Breath

      Пелена. Водная гладь.              Эндрю помнит только это.       Когда легкие наполняются соляной водой, запястья горят, глотку обдает удушливый жар, словно тысячи лезвий пронзающие насквозь, а тело с каждой секундой обмякает все быстрее — ничего больше уже не имеет значение. Для тебя существует только боль, выбранная тобою же, и покой от ожидания смерти.       Эндрю Джозеф Доу считает, что выбрал глупый вариант самоубийства. Он мог бы засунуть голову в петлю или выстрелить в висок, но ему всего пятнадцать — поступок импульсивен и не обдуман, — и все равно он не сожалеет о нем.       Ощущение уходящей жизни дарит покой, вместо тревоги. Он знает, что скоро уснет навсегда: кровь из перерезанных вен ощутимо покидает тело, окрашивая воду в красный. Запас воздуха исчезает. Последнее, что Эндрю, как ему кажется, делает — открывает глаза. Их обдает огнем из-за воды. Он не обращает внимание. Перед ним лишь размытый полумесяц. Это хорошая смерть — теперь он согласен.       Прежде чем окончательно наполнить легкие жидкостью на глубоком вдохе, взгляд ловит резкое мельтешение. Он не хочет, чтобы его спасали. Он не хочет возвращаться к Касс и Дрейку. Он не хочет больше переживать бесконечные изнасилования по ночам. Он. Больше. Не. Может. С него хватит.       Страх быть спасенным улетучивается, когда остатки разума напоминают — в тихом океане нет никого, кто мог бы испортить его суицид.       Ещё один проблеск силуэта. На этот раз более медленный. И на этот раз силуэт замирает перед лицом: серп луны подсвечивает орелом огненно-рыжие волосы, а сверкание голубых глаз притягивает к себе. Рядом мелькает алая чешуя.       «На глубине нет людей», — твердит себе Эндрю, снова закрывая глаза, а затем ощущает сильный толчок, будто незнакомец проплыл ему за спину и резко потянул наверх.       Туман. Разочарование. А вместе с этим непонимание.       В следующий раз Эндрю приходит себя, ощущая песок под пальцами и поцелуй на губах. Он выплевывает остатки воды из легких, резко отвернувшись, и задыхается. На него смотрит парень. Он выглядит чарующе. Эндрю не может отвести взгляд, зная, что вмиг наваждение пройдет.        И внезапно хриплый голос говорит ему: «Дыши».       Эндрю дышит.

