То, что не простит

Изуку уже и забыл, что это такое. Он не испытывал это чувство настолько давно, что забыл, каким оно бывает. Он думал, что эта часть его сущности умерла давным-давно и больше не вернется. Это случилось после того, как класс 1А вернул его обратно в академию. Деку не знал, что именно повлияло на возобновление этого процесса организма, возможно то, что он почувствовал себя дома. Впервые с того момента, как он поступил в Юэй, он впервые по-настоящему понял, что это его дом. Впервые с его поступления весь класс встал на его сторону, они пришли за ним, чтобы вытащить его из пучины той тьмы, в которую он сам себя загнал. Они спасли его от саморазрушения, которое ему грозило. Они стали теми, кто спас его. И Каччан… он… его слова там, тепло его рук, когда он поймал Деку, обессиленного, с пеленой от слез перед глазами. Юэй проводил очередную тренировку, чтобы подготовиться к наступающим тяжелым временам и войне, которая, определенно, мелькала на горизонте. В тренировочном зале стоял гомон, ругань, споры и взрывы. Изуку упражнялся в мобильности, перепрыгивая с препятствия на препятствие с помощью черного кнута. Он двигался так молниеносно, что многие одноклассники иногда просто замирали посреди своих тренировок, чтобы понаблюдать за ним. За тем, кем он стал. Тем, в кого его превратило одиночество. Он стал сильнее, сам Изуку это понимал. Сильнее, чем когда-либо. И его одноклассники это тоже понимали. Как бы они ни кричали о том, что равны ему по силам, что смогут поддержать его и стать с ним вровень, но в душе многие понимали, что даже для того, чтобы поймать его, им понадобились все их силы. Его, кто был обессилен и едва держался на ногах. Если бы Изуку был в своем обычном состоянии, класс 1А сомневался, что они смогли бы успешно завершить миссию по его спасению. Даже Тодороки и Бакугоу, которые всегда были с ним на равных, понимали, что для них это тоже было бы тяжко. Изуку почувствовал что-то неладное, прыгая с очередного выступа и пытаясь схватиться кнутом, чтобы подпрыгнуть вверх и достать до более высокой точки. Он почувствовал, что тело словно бы перестало его слушаться. Его всего окатил жар, настолько сильный, будто вместо крови в тело залили раскаленную лаву. Дышать стало тяжело, перед глазами все поплыло. Изуку почувствовал, как задрожали конечности, став словно ватными. Он ослабел, и черный кнут не достал до того места, за которое Деку должен был зацепиться. Успев понять только то, что его тело больше его не слушается, а сила словно бы ушла, Изуку полетел вниз с огромной высоты. — Деку! — услышал он выкрик знакомым голосом. Кажется, это был Каччан, но Изуку не взялся бы сказать. У него в ушах шумела кровь. А вокруг вдруг стало столько запахов, что они забивались в нос и глотку и душили. Он не мог сделать даже вздоха. Изуку понимал, что неумолимо приближается к земле, но не мог ничего сделать. Реакция была заторможенной. — Мидория! — снова раздался чей-то окрик совсем рядом, и его поймали крепкие руки, покрытые броней. В нос ударил сильный запах. Что-то теплое, похожее на корицу, и цитрусовое. Апельсин или лимон. Скорее всего апельсин. Апельсин и корица. Приятный запах. Изуку открыл глаза, видя перед собой лицо Киришимы. Взволнованное лицо. Одноклассник осматривал его на предмет повреждений. — Эй, приятель, ты в порядке? — спросил Эйджиро и втянул носом воздух, словно бы что-то почувствовав. Его выражение лица мгновенно изменилось. И Изуку ударило по нервам, когда он увидел это лицо. Он уже видел его однажды. У человека, который просил у него прощения за свои прошлые ошибки. И тогда до Мидории дошло, что это. То, чего он не чувствовал с момента последнего года средней школы, когда… Воспоминания об этом Деку предпочел задвинуть так далеко вглубь себя, как мог, потому что думал, что больше этого не повторится. С того самого момента сущность омеги в нем умерла и больше никогда не появлялась, поэтому все вокруг давно стали считать его бетой. Он