Морок сгущается

Болото умирало. От него пахло истлевшими травами и мёртвой кровью — запёкшейся, уже не текущей в тёплом теле. Тоска заполонила тело охотника, исполосовала наживую, заставила сжаться под пологом туч. Трава желтела и мялась под охотничьими сапогами, под ветвями векового дуба догнивало тело оленя, от которого оставались лишь чернеющее мясо туловища и наголо выеденный скелет — другой живности Акку увидеть не пришлось. Поспрятались, кто куда, или не выжили в голодную пору, или поубивали их забавы ради. Окутывал страх, как туман, и он усиливался при каждом заунывном дуновении ветра. Чужое здесь, не свое, неестественное, как рваные полосы на небе, будто кровоточащие от заката. Но кровоточило не оно — у людей в тёмных мантиях руки были в крови не по локоть, а до темя. Невдалеке послышался хруст веток. Крупное животное или, что часто бывало хуже, человек. Акк испустил весь воздух, что заболело в груди, и резко развернулся, чтобы встретиться с опасностью лицом к лицу. На деревне его считали смелым, бесстрашным; Акк же считал не испытывающего страха безумцем. Он боялся, как и боялось любое живое существо — но за тем исключением, что перешагивал через страх и ломал себя раз за разом. Наконечник стрелы, шумно рассёкшей воздух, упёрся в чужую кожу, едва её не поранив. К челу́ — что приложи немного силы, и голову собирай по кусочку. Акк, вздрогнув, поспешил убрать лук; пришедший же только улыбнулся, подняв руки, будто сдаваясь. — Это ты, слава богам, — в руках охотника появилось место для человека. Поднятые руки Айяна опустились на шею Акка, смыкаясь. От объятия повеяло теплом, и они оба вздрогнули от того, как замёрзли. — Я, охотник, я. Думал, подобраться незаметно, а ты всё чуешь. И до чего же странной была молва по деревне, что охотник и оружейник друг друга невзлюбили. Деля обед на двоих, охотник хмурился, поднимая взгляд на незатыкающегося чужака, улыбающегося каждому, кто понимал его мудрёные шутки. Оружейник же не упускал возможности заливисто рассмеяться над сведёнными бровями и постоянным взглядом сокола, не случилось ли чего. Кто поумнее понимал, что хмурится Акк вовсе не от неудовольствия совместным бытиём — уж больно любил чужак лезть в то, во что лезть не следовало, и за его жизнь было боязно даже самому неприветливому деревенскому. Кто поумнее видел, как Айян осматривает чужие стрелы и предаёт огню те, что смазаны хитровыдуманным ядом: подействует не сразу, на охоте, а там спишут на бушующего зверя. Ловушка от тех, кто недолюбливал мудрость и силу молодых рук. Кто же был не лишён любопытства, видел всё своими глазами. Небольшие оконца бани, по которым по каплям стекала испарившаяся вода, открывали вид на сокровенное — как розовела кожа от влажного жара, как прикасались тела друг к другу. Их губы почти не встречались; Акк, дико́й и грубоватый, не умел этого и покрывался краской, а Айян не заставлял. Он забирал своё объятиями и прикосновениями к шее, от которых охотник вздрагивал, но не отстранялся. Раскрытый, расхристанный Айян ждал его, иногда пахнущий маслами знахарки, расплачивающейся так за его труды. Акк ложился сверху, медля, его бёдра двигались отрывисто и осторожно, а губы, может, и не очень умело, поедали чужое тело с особым усердием — оно было красивым и сладким, как земляника с полей. Голова Айяна откидывалась на деревянную скамью, а руки утопали в чёрных волосах его любимого. Чёрных словно порча — как говорила мама Акка. Может, вначале, так оно и было. Что-то похожее на невзлюбленность друг в друга. Едва только покрылась земля снегом, в деревне показалась повозка с худощавой