* * *

      — Хэммик, черт возьми, убирай за собой швабру после мытья палубы.       — Простите, кэп, сложно это делать, когда резко приспичило проблеваться.       — Господи.       Ветер треплет волосы. Эндрю делает последнюю затяжку, выпуская дым в воздух. Он игнорирует приказы капитана до последнего, сверля взглядом горизонт, будто за пределами корабля есть ответы на все его вопросы.       Не на все, но на один точно есть.       Ему было пятнадцать, когда капитан корабля «Второй шанс» Дэвид Ваймак подобрал его на берегу — мокрого, со свежими порезами на запястьях и огромными глазами, словно ожидавшими чьего-то возвращения. Всё, что он мог сделать — беззвучно прошептать: «Алый»       Алый, как взмах хвоста.       Ему двадцать три, когда он продолжает каждые сумерки и половину ночи неотрывно смотреть на океан за бортом, будто мираж привидится вновь, и рассечет водную гладь огромным рубиновым мазком. И каждый раз единственные взмахи, которые видны — движения дельфинов. Никакого алого.              Закат почти сменяется темнотой. Эндрю чиркает спичкой и подпаливает фитиль — керосиновая лампа проливает свет на раскрытую книгу с чернилами, растекшимися настолько, что требуется немало усилий для прочтения. Ваймак нашел книгу на свалке в колумбийском порту: страницы почти коричневые, бумага измята, обложка исцарапана до невозможности узнавания автора, чьи-то блеклые заметки карандашом на полях. Почти сокровище, в котором нет повторения предыдущим книгам, что Эндрю читал.       Он оставляет небрежную запись неразборчивым почерком в своем дневнике: «Изменение цвета плавников», а рядом несколько вопросительных знаков. Текст про цвета хвостов стерт — читаемо лишь короткое предложение о «возможности менять оттенки, в зависимости от…», и дальше чертово пятно чернилами.       — Скоро ветра переменятся. — говорит Рене, держа в руках карту с изображением башни.       — Они тебе сказали? — Эндрю приподнимает одну бровь, намекая на ее колоду трионфи.       — Океан, — ее взгляд мягок, несмотря на откровенный сарказм из уст собеседника, — Океан сказал мне, что ветер станет другим сегодня утром, а с первой звездой, — она кивает в сторону неба, — показал мне на картах, что грядут перемены. Думаю, он хочет сказать, что речь и правда о ветре перемен.       — Мы на корабле. Ветер всегда меняется.       — Не так. Ветер перемен значит нечто большее.       — И что же?       — Это нам не дано понять, пока не наступит время, — Рене качает головой. Слабая улыбка расползается по ее лицу. — Я не провидица, Эндрю. Посейдон даровал мне умение понимать океан, когда ему есть, что сказать. Океан не всегда отвечает мне, но всегда слышит.       — Твой ветер перемен может привести и к плохому.       — Тот, что ждёт нас ведёт к хорошему.       — Тоже океан сказал? Обычно он не так конкретен.       — Он показал, — девушка делает акцент на втором слове, подчеркивая то, что хочет сказать. Она все еще не смотрит на Эндрю, как смотрит обычно, и Эндрю следует ее примеру, отрываясь от книги, — вода другого оттенка. Она меняется в зависимости от состояния, от чувств океана, от того, что с ним делают люди и что ему приходится видеть.       «В зависимости от состояния, от чувств океана, от того, что с ним делают люди и что ему приходится видеть» — Эндрю вновь смотрит на незаконченное предложение про цвет хвоста русалки. Теперь он понимает, что могло быть там написано.       Рене говорила загадками, когда речь шла про океан. Ее слова были такими же расплывчатыми, как и дно, если смотреть на него с суши. Эндрю никогда бы не поверил, что ей дано понимать языки природы и стихий, не увидь он сам. Магия не была ему чужда — сам он не имел к ней никакого отношения, но Дрейк унаследовал от бабушки по линии матери дар Сетха, используя его во всю силу на Эндрю, уничтожая по кусочкам со скоростью песчаной бури. Когда Рене поняла это, покой на ее лице смыло волной и появилась пустота. Ей не рассказывали. Она сама узнала.       В тот миг он видел ее во второй раз: первый — во время знакомства со всей командой, и второй — за штурвалом рядом с Ваймаком в ночи. Она мешала трионфи, щебеча о подготовке океана к шторму, а при виде нового жителя «Второго шанса» замерла. Из ее колоды выпала одна карта. Эндрю не успел рассмотреть какая, но Рене не двигалась, поникнув: «На тебе следы темного дара».       В пятнадцать Эндрю еще не знал, что Боги проклятий, как она их называла, не преподносят дары людям и не могут передавать их по наследству потомкам. Единственный способ их обрести — оступиться, пойти против благого дара. Дар Сетха появлялся вместо дара Эйрены — богини покоя. Эндрю искренне сомневался, что когда-нибудь Дрейк мог сеять покой.       Рене не называла дары магией. Она говорила, что магия искусственна, ее можно потерять, ей можно обучиться при желании, в то время как дару нельзя — ты либо получаешь его, либо нет. Дар нельзя потерять — его можно очернить своим поступком. Дар нельзя развивать — его сила зависит не от навыков; не получится взрастить с помощью заклинаний или практики. Дар имеет границы — Рене понимала языки природы, но лишь к океанам и морям могла обращаться. Эндрю все равно от этого лишь отмахивался: «Не велика разница».       — Ваймак сказал, что через два дня мы бросим якорь на ближайшем к нам острове, — Аарон подошел через час после ухода Рене, всматриваясь в волны, будто искал в них то же, что и брат. — Может быть он окажется населенным.       Эндрю без эмоций хмыкнул, давая понять, что слушает.       — У людей наверняка найдутся еще книги.       На корабле о дневнике с заметками о русалках Эндрю знали только три человека: Рене, Ваймак и Аарон. Рене верила, что Эндрю видел русалку. Ваймак не поднимал эту тему с тех пор, как его впервые об этом спросили; он молча приносил книги про морских обитателей, если находил. Аарон относился к этому сложнее. Он все еще сомневался, но при этом проявлял редкий интерес. Русалки были мифом, не более. Их никто не видел из тех моряков, с кем был знаком Ваймак, а авторы немногих книг о них давно умерли. Эндрю не был до конца уверен, что ему не почудилось в тот день, и все же не переставал искать правду. Идея убедиться в своей правоте поддерживала в нем жизнь до того, как на корабль взошел кузен и близнец. Идея удерживала от второй попытки самоубийства. Это была вещь, за которую Эндрю держался. Даже с необходимостью защищать Ники и Аарона, он не отказался от несбыточной мечты вновь увидеть того, кто спас, не дав погрузиться на дно.       Русал с огненными волосами и алым хвостом был несбыточной мечтой.

