Stirb Nicht Vor Mir

      Какие же у него лучистые голубые глаза, у этого пленного английского офицера. Большие и печальные, как у еврея, да только в нем нет ни капли еврейской крови. Прямой арийский нос, волевой подбородок и четко очерченные правильные черты лица — ничего от плакатов и все от актера второго плана в одном из пропагандистских фильмов. Серо-зелёная форма сидит на нём так, будто он с гордостью прошёл в ней все парады и государственные приёмы, начиная с тридцать девятого года. Хельстром изогнул тонкую бровь: ошибка природы — красивые черты лица достались такому ничтожеству. В камере для допросов они оказываются по разные стороны стола; пленный выпрямляет спину, помятый китель небрежно закинут на спинку стула в углу. — У Вас есть право хранить молчание, — отстранено произносит майор и добавляет, не меняя тона — И я позабочусь о том, чтобы Вы этим правом не воспользовались.       В ответ англичанин всего лишь качает головой, бескровные губы подергивает горькая усмешка. С лица его давно сползла краска, ровные зубы поблескивают в тусклом искусственном свете. Хельстром невольно задается вопросом — не потому ли его жертва глядит на него так надменно, что потерпела позорное поражение при, казалось бы, идеальном раскладе? И все-таки пленный не выглядит глубоко несчастным, очевидно, что он намеренно корчит из себя невинную овечку. Не нужно быть тонким психологом, чтобы разглядеть в мастерски деланных страданиях гордость и неприкрытую насмешку. Любой компетентный оперативник охотно согласился бы с этим замечанием. — Начнем, пожалуй.       Из кожаного портфельчика Дитер выуживает папку, перебирает в ней бумаги и хмурится, быстро пробегая глазами по машинописным строчкам, крутит в пальцах перьевую ручку. — Имя? Звание? — Моё, я полагаю? — интересуется офицер великосветским тоном. Шутка оказалась бы презабавной, будь у него на галстуке булавка с бриллиантом и увешанный дорогущими побрякушками эскорт за спиной, смеющийся до слёз над каждым его каламбуром. Майора же шутка не впечатлила. Он по прежнему смотрел на пленного свысока. — Лейтенант Арчи Хикокс. — Тяжёлый вздох. Взгляд снова скользит по документам, на тонких веках залегли тени нескольких бессонных ночей. Так значит, англичанин не любит отвечать на бессмысленные вопросы? Хельстром ничего не записывает, обдумывая, на сколько бессмысленно происходящее вокруг. — Возраст? — Двадцать семь. — Место рождения? — Манчестер, но семья часто переезжала. — Учились? — Итонский колледж. — Университет? — Не по карману. — Профессия? — Офицер британской королевской армии. — До войны. — Кинокритик… Более-менее известный. — Языки знаете? Кроме английского, разумеется. — Немецкий и французский. — Мотив диверсии? — Боюсь, это Вас не касается, герр майор, — мягко, но упрямо замечает пленный. Дитер поджимает губы и с нескрываемым раздражением откладывает папку в сторону. — Что Вы сказали? — с угрозой чеканит каждое слово. Зрачки мгновенно сужаются, а немигающий змеиный взгляд явно не сулит Арчи ничего хорошего, но приходится взять себя в руки. — Думаю, что остальное — не ваше дело, сэр, — спокойно объясняет Хикокс, — У меня было достаточно причин, поверьте мне на слово. Скажем так, It’s no use crying over spilled milk. Кроме того, я попросил бы Вас проявить хоть каплю уважения к пленному, ведь оба мы джентльмены и офицеры.       В словах нет и намека на дерзость, о нет, Арчи показательно вежлив и красивое лицо его по-прежнему остается бесстрастным. С минуту Хельстром сидит неподвижно, затем открывает портсигар и щелкает зажигалкой, прикуривает. Англичанин кривит губы, вот-вот облизнется от зависти, потому что сам он курил, в лучшем случае, пару часов назад. С трудом сдерживается, чтобы не дать гестаповцу повода вдоволь посмеяться над ним. Майор одаривает его самодовольной улыбочкой и выдыхает носом табачный дым прежде, чем подняться из-за проклятого стола и пройтись по камере, с удовольствием разминая затекшие спину и плечи. — А теперь скажи мне, Арчи, — Дитер удобно усаживается на самый краешек стола, закинув ногу на ногу так, что форменные брюки обтягивают острые колени, — Могу я называть тебя Арчи или мне следует обращаться полным именем? Арчибальд, верно? Или все же Арчер, но в наших краях редко удается встретить человека с таким редким именем, поэтому Арчибальд. Я прав?       