перестал чувствовать так остро запахи других, его собственный запах заглох, а омега закрылась в клетке, из которой не высовывалась все это время. До этого самого момента. Момента, который, как думал Изуку, никогда больше не наступит. Он поспешил отстраниться от Киришимы, оглядываясь и понимая, что по его запаху все, кто находился в помещении, все сразу поняли. Его запах накрыл комнату, словно волна. Омеги и альфы потянулись к нему, как мотыльки к свету. И это испугало Изуку. Он не хотел повторения того, что уже было. Не хотел вытаскивать эти воспоминания из того ящика своего внутреннего мира, куда их запрятал. Но взгляд все равно переместился на Кацуки, который спрыгнул со своей тренировочной площадки, стоя всего в паре шагов от него. По тому, как расширились его глаза, когда он втянул носом воздух, Изуку понял, что он тоже вспомнил. Вспомнил то, за что забыл попросить прощения. Кацуки сделал шаг вперед, надеясь податься к нему, но Изуку испуганно отшатнулся, обнимая себя руками. Собрав остатки последних сил в кулак, он рванул из тренировочного зала, надеясь скрыться в комнате раньше, чем его запах спровоцирует и без того едва державших себя в руках альф. Не заметил он только того, что Бакуго бросился вслед за ним, на ходу сбрасывая с себя тяжелые наручи. — Де… Изуку! — прорычал ему вслед Кацуки. — Остановись, черт подери! Но Мидория не думал останавливаться. Ему нужно было оказаться как можно дальше от альфы. От своего альфы. От того, кого судьба преподнесла к нему в пару. Это Изуку понял тогда, в свою первую течку, в середине третьего года средней школы. Когда его ломало от первого в жизни опыта, он не знал, что ему делать, но чувствовал запах своего альфы. Запах костра и свежести ночи. Он вел его тогда, Изуку хотел оказаться в руках своего альфы, а по итогу получил то, что заставило его омегу навсегда запереть себя внутри тела Изуку. Его маленький, испуганный внутренний зверек добровольно закрыл себя в клетке, не показывая носа все эти годы. Изуку бежал из последних сил, потому что жар нещадно расползался по телу, даже кости ныли хуже, чем когда он раз за разом ломал себе руки и ноги. Внутри него будто плавились все внутренние органы. Скорее всего, это была отдача после всех тех течек, которых у него не было. Потому что не могло быть так больно. Казалось, что его сейчас вывернет костями и органами наизнанку. Все тело крутило, словно в агонии. Добежав до своей комнаты, Мидория дрожащими руками едва успел открыть дверь и юркнуть за нее, но закрыть не смог, потому что увесистый ботинок вклинился между нею и дверным проемом. Сверкнули алые глаза Кацуки. — Деку! Какого хрена ты творишь? — прорычал альфа, хватаясь рукой за дверь и пытаясь открыть ее. Они противоборствовали до тех пор, пока Изуку не скрутила очередная волна невыносимого жара, и его руки не задрожали, позволяя Кацуки резко приоткрыть дверь и оказаться в комнате. Дверь закрылась, щелкнул замок, и они остались вдвоем в крохотном помещении комнаты Изуку. Вдвоем, как и в тот раз. — Не подходи, — дрожащим голосом приказал Изуку, отступая на шаг и выставляя вперед руку. Но Кацуки не мог остановиться. Его влек запах его пары, такой сильный, что сносило крышу. Запах яблок и меда. Изуку он подходил больше всего. Манящий, кисловато-сладкий, восхитительный. Кацуки потерялся, медленно приближаясь к жмущемуся в угол омеге. Он хотел вцепиться зубами в загривок, пометить, сделать своим. Завалить на постель и трахать до тех пор, пока Изуку не сорвет голос. Целовать, пока его губы не распухнут. Запечатать его узлом, нависая сверху, уткнувшись носом в загривок, где запах был сильнее всего. Он рычал, наступая на Изуку. Его рык отдавался внутри омеги, которая когда-то хотела быть принятой своим альфой, но была им же унижена и отвергнута. Изуку хорошо помнил тот момент, когда Кацуки прижал его животом к парте и резко вошел, выбивая весь воздух из легких. Как он брал его до тех пор, пока Изуку не ослабел, устав сдерживать