Часть 1
2 июля 2024 г., 22:04
«Я лишу тебя всего, что ты знаешь, всего, что ты любишь,
пока у тебя не останется другого пристанища, кроме меня!»
Дарклинг. «Крах и Восход»
Они все — Мал, Николай, Толя с Тамарой, Женя и Зоя — гибнут ничтожно, сгинув в гарцующем костром жаре крамольно сопротивляющимися переменам. Насаженные на пики своими псевдоправдивым и твердокаменным жизненными аспектами, они обращаются в кровавую падаль, которую доедают не гнушающиеся мертвечины вороны. Алина вспоминает: Николай сначала беспечно посмеивается, твердит, мол, нет в том ничего невозможного, лишь маловероятного, что раз корона сменила хозяина, то Равка отныне в чуточку большей безопасности, а теперь он — только разорванное в кожаные лохмотья мясцо, в котором не остаётся ни грамма величия. Короли, так или иначе, с мирянами схожи в одном: они все люди — хрупкие и смертные. Но Алина — с короной или нет — не совсем человек: на ней на живую святые зашили кроваво-красной пряжей своё знамя и даровали превратившееся в сущее проклятие бессмертие. У неё впереди целая вечность, которая растянется не на сто и не на тысячу лет, а на миллиарды бесчисленных столетий, в которых она похоронит намного больше людей, чем сделала уже, в которых одинаково не будет никого. Кроме него.* * *
Равка тонет в рёве и смешивающихся с проклятиями мольбах. Погодя немного — в крови, потому что людям миротворец не нужен. Они нуждаются в тиране, который угомонит их нахрапистый ропот своей всемогуще-алчной дланью. Дарклингу достаточно сжать ладонь — беспощадный багрянец в тот час же просачивается меж перстами и катится серпантинами рек за рукава. Алина должна воспротивиться. Алина должна сказать, чтобы он прекратил. Алина молчит. В конце концов, кроме него, рушившего одинаково Равку и её жизнь, у неё больше никого не остаётся, и это извращенно принятое за привязанность чувство лишь сводящая естество панацея. — Маленькая святая… Ослеплённая своим же сыном Багра поворачивается, взирает пустыми глазницами так, будто и правда видит её, и Алина даже думает: может, так оно и есть? Иначе она бы не разобрала по шагам, кто встревает и рушит её покой. Но Алине всё равно до того, что лицо даже не дрогнет в изумлении. В последнее время ей всё равно на слишком много вещей, словно эмоциональный диапазон сужается до одной единственной флегматичности, а рассудок более не в силах извлечь из неё хоть что-то. — Сколько сменили друг друга солнце с луной с того дня, когда я видела тебя в последний раз? — на вздохе продолжает Багра, и пальцы, обтянутые в тонкий слой косточки, дёргаются, напоминая паучьи лапки. — Кажется, чуть больше месяца, — бесстрастно отвечает Алина. — Не так ожидалось, что Заклинательница Солнца использует свою силу, — хмыкает та. Будь она в другом состоянии, то непременно вздёрнула бы уголки губ в лёгком намёке на улыбку. — Разве? — вопрошает Алина. — Разве не потому меня забрал Александр в тот день? Не потому, что нужно было уничтожить Каньон и дать гришам свободу? — Он не дал им свободу, маленькая святая! Он лишь посадил их в новую клетку! Придумал им новую западню, из которой тем уже не выбраться. Багра сгребает воздух в лёгкие тяжело. Ей больше шестисот лет, за спиной у неё кровопролитные войны и не знающая конца вереница могил, родных и не очень. Теперь же ей запястья натирают змеи звенящих цепей, делающих из неё узницу. Она, наверное, подавно дышит пылью и сама уже надеется на смерть, как на давнего долгожданного товарища. — Ты могла поступить иначе, — уверенность Багры тлеет, превращаясь в обреченность. — Могла… быть кем-то другим. Кем-то, кем тебе самой хотелось быть.* * *
Кости убитого оленя чувствуются как свои собственные, не различишь. Как ошейник преданности, и каждая частичка — не оглашенная клятва, с которой она теперь обязана присягнуть, стоя сзади и молчаливо наблюдая, как он превращает её дом в колыбель смерти. Может, Багра права отчасти: он не делает гришей свободными. Он делает свободными то, что от этих гришей остаётся, потому что часть Второй Армии похоронена в желудках ничегой и под грудой завалов, а остальная трепещет перед ним и прислушивается лишь из чувства страха. Алине тоже стоит бояться, но нет. Не страшно. Не потому, что он её не тронет: у неё просто не остаётся сил на страхи. — Алина, — в чёрном вихре выдаёт он лживо-мягко её имя, пока она шагает к нему так, словно разум не подчиняется действиям. — Моя маленькая святая. Всё ли у тебя хорошо? Он губит всё, что она строит. Под её ногами горит весь некогда любимый ею мир и, видят те святые, что нарекают своей её — это он демиург сего огня, что убийственно лижет по сводам чужой вселенной. И он спрашивает, всё ли у неё хорошо.