Туше. Хикокс с трудом сглатывает вязкую слюну, и уголки потрескавшихся губ чуть приподнимаются. Несколько раз он быстро моргает, будто оказавшись впотьмах, по ощущениям — вторая «Oui Louisiane». Плакать он не собирался (по крайней мере, пока), но, надо признать, его несколько напугала фамильярность, для которой он так и не нашелся с ответом. — Все так, сэр, но все зовут меня Арчи. — неохотно признается он, выговаривая каждое слово с чудовищным акцентом.       Дитер беззвучно смеется, рискуя поперхнуться дымом. Так вот какой его настоящий смех — тихий, напоминающий легкое покашливание, и так сильно отличающийся от того веселого и заразительного в компании дам. — Отлично! — взгляд потухает ещё до того, как веселье полностью исчезает с лица. — Итак, расскажи мне, Арчи, мой милый друг, за какие тайны стоит так отчаянно сражаться с офицером гестапо?        — Не секрет, что у вашей организации дурная слава, герр майор, — сдержанно отвечает Хикокс, будто он и не на допросе вовсе, а в родной Англии, время пять часов и пора пить чай. — Вопрос касается моих собственных соображений и не имеет никакого отношения ко всем Вашим обвинениям в шпионаже.       Злость накатывает горячей волной, Хельстром стискивает зубы, недовольным взглядом пригвоздив жертву к стулу. Либо Арчи конченный идиот, либо он бессовестно издевается над своим палачом. Идиотов не берут в разведку. — Хорошо. Последнее слово за тобой. — Дитер спрыгивает со стола и подходит ближе. — Знаешь, какое прозвище дали мне на Британских островах? — Да. — Арчи устало смотрит прямо в глаза, — «Адский шторм». Вам не нравится ирония? То, что в немецком означает «чистая река», в английском… — Заткнись! — приказывает Дитер и изо всех сил влепляет пленному смачную пощечину.       Лейтенант морщит лицо, в глазах вспыхивает огонёк враждебности пополам с возмущением; он так и не понял, что именно взбесило майора.       Только человек, хорошо разбирающийся в фонетике, способен по достоинству оценить довольно специфические особенности произношения некоторых слов, но неужели так трудно понять, что Хельстром не признает английской речи без немецкого акцента? — Ты храбрец, Арчи, — неодобрительно качает головой Дитер, — Знаешь кто я и все равно не перестаешь любезничать. — Люди боятся Вас, сэр. — откровенно, хоть и с заметной прохладой в голосе, признается Арчи, не простивший звонкой пощечины. — Я понимаю почему. Страх способен на многое. И я прекрасно знаю, что меня казнят, но это только моя вина, не Ваша. У Вас по-настоящему тяжелая работа, герр майор, увы, того требует время. Вы служите на благо своей страны точно так же, как я служу своей… — он замолкает, чтобы сделать глубокий вдох, и вновь продолжает с натянутой улыбкой, — И ты служишь куда усерднее.       И этот человек в серьёз думает, что знает о Хельстроме всё и чуточку больше. Глядя на петлицы, не так уж и трудно было догадаться, что начальство по какой-то причине очень даже благоволило ему — возможно, разгадка крылась в юном, по меркам заслуженного звания, возрасте или в чересчур смазливой большеглазой мордашке, или в умении держать себя на публику, или чёрт знает в чем ещё. Дитеру жутко не нравилось, когда некоторые, особенно одаренные, люди слёзно пытались воззвать к его совести, сыграть на чувствах, надеясь отыскать в его сердце немного доброты и сострадания, обратить к свету, как бы глупо это не звучало. Почему все они не смогли просто принять