крики, рвущиеся наружу. Он не мог кричать, потому что их могли бы услышать. Никто бы все равно не встал на его сторону. Никто бы не помог. Никто никогда этого и не делал, сколько бы Кацуки ни издевался над ним. Он помнил привкус крови во рту, соленый и железистый. Помнил слова, брошенные Кацуки тогда. Что это был просто трах, что он не принимает Изуку, как свою пару. Такая шваль в качестве пары ему не нужна. Тогда альфа отверг свою омегу, и та, крохотная, испуганная, добровольно загнала себя в клетку. С тех пор Изуку перестал как чувствовать запахи, так и источать свой собственный. И течек у него больше не было. Но тогда он был слабым, никчемным парнем, который всегда лишь сносил побои, наивно полагая, что они с Кацуки когда-нибудь будут друзьями. Теперь же Изуку мог постоять за себя. Его руки и ноги оплели зеленые ленты силы Один за всех, и Изуку оттолкнул Каччана. Тот впечатался спиной в стену и тряхнул головой, словно очнувшись от наваждения. — Деку, — хрипло позвал он, смотря своими алыми, как кровь, глазами. Кацуки внезапно всхрипнул, как от боли в легких, и посмотрел на Изуку так, словно воспоминания о том дне тоже всплыли в его голове. — Уходи, Каччан, — попросил Изуку, все еще держа руки перед собой. — Моя омега уже умерла один раз. Ей больше не нужен альфа. Мне больше не нужен альфа. Я сам смогу пережить течку. Ты отверг меня в тот раз, поэтому тебе нет нужды быть моим альфой. Кацуки дернулся так, словно его ударили. Его дыхание было хриплым, как если бы ему пробили легкое. Он с трудом поднялся, хотя такой удар не должен был нанести ему особенного вреда. Поднялся и рухнул на колени. Изуку впервые видел его таким. Впервые видел его на коленях. Кацуки прежде никогда и ни перед кем не склонял головы. Только в тот раз, когда просил прощения. — Изуку, пожалуйста… — взмолился он, и его голос со свистом вырывался из легких. Он хотел протянуть к нему руку, но Изуку снова отошел на шаг, упираясь внутренней стороной коленей в кровать и падая на нее. — Пожалуйста… — Пожалуйста что? — спросил Мидория дрожащим голосом. Жар все больше затапливал его. Он не хотел быть жестоким, никогда таким не был. Он никогда не злился на Каччана за все, что тот делал, даже вымирание своей омеги он принял, как что-то должное. Принял, но не забыл, лишь засунул эти воспоминания далеко, чтобы они не причиняли такой боли. Но сейчас ему впервые захотелось надавить побольнее. Захотелось хоть раз быть жестоким. Он имел на это право. — Что, Каччан? Дать тебе пометить меня? Повязать? Или простить тебя за то, что было в тот раз? Он замолчал, наблюдая, как Кацуки стоит на коленях посреди его комнаты, прижав обе руки к своей груди и сжимая костюм до треска ткани. Его всего трясло. Изуку знал, что он чувствует. Знал, потому что сам испытывал это. Когда твоя пара отвергает тебя. И тебя разрывает на куски, потому что ты понимаешь, что часть твоей души никогда не встанет на место. — Изуку, — снова прохрипел Кацуки, поднимая на него взгляд, и в нем было столько всего. Больше, чем когда Кацуки просил у него прощения. В нем была горечь, боль, как от раскаленного кинжала, пронизывающего сердце, как от сломанных сотни раз костей. Было понимание и вина. Океан вины. И столько же неутихающей боли. Кажется, никто и никогда не доводил Кацуки до такого состояния. — Я никогда не злился на тебя за побои, Каччан, поэтому мне не за что тебя здесь прощать, — продолжил Изуку, собираясь сказать то, из-за чего скребло на душе у него самого. — Но этого я никогда не смогу забыть. И простить тоже. Поэтому уходи, Каччан. — Я не уйду, Изуку, — прохрипел Кацуки, смотря прямо на него. — Я не… — Уходи, Кач… Кацуки. Изуку назвал его по имени. Это стало точкой невозврата. Отрицания. Полного и уничтожающего. Того, которое пробрало Кацуки до глубины закостеневшей души. Он дернулся, будто Изуку снова ударил его. Поднялся на ноги. Развернулся и ушел, закрыв за собой дверь. Ушел, позволив Изуку остаться наедине с собой и своей болью.

***

Кацуки. Кацуки. КацукиКацукиКацукиКацуки. Его чертово имя звучало в голове набатом. Имя, которое он впервые ненавидел так сильно. Кацуки не ушел. Как бы Изуку ни просил его. Он закрыл дверь и опустился на пол перед ней, подпирая спиной. Он не мог уйти. Не после того, как вспомнил. Вспомнил то главное, за что не попросил прощения. И за что никогда его не получит. Кацуки знал, что легче ему не станет, даже если он попросит прощения за все, что было между ним и Изуку за все это время. Потому что одного сраного «Прости» не хватит, чтобы искупить все то дерьмо, что Кацуки годами выливал на него. А теперь он понятия не имел, что нужно сделать, чтобы заслужить. Потому что Деку действительно никогда не злился за все побои, не жаловался и всегда принимал их, а это… Даже он не мог этого простить. И Кацуки понимал. Он помнил тот момент. Помнил слова, которые бросил тогда Изуку. Своему, блять, омеге. Своей паре. Он послал его нахер. ПОСЛАЛ НАХУЙ СОБСТВЕННОГО ОМЕГУ!!! Хуже этого едва ли можно что-то придумать. Он вынудил сущность Изуку закрыться в клетке, где она сидела столько времени. А теперь внезапно показалась. Бакуго благополучно вычеркнул из жизни этот эпизод, как что-то несущественное, как и все, став принимать Деку за обычного бету. Даже запаха его не чувствовал. Ни единого раза. Он забыл, что Деку, мать его, его пара. Уебок хренов. Но почему его сущность вернулась именно сейчас? Потому что Изуку почувствовал безопасность рядом с одноклассниками? Или потому…? Нет, Бакуго не хотел давать себе ебанной надежды, но все равно не мог не думать о том, что, когда он извинился, настолько искренне, насколько позволял его дрянной характер, омега Изуку почувствовала его и потянулась к нему. Возможно, его сущность готова была простить своего альфу. Только сам Изуку не мог. И не хотел. «Мне больше не нужен альфа!» — эти слова гулом раздавались в голове раз за разом. Изуку больше не нужен альфа. Изуку не нужен он. — Дерьмо! — выругался Кацуки, чувствуя, как дрожит. Из-за двери раздавался крышесносный запах Изуку и его приглушенные болезненные стоны. — Дерьмо! Кацуки согнул ноги в коленях и положил на них руки. Уткнулся лбом и задышал ровнее, чтобы не дать своему зверю вырваться. Не дать себе рвануть к Изуку. У него едва ли было на это право. Когда на лестнице послышались торопливые шаги, Кацуки уже знал, кто идет. Почуял запах другого альфы. Такой же сильный, как у него самого. Запах, раздражающий все рецепторы. — Бакуго, — запыхавшийся Тодороки появился в коридоре. Только он один. Остальные за ним не пришли. Это радовало. Лишних зрителей не хотелось. Но глаза Половинчатого светились злостью. Он не мог понять. Не мог догадаться. Кацуки тешил себя этими мыслями, но все равно знал, что этот ублюдок слишком догадливый. — Убирайся, Половинчатый! — прорычал Кацуки. Он не хотел видеть ни одного альфу сейчас в радиусе километра от своей омеги. Его зверь готов был растерзать каждого, кто приблизится. — Даже не подумаю, — в ответ более спокойно сказал Тодороки. — Мидория — омега. Ты знал об этом? — Знал, — прорычал Кацуки. — Тогда почему он ни разу…? Свой вопрос он не закончил, посмотрев в глаза Кацуки, видневшиеся из-под упавших на лицо волос. — Что случилось между вами в прошлом? — спросил он с нажимом. Кацуки не хотел отвечать. Не хотел посвящать в эту тайну кого-то еще. Пусть даже Половинчатый и был их общим другом, сейчас альфа Кацуки был готов разорвать его на куски. — Это тебя не касается, ублюдок! Убирайся! С Деку я сам разберусь! — Я не оставлю Мидорию с тобой, — теперь уже Тодороки оскалился. Потому что он догадался. Не сложно было, наверное, стоило только увидеть тот взгляд Изуку в спортзале, полный боли и отчаяния от нахлынувших воспоминаний. — Половинчатый, по-хорошему тебя прошу, свали нахрен! — Кацуки снова зарычал, а его запах усилился. — Я могу разорвать тебя на куски! — Попытайся, если получится, Бакуго, — процедил Шото, и его левая сторона запылала. Бакуго оскалился, его руки заискрились мелкими взрывами. Запахи двух противоборствующих альф смешались, пытаясь подавить друг друга. Они бы точно начали драку, потому что у обоих кипела кровь, если бы внезапно не открылась дверь, и на пороге своей комнаты не появился Деку в одной длинной майке, едва закрывающей ягодицы, с растрепанными волосами и смазкой, стекающей по сильным ногам. Его вид настолько выбил Бакуго из себя, что тот застыл, пожирая омегу глазами. В школе Мидория был довольно тщедушным, таким, какими были все омеги. Какими они должны были быть. Но сейчас он не был типичным омегой. Его развитая мускулатура, сильные ноги, покрытые шрамами руки. Все это делало его больше равным альфе. И от этого его сущность горячила Кацуки кровь еще сильнее. Потому что Деку был чертовски хорош сейчас. Настолько хорош, что вставший член больно уперся в ширинку боевого костюма. — Прекратите устраивать представления перед моей комнатой и уходите! — прорычал Изуку, явно взбешенный. — Оба! После чего дверь снова закрылась, отрезая альф от потрясающего запаха. Но, когда Деку повернулся спиной, Кацуки успел увидеть, какое количество смазки текло по его бедрам. Боже, блять! Он сдохнет до тех пор, пока течка Деку закончится! Стоило Изуку скрыться, ярость обоих альф поутихла. Кацуки снова опустился на пол возле двери в комнату, а Тодороки устроился напротив, внимательно наблюдая за ним. Они сидели молча, просто сверля друг в друге дырку, потому что сказать им было нечего. Тодороки все понимал, догадывался о том, почему омега Изуку так долго не показывалась, а Кацуки переживал агонию внутри себя, которую заслужил за все те разы, когда был полнейшей мразью. Он только скрежетал зубами, слыша очередной болезненный стон Изуку за дверью. Иногда боль в его голосе была такой явной, что вздрагивал даже Тодороки. Изуку было больно так, как не бывает на самом деле больно омегам. Течка приносила ему невыносимые страдания, и даже присутствие рядом его альфы не помогало их облегчить. Потому что Изуку больше не признавал Кацуки своим альфой. Поэтому и не помогало. Обычно даже присутствие альфы приносило успокоение и помогало получить удовольствие гораздо быстрее. Изуку же, судя по всему, не мог даже кончить нормально. Его сорванное дыхание бередило Кацуки душу. Его стоны горячей волной расходились по телу. Его крики, как у раненной птицы, сменяли жар холодом. Когда послышался очередной стон из-за двери, Кацуки дернулся в направлении ручки, готовый послать нахер свой самоконтроль и ворваться в комнату, воспользоваться тем, что Деку беззащитен. Опомнившись, он вернулся на место, сжимая пальцы до крови. — Тодороки, — позвал он, и тот молча тряхнул головой. — Если еще раз… если еще раз я дернусь, чтобы ворваться к нему, удержи меня любыми возможными способами. Пожалуйста, блять, не дай мне к нему…! Шото удивленно прислушался к болезненной мольбе в последних словах Кацуки и с готовностью кивнул. — Не переживай, я удержу, — пообещал он, хотя ему самому стоило огромных усилий не сорваться. Мидория пах не так, как прочие омеги. Его запах был таким сильным, что тогда все альфы в спортзале невольно потянулись к нему. И только когда он выбежал из помещения, все с облегчением выдохнули, потому что они уже готовы были наброситься на него, как стая гиен. Тодороки и сам был готов. Такого с ним никогда не было. Но истиной парой Мидории был Бакуго, как оказалось, который сейчас сидел перед ним и готов был сожрать себя изнутри. Тодороки догадывался, что между ними