лошадью, которая, по виду, грезила околеть ко вторнику. Странником оказался он — Айян, приехавший в гости то ли к тётке, то ли к кровной сестре, жившей в другом поселении. Он просил лишь переночевать и простого ужина. Существовала ли та женщина, к которой он направлялся, никто вдаваться не стал — несмотря на культ, которым пугали не только детей, но и взрослых, деревня была гостеприимной и радостной до кого-то нового, кто мог бы разнообразить кровь или помочь с чем по хозяйству. Одна ночь перетекла в новый закат, а день в недели, что стал Айян своим. Одним — бобылём, как звал его седеющий староста — жил только Акк, у него и постелили путнику. Акк воспринял это со спокойным уважением к главному в их деревне, но ему это было не по душе. Он присматривался к чужаку, кем он был и чем занимался, но тот оставался хитрой загадкой и раскрываться не спешил. Был внимательным, говорил о себе немного, слушал всё и даже подслушивал, что-то постоянно расспрашивал и вынюхивал. Акку это не нравилось, но что-либо делать он не спешил — несмотря на своё дурное любопытство, оружейник и кузнец был нужен всегда. Он никому не говорил чего-то плохого, улыбался, помогал и был, пусть и язвительно, но вежливым с первым охотником, огрызающимся и грубоватым. Первым — потому что Акк был лучшим, спокойным и понимающим, на него мог рассчитывать кто угодно. Он едва достиг возраста, когда всяк деревенский женится, непогодой размыло дороги, и его родители не вернулись к ужину из города, встретив свой час в холодных водах местной речушки. Акк видел их тела, хоронил в одиночку, если не считать навязанной помощи от деревенских — после этого от застенчивого улыбающего о́трока осталась лишь оболочка, похожая на прежнего Акка. Он погряз в собственной душе, стал немногословным и тихим, в одиночестве оттачивал своё мастерство и принял на свои юные плечи большую часть охоты. Охота занимала едва ли не весь стол местного жителя. Происходящее между ними стало теплее, чем больше знаков внимания они уделяли друг другу. Вначале незаметных — к всё более значимым. Оставить Айяну ужин, укутав горшочек с рагу в полотенце, чтобы не остыло к его приходу из соседней деревни. Укрыть Акка, уснувшего в мастерской над недоделанной тетивой, чтобы не замёрз в продуваемых ветрами стенах. Прикрыть за спиной чужака, когда хмельной деревенский набивался в драку. Выходить заболевшего охотника, пока в мутные окна бьёт ледяной дождь. В тот день и стало всё не так, как всегда. Акк бредил. Его тело, разгорячённое, взмокшее, стаскивало с себя пуховое одеяло, тут же укутываясь в него вновь, когда жар отступал. Сквозь пелену мрачного-серого сна он слышал свой слабый голос, говорящий что-то неразборчивое, чувствовал, как извивается в судорогах грудь, чувствовал прикосновения чьих-то таких же раскалённых рук, будто само солнце. Акк изредка думал, что это всё от сырого болотного воздуха и зачастивших дождей — может быть, подхватил какую-то гниль, и она врастала в лёгкие и не оставляла ему шанса проснуться. Оставила. Акк открыл глаза, ощутив сильную головную боль, как после домашнего вина. На его теле были тонкие льняные штаны, развязанные настолько, чтобы обтереть разгорячённую кожу, но не настолько, чтобы чуять себя осквернённым. Айян был задумчив; его взгляд, прикованный к телу охотника, был внимательнен и тёпел. С интересом смотрел — и на рвано вздымающуюся грудь, и на руки, переходящие в острые торчащие ключицы, а выше — ёрзающий от глотания кадык. — Язвами я где-то покрыт? Чего там смотришь? — Любуюсь, — не мешкая, ответил Айян. Повторил вновь то же самое: опустить тряпку в