тот факт, что не все рождаются с большим сердцем, способным дарить тепло и болеть за всех и сразу в минуты отчаяния? Разум и душа Дитера давно погрязли в пороке и грязи, но его это более чем устраивало. Чувство собственного превосходства делало его счастливым. — Я вот-вот расплачусь, лейтенант, — умильно тянет майор, сплевывает на пол горькую слюну и задирает рукав кителя, затушив недокуренную сигарету о металлический ремешок наручных часов. — Вы идеалист! Думаю, мне стоит прямо сейчас во всём раскаяться и молить о прощении, упав перед Вами на колени. Простит ли меня когда-нибудь человечество, в Вашем лице, за мой послужной список? За мой безупречный послужной список!       В голосе майора звучит металл, и англичанин не сводит с него внимательных глаз, беззвучно шевелит тонкими обветренными губами. — Помните оберштурмфюрера, который погиб в перестрелке в Надине, случившейся после того, как мы ушли? — смягчается Дитер в попытке скрыть эмоции. — Он показывал Вам свои шрамы?       Хикокс на мгновение застывает, смотрит помутневшими, как у дохлой рыбешки, глазами. Хельстром, кажется, искренне удивляется, когда лейтенант отвечает, вместо того, чтобы задать очередной вопрос. — Не показывал. Я видел, правда, мельком, когда он переодевался. Это… Это ужасно. Наверняка он был рядовым. За годы службы я ни разу не слышал, чтобы пороли офицеров.       Арчи пожал плечами. Он продолжал глядеть на гестаповца снизу вверх с чувством горечи и меланхолии, но без страха. Ещё никогда не приходилось ему на собственной шкуре испытывать зверства нацистов, и даже мысль о том, что он, так или иначе знаменитый кинокритик и талантливый солдат, может серьёзно пострадать во время допроса, казалась, если уж не смешной, то, по крайней мере, маловероятной.       Дитер Хельстром, почти полковник в свои неполные тридцать, столько раз поступавшийся собственными чувствами, разрушивший всё, что было дорого сердцу, чтобы слушать, как этот молодой и чертовски обаятельный лейтенант с непоколебимой уверенностью говорит, что отчаянные времена требуют отчаянных мер? — Я избил его, — вырывается у майора, и пальцы невольно сжимаются в кулаки. — Он был моим лучшим другом и единственной любовью, а потом предал. Я пытал его несколько часов, пока он не стал терять сознание после каждого моего удара. Я бы ни за что не остановился, но Фюрер пожелал, чтобы его казнили в Берлине. Так что придержи свой британский язык, Арчи Хикокс, и, ради собственного блага, не смей говорить того, что может мне не понравиться.       Лейтенант долго молчит, вглядывается в болезненно белое искаженное злобой лицо. — Должно быть трудно найти общий язык с таким непредсказуемым человеком, как Хьюго Стиглиц. — осторожно заключает он, хмурясь, как будто пытается растолковать начинающему актеру все его промахи на площадке.        Конечно же, Арчи выговаривает с жутким акцентом, неправильно — две ошибки в имени, которое запрещено упоминать в присутствии Хельстрома, — и прежде, чем закончить мысль, на него обрушивается град ударов плетью.        Первый удар заставляет его упасть на колени, следующий — вздрогнуть всем телом. Пальцы ног конвульсивно поджимаются, руки хватаются за ножки стула, ища опору. Он старается не кричать и только тихонько подвывает в кулак, когда Дитер задирает на нем рубашку, и на кожу со свистом опускается плететь. Звук немного успокаивает; майор снова сплевывает, а затем тянет Хикокса за волосы, заглядывая в его яркие голубые глаза, в которых больше нет места скуке. — Я бил его несколько часов, — многозначительно повторяет Хельстром, — Вот этим кнутом. Ни у кого из вас, островных крыс, не было бы ни единого шанса тягаться с Хьюго Стиглицем.       