* * *

      Два дня на плаву пролетают незаметно для моряков, которые могут месяцами, при условии наличия припасов, бороздить просторы океана, не бросая якорь. За последний месяц Ваймак решает сойти на берег уже во второй раз.              На остров указала Рене. Эндрю не был в каюте-кабинете капитана, когда Уокер сообщила об острове, но ему проговорился Ники, — как всегда случайно подслушавший, — что необходимость внепланово остановиться вызвана ветром перемен.       Ветер перемен.       Эндрю внутри усмехается. Он знает Рене достаточно долго, чтобы научиться верить в ее беседы с океаном. Если навстречу им идут перемены — пусть. Но он не уверен, что «хорошие перемены» по меркам океана такие же хорошие и по меркам людей. «Время покажет» — с этим не поспоришь.       — Ты не мог бы сходить на другой берег острова за папоротником?       — Папоротник? — Эндрю приподнимает одну бровь, услышав почти в полночь просьбу Рене. Она и прежде собирала растительность: чаще всего сама и реже, обращаясь к другому. — Зачем тебе он?       Девушка улыбается уголками губ. Этот плавный изгиб Эндрю уже знает — видит каждый раз, когда она знает больше, чем кто-то другой, но не может сказать.       — Океан готовится к ветру перемен.              Это и близко не ответ. Любого другого человека, избегающего правды, Эндрю и не стал бы слушать. Рене же никогда не мыслила ничего плохого. Ее неоднозначные речи в итоге объяснялись. Ей он мог доверять в таких спорных ситуациях.       — Не иди вглубь тропиков и не бери лампу с собой.       — И как я в темноте увижу твой папоротник?       — Океан говорит, что ветер перемен не даст тебе сбиться.       Что ж, может быть в этот раз океан перегибает палку.       Тропики густые. Эндрю обходит их и следует по песку вдоль берега. К его счастью, остров не большой и путь занимает не много времени.       Первые очертания папоротника появляются там, где свет от костра, разведенного командой, уже не виден. Заросли расстилаются густой волной вдоль скалистого образования. Шум океана и ножа, режущего стебель, нарушает непривычное чириканье. Звук не похож на тот, что издают птицы днем. Он напоминает трель раненного дельфина, как того, что Ваймак нашел с подбитым плавником два года назад на людном острове. Напоминает, но не идентичен. Нечто похожее, и все же нечто другое. Звук измученный, слабый, хриплый.       Эндрю хмурится, не убирая нож, и обходит скалу чуть выше его роста со стороны похолодевшей воды. Папоротники с каждым шагом становятся мельче, и тогда глаза режет тусклый свет.       Алый.              Эндрю видит края хвостового плавника — он полупрозрачен, огромен, местами разорван. Чешуя выше темно-черная, что сбивает с толку: откуда тогда алый?              Затем он застывает. Волны бьют щиколотки. Ноги перестают слушаться, а дыхание перехватывает. На песке лежит едва живое тело русалки. Русала.       Хвост тёмный, как ночь. Редкие чешуйки — алые — сияют. Они плавно переходят к человеческому туловищу, полностью покрытому россыпью разных шрамов и свежих порезов. И волосы — огненные волосы. Чертовски знакомое лицо. Русал не может двигаться — руки связаны за спиной, тело плотно обхватывает рыболовная сеть. Горло перетянуто подобием ошейника. Рот приоткрыт в тяжелом дыхании. Эндрю делает слабые шаги навстречу. Русал, ощутив, что кто-то рядом с ним, начинает извиваться, пытаясь отстраниться дальше, будто не находится на грани смерти.       Эндрю знает, что его попытки не имеют смысла. Скорее всего, тот тоже знает, и все равно продолжает пытаться сбежать. Эндрю приседает, чтобы поближе рассмотреть то, что видит. И тогда русал открывает глаза, рассекая своей голубизной пространство.       Эндрю знает эти глаза. Он уже смотрел в них, когда ему было пятнадцать.       Знакомый незнакомец перестаёт сопротивляться, будто тоже понял, кто перед ним.       И тогда Эндрю Джозеф — уже не Доу, — Миньярд произносит то, что когда-то слышал сам:       — Дыши.