воду, пахнущую горькими травами, отжать, протереть до лёгкой розовизны кожи. — Нечем там любоваться. Не девица на гулянии я. Чужак рассмеялся. — Разве девицами только любоваться можно? Не замечал, чтобы ты был пристрастен к этому. Или отпираться начнёшь? — Мне нечем это крыть, — хмуро отозвался охотник, вновь откинувшись на пропитанное теплом сено, укрывавшее деревянную лавку. Одиночество в деревне в почёте не было. Акку оно не претило — он не стремился с кем-то сближаться, потому что не чувствовал к чему-либо живому такой же любви, какая была между усопшими родителями, а радоваться синице в руках он был непривыкшим. Поначалу Акк не замечал этих попыток сосватать ему хоть кого-то: то одну девушку поселят с ним жить, потому что в родительском доме места немного, то другую. Потом просто не сопротивлялся — они оставались ненадолго, и вскоре в пристанище охотника вновь наступала тишина. Он не делал ничего плохого, был аккуратен и как мог — нежным, но всё это походило на заботу старшего брата, которому не всё равно, голодна ли сестра и не пойдёт ли одна в ночи до дома. Плотского интереса у него не было, как и желания взять кого-то из них в жёны, и староста, кажется, смирился с этим. Как минимум, с появлением взбалмошного чужестранца в доме Акка никого другого больше не было. Может, так и должно было быть. Может, это ему — Айяну — и стоило здесь появиться и забрать всё первое, что мог подарить Акк с загоревшимся от чувств сердцем. Касание губ — неловкое, неосторожное, — когда догорал костёр и выли голодные волки, а ладони Акка теребили, сжимая, края чужой одежды. Тело, нагое, уязвлённое, когда едва больно и не знаешь, куда себя деть в порыве сильного удовольствия. Любовь ещё, своё сердце, что кровоточит, когда Айян петляет меж ловушек, расставленных людьми, жадными до крови. Айян отстранился первым. Его ладони, прежде чем покинуть чужую кожу, остановились на груди, впившись туда, где билось сердце. Или считая, или успокаивая. — Как охота? — Пустошь. Чужаки выжгли всё кровью, а на ней ничего не растёт. Живность любит любовь, спокойствие, — Акк вновь осмотрелся. Тишина и пустота. — Если болото умрёт, за ним последует мой дом. В отражении глаз Айяна — боль и разочарование. Он ничего не отвечает и не рассказывает о своём долгом пути. Они идут в поселение рядом, бок о бок, Акк немного впереди, осматриваясь и держа оружие при себе. — Обожди, красивый, — Айян преграждает путь своей рукой. Акк хмурится, останавливаясь посреди тропинки, усыпанной прошлогодними гниющими листьями. Охотник не задаёт вопросов, его пугает его же собственное слепое доверие к оружейнику, и это доверие становится сильнее, теплится внутри, стоит Айяну поднять с земли камень и кинуть его в жерло спрятанного пред ногами Акка капкана. На медведя или ещё кого крупного, опасного. Тот звенит громко и резко, сжимая пасти. Акк был бы не жилец, попади туда — зараза какая, и после неё — смертельная горячка. — Возьми меня за руку, охотник. Всё чувствуешь, но не ловушки. Но тебя благословили боги, что у тебя есть я. — За руку тебя брать? Ещё чего, как дитя поведёшь, — Акк не дался прикоснуться к своей ладони. Не сколько от упрямости, сколько от смущения. — Что подумают, боишься? Уже делил со мной ложе, задумываться об этом не самое время. Идём, так сбережём друг друга. Сдался; ладонь Айяна сжимала крепко, будто Акк мог передумать. Найти в себе силы на разговор у Акка вышло только вечером — когда местные уже разошлись на ночь, оставив пламя медленно угасать. В тишине умирающей в вековых лесах деревни скрежет огня звучал как пробирающееся сквозь ветки животное, голодное и охотящееся. — Надолго пропал, — произнёс он, неосторожным движением отодвинув угли, едва-едва не достававшие до полов одежды Айяна. — Пара дней заняла только дорога до монастыря. Змей много после таких вёсен, — плечи Айяна округлились, он сгорбился от усталости, упёрся лбом о плечо Акка. Акк почувствовал привкус нехороших новостей на кончике языка. Они напоминали полынь. — Монахи архивы ведут, приезжий, местный — без разницы. Нечисто что-то, им есть, что скрывать, палки мне в колёса ставили, когда пытался приблизиться к архиву. Но я нашёл дядюшку. — Живого? — Пропавшего без весточки. И это уже было дурной вестью. Леса, может быть, но там негде потеряться, на холм взберёшься — и всю территорию видно. Пару золотых смотрителю, и его ищейки за монастырским кладбищем нашли останки. Череп проломлен. Они истерзали его тело, как над собаками измываются на скотобойнях. Бледное, ни капли крови. Они — кто в культе. Кто держит в страхе всех, кто моложе преклонного возраста. У них не было вкуса, была лишь цель и жажда крови — напоить своего бога. Они появились, когда Акк переступил грань отрочества, и с тех пор их аппетиты росли, как и число пропавших. Об их судьбе никто даже не надеялся: чувствовали смерть за километр. Кто они — неясно, как защититься — тоже. Зло было настолько всеобъемлющим, что опускались руки. — Спокойно мне рассказываешь то, за что может убить всяк причастный к культу. Не думаешь, что это могу быть я? — Можешь, — на выдохе произнёс Айян, не придав этим словам даже толики сомнения или страха. — Но это не ты. — Не я, — Акк вновь прикоснулся к углям. От них ударило жаром и снопом искр. — Мне жаль, чужак. Пусть боги будут милостивы к нему. Айян лишь кивнул. Его звали как-то кратко на деревне. Акк не делал этого не со зла — имя было слишком красивым, чтобы обрубать на корню. — Нашёл, что искал. Уедешь? — голос Акка дрогнул помимо его воли, раскрывая ту изнанку, которую показывать не желаешь даже близкому. — Не могу оставить здесь своё сердце. Или у вас всё говорят про душу? Ду́ши, души, души... Не желаю про душу. Сердце моё, уходи со мной. Тебя здесь ничего не держит. «Душа моя» — жене, нянькающей младенца, или мужу, вернувшемуся с полей, пахнущему солнцем и мёдом из ржи. Тому, кто связан с тобой кровью и плотью, ветрами, предвещающими беду, и болезнями, кому даёшь клятвы перед смиренными монахами. У Акка изнутри сладко и больно одновременно. Не любил чужестранец говорить о душе — он изучал научные мысли в своих академиях. Без сердца жить не можешь, и не захочется даже — а без души живут годами, бесцельно и бесчеловечно, будто эта душа ничего не стоит. — Кем я уйду? Мальчиком для потехи? Вслед о себе слышать чёрт знает что, — Акк нахмурился. Его лоб прочертила рытвина. — Моим уйдёшь, со мной. Требуй, если я ещё что-то должен сделать для тебя. Потешаться над тобой я не намерен, — спокойно ответил Айян. В его голосе сквозил тот металл, та жёсткость, с которой тот частенько имел дело. — Не надо ничего. Сам пойду. А то выходит, будто пытаешься меня купить, как собаку на рынке, — он немного помолчал, взглядываясь в мерцания бесконечно далёких звёзд. — В деревне не чувствуешь себя своим? К чему нам покидать наш дом? — Нет, ко мне очень добры, кров дали, позволили остаться. Но первый охотник не думает же, что после пощёчины я подставлю другую щёку? Кроме богов никто не в праве забирать тех, кого я люблю. Я найду каждого, что приложил руку к страданиям моего дядюшки и отвечу тем же. Мы ещё вернёмся, сердце моё. Его голос затух, прежде чем вновь набрать силу: — Я ничего не забываю. Мести быть.