Арчи не отвечает. Тело чуть дергается от боли, а выражение лица для его мучителя бесценно — удивление, испуг и смирение в одном флаконе. Хитрая, почти маниакальная, улыбка озаряет лицо гестаповца. Он протягивает руку и легко похлопывает англичанина по гладко выбритой щеке. — Знаешь, Арчи, — ласково произносит Хельстром, — Ты напоминаешь моего коллегу. Он тоже благородных кровей, обаятелен и до ужаса самоуверен и боится боли. Может быть, ты догадываешься о ком речь?       Лейтенант качает головой; Дитеру кажется, что, если тот хотя бы попытается открыть рот, то непременно разрыдается. Через голову он стягивает с пленного рубашку и грубо вытирает ему лицо. — Не надевай, — угрюмо приказывает Дитер, возвращая скомканную рубашку, — Если не хочешь, чтобы она пропиталась кровью. Конечно, я говорил о полковнике Ланде. Мы с ним не в лучших отношениях, но это ни сколько не умаляет его заслуг. Должно быть, он прямо сейчас допрашивает Бриджит фон Хамерсмарк.       Едва услышав имя актрисы, англичанин вскидывает голову, и в лице на мгновение застывает смертельный ужас, который Хельстром чувствует так же остро, как охотничья собака чувствует страх загнанной в угол добычи. Это последний штрих в психологическом портрете Арчи Хикокса. Майор видит его насквозь. — Но не стоит беспокоиться, лейтенант, — лениво тянет он, легко переходя на издевательское «вы», — Все более чем очевидно. Никто не станет осуждать Вас за желание этим же кнутом отыметь фройляйн фон Хамерсмарк в её хорошенькую попку. И никак иначе, поскольку все остальное понадобится ей, чтобы ублажать покровителей и получать главные роли, раз таланта оказалось недостаточно. Если бы меня привлекали шлюхи, я бы влюбился в неё. Ланда, наверняка, приказал ей раздеться, — Вам не приходило в голову, что я мог бы сделать с Вами то же самое? — И теперь она стоит перед ним на коленях, со связанными за спиной руками…       Дитер понижает голос и наклоняется, шепча пленному прямо в лицо, упиваясь беспомощной яростью. — Она умоляет: « — О, Ганс, позволь мне все объяснить. Прошу тебя!». Даже оказавшись в таком незавидном положении, она хочет секса. Свести колени — не в её стиле. А Ланда курит трубку и только, потому что — сюрприз — женщины его не привлекают. Наконец-то, некому приласкать красотку Бриджит даже перед тем, как её повесят!       Он заходится смехом, запрокидывает голову, приглашая Хикокса присоединиться к веселью. — Я требую, чтобы Вы не говорили о даме в таком тоне! — сквозь зубы шипит Арчи, чем только больше радует гестаповца. — О лжецах и предателях я буду говорить так, как считаю нужным, Арчи, и в этом ты мне ничуть не помешаешь. Вы оба вряд ли осознаете, что вам грозит. Разумеется, вас приговорят к смерти, если суд вообще состоится, и если найдутся люди, которые захотят вести процесс.       Когда лейтенант слышит эти слова, на его лице не отражается ни одной эмоции, только внимательные глаза блестят, отделяя его от ужаса осознания. — Как Вы могли заметить, я неплохо разбираюсь в языках. Так вот, у Вас просто отвратительный акцент. Не хочу опозориться, заговорив с Вами в зале суда. — Никогда прежде мне не говорили, что у меня есть акцент, — шепчет англичанин, за что получает плетью по голым плечам, и на глаза наворачиваются слезы. — Любого произнесенного слова будет достаточно, чтобы я отхлестал Вас до смерти.       Хельстром замолкает и подходит к столу, чтобы выкурить ещё одну сигарету. Арчи сидит неподвижно. Глаза закрыты, красивые длинные пальцы, ставшие синюшными от напряжения, покоятся на коленях. Дитер снимает пиджак и аккуратно вешает его на спинку стула. Он неторопливо закатывает рукава, стряхивает с запястья вечно спадающие часы. — Пожалуйста, сэр, расскажите мне, как избавиться от акцента.       Майор оборачивается на голос. Умоляющий взгляд пленного, глаза, блестящие от скопившихся в уголках слёз, и покорность во всем теле — Дитер ловит себя на мысли, что открывшееся перед ним зрелище не просто приятно глазу, оно действовало на него иначе — чувствено, возбуждающе. — Думаешь, я буду тратить на тебя время? — нетерпеливо спрашивает Хельстром, мягкими, по-кошачьи крадущимися, шагами приближаясь к своей жертве. — Я смиренно прошу Вас взять надо мной шефство. — коротко шепчет Хикокс, и вновь его показательная вежливость кажется искренней.       