Да он вот-вот кончит прямо в глотку!        Мегуми замедляется. Сам понимает, что больше не вывезет, потому отталкивает Сукуну грубо и разворачивает лицом к стене. Давит на поясницу, заставляя прогнуться — упереться щекой в несвежую штукатурку, — и рывком снимает штаны. Оставляет их болтаться бесхозно у колен на пару с застиранными боксерами.        За спиной слышится возня — Фушигуро пристраивается ближе. Харкает смачно на ладошку и растирает меж округлых ягодиц. И мозги Сукуны растирает в труху от этих незамысловатых движений правой. Он упирается ладонями в холодный кафель и ведёт задницей навстречу пятерне, что по-хозяйски раскрывает тугую дырочку.        Средний и безымянный входят легко, почти играюче подгибаются. Рёмен ловит ртом прелый воздух и душит на корню зарождающиеся всхлипы. Ебучие тонкие стены. Ебучие соседи!        Мегуми добавляет указательный и тянет в стороны. Раскрывает. Ебёт его откровенно всеми тремя, наслаждаясь срывающимися короткими вздохами. И выходит так же внезапно, оставляя после себя ощущение пустоты и желание вгрызться зубами в дверной косяк.       Рёмен скулит под ним битой дворнягой, глаза влажные — вот-вот захнычет. Мегуми дразнится: ведёт скользкой от естественной смазки головкой по промежности, приставляет — обещающе, но Сукуна знает: эта адская пытка не закончится так скоро. Фушигуро толкается на пару сантиметров в растянутую, того только и ждущую дырочку, пульсирующую и сжимающуюся аппетитно — настолько, что у Мегуми слюна едва ли не течёт с уголков поджатых от напряжения губ. Ему и самому предохранители уже практически срывает; держатся на соплях, честном слове и желании поиздеваться над величайшим магом всех времён.        Сукуна всхлипывает блядски воодушевляюще — Мегуми от переизбытка чувств вытаскивает тут же и снова принимается оглаживать пальцами крепкие ягодицы, большими растягивая и без того уже разработанный вход.        — Ну ты и мразь!        Рёмен шипит, изгибается в попытках вырваться из цепкого хвата — всё хуйня! Хотел бы, давно б уже вырвался и надавал по щам этому деспоту в обличии зубрилы-девственницы.        Но они оба знают, Сукуна тащится от такой прелюдии на грани с мучением, с издевательством над его бледной поджарой задницей. И Фушигуро, этот божий одуванчик от мира магии, поднаторел и в магических техниках, и в технике доставления ошеломительного удовольствия одному разбалованному королю проклятий.        Потому он придерживает мелкие складочки, тёмно-розовые, как бутоны пионов, что до сих пор торчат в вазе на их кухне — Сукуна романтик от Бога; тащит в дом всякое и Мегуми всучает обыкновенно, — и входит одним рывком по самые яйца. Рёмен давится собственным воплем и слюной, поперёк горла вставшей. Заходится неуместным кашлем. Пятерня Фушигуро спасательной миссией благородно вбивается промеж лопаток, пока сам Мегуми вколачивается в растянутый зад до хлюпающе-свистящих звуков и пошлых, звонких ударов голой кожи о кожу.        Сукуна всхлипывает, рукой тянется к собственному члену. Мегуми быстрее — перехватывает ловко и заводит за спину.        — Не смей!        Фушигуро держит обе руки зажатыми кольцом своих ловких длинных пальцев аккурат на ямочках поясницы. Клонится ниже к макушке, вжимая Рёмена лицом в обшарпанную стену прихожей, и шёпот его словно голос дьявола из преисподней — мог бы пробрать до костей:        — Кончишь только от члена!       …мог бы, не будь Сукуна собой.        Широкая спина Мегуми ударяется о немытый, в крошках, пол между полкой с растоптанными кроссовками и входом в сортир. Рёмен растягивает губы в подобие улыбки, обнажая клыки — звериный оскал сглатывает Фушигуро под ним, — и седлает по-мальчишески крепкие бёдра. Ему бы сейчас все четыре руки, чтобы двумя впиваться в угловатые плечи, одной дрочить, а второй изловчиться и втиснуться между сладких булок зажатого его телом Мегуми.        От тяжёлого сбившегося дыхания и несдерживаемых всхлипов распластанного под ним юнца, Сукуну ведёт, в моменте мажет нещадно. Он забывается, начинает ёрзать задницей, притираясь, насаживаясь всё глубже. Стонет уже в голос; похуй ему на этих соседей: снизу, сверху, сбоку — да где, блядь, угодно пусть его слышно будет. Когда член Мегуми в нём пульсирует, расширяется с каждым новым движением, остальное может сгореть в аду. Рёмен лишь исполнит прощальную литургию из своих протяжных горячих стонов и блядского скулежа.        В дверь уже долбит соседка из двести третьей, престарелая Хирокава-сан, что каждое утро спрашивает заспанного Мегуми, как его успехи в учёбе.        Вполне успешно. Научился!        Фушигуро вскидывает бёдра, кулаком ведёт по стоящему члену, успевает сделать несколько движений. И прижимает левую к припухшим губам напротив. Сукуна чувствует себя пубертатным старшеклассником, когда со сдавленным стоном кончает, белёсыми пятнами пачкая чужой впалый живот и серую кафельную плитку вокруг.       Тонких губ Мегуми касается лёгкая улыбка. Мелкий засранец над ним насмехается, давит на ляжки, приподнимая. И гаденько так шепчет:        — Продолжим по старой схеме.       Колени Сукуны царапают незримые соринки на полу; штаны давно съехали к лодыжкам. В нос упирается налитая кровью головка. Фушигуро размашисто дрочит левой — сраный амбидекстер! — правой, самым кончиком большого, придерживает раскрытый призывно рот. Рёмен высовывает язык, что тот щенок на брелоке, лижет подушечку пальца. И с нескрываемым удовольствием наблюдает, как Мегуми срывает стоп-кран.       Сочная зелень в глазах напротив темнеет, полыхает алым — точно пожар в лесах префектуры Нагано. Фушигуро жмурится, толкается в собственный кулак. Дыхание его перехватывает, он и вовсе не дышит, когда кончает обильно, густо — на чужое лицо. Тонкие ресницы Сукуны склеивает белым, по щекам стекает кисло-солёное и мажет вниз по шее. Он лишь губы облизывает подобно гурману, причмокивает показушно и к правой ластится.       — Малыш, принеси-ка пивка.       Мегуми вытирает руку о растянутую штанину и послушно топает к холодильнику. Всё привычно возвращается на круги своя.