Дитер проводит пальцами по его мягким волосам. — Как скажешь. — с хищной улыбкой, — А теперь слушай внимательно, иначе снова придется сделать тебе больно.       Получается далеко не с первого раза: каждая попытка стоит Арчи боли и выплеснутого на него гнева, но только на первых порах. Когда на спине не остается живого места, Арчи, в конце концов, кое-как подстраивается под чужой, правильный, выговор, и произношение становится терпимым, когда кровь теплыми ручейками стекает под поясной ремень. Дитер рассказывает о немецком кинематографе, исправляя редкие ошибки собеседника плетью; забавно видеть, как он старается избежать имени Бриджит фон Хамерсмарк. Любопытство майора растет так же быстро, как слабеет голос лейтенанта, а приобретенный акцент звучит все более и более трогательно. Последние пару дней Хельстром почти не спал, но измученное смертельно бледное лицо напротив и пляшущие в голубых глазах огоньки безумия странным образом успокаивают гестаповца. Он и сам опустился на колени, облокотившись на стул и внимательно следя за пленным, — от чего же не посмотреть на чужие мучения, и вовсе не важно страдает ли лейтенант или он сам. В эти моменты майор не до конца уверен чье это искаженное пытками лицо перед ним, чей точеный нос и скулы; ему кажется, что лет через десять Арчи будет все так же красив, то есть был бы.       Когда их губы встречаются, это кажется чем-то естественным, неизбежным, как и то, что холодные пальцы Дитера жадно гладят исполосованную спину, ловко вычерчивают от раны к ране кровавые линии. Коленями Хикокс сжимает под собой узкую талию, а пальцы хватаются за острые плечи, больно надавливая на ключицы. Одним лишь чудом Хельстрому удается сохранить ясность ума. На этот раз он укладывает Арчи так, чтобы запечатлеть в памяти ещё свежие рубцы. Рубашка липнет к открытым ранам, к собственной груди, но майору наплевать. Арчи выгибается под ним, бессвязно шепчет, прихватив зубами кожу на костяшке указательного пальца. Бетонный пол неприятно царапает руки. Дитер не может разобрать слов, но готов поклясться, что сказано было по-немецки.       Когда все заканчивается Хельстром надевает мятую рубашку Арчи, привычным движением накидывает на плечи пиджак с красной повязкой на левом плече; его собственная, перепачканная кровью, кое-как свёрнута и спрятана в кожаный портфель вместе с документами. — Уже утро, — буднично говорит он, — Доброе утро, Арчи!       Пряжка часов приятно холодит ушибленное запястье. Англичанин не отвечает, доказывая, что даже вежливость, какой бы она не была, можно разрушить с помощью насилия.

***

      Судебный процесс вызвал жаркие споры, кажется, вся Европа взбудоражена. Арчи Хикокс выступает с блестяще заученным признанием вины, а его изысканный венский акцент звучит настолько естественно, что майор Хельстром не может сдержать довольной улыбки. Бриджит фон Хамерсмарк от комментариев воздерживается. Она кусает губы, из смазанной помады они кажутся более припухшими.       Им выносят смертный приговор — Бриджит горько плачет, утыкаясь лбом в плечо лейтенанта. Репортеры старательно скрипят авторучками. Им не терпится запечатлеть самую трагическую историю любви со времен Антония и Клеопатры.       На выходе из зала суда полковник Ланда догоняет майора и настойчиво тянет поближе за ремень портупеи. — Зачем ты это сделал, Дитер? — весело интересуется полковник, заглядывая прямо в глаза. — Возможно, мне просто нравится австрийское произношение, — отвечает Хельстром с тем же легкомыслием в голосе, на удивление, улыбка получается весьма дружелюбной.       Оба они смеются, пока в глазах сверкает ненависть и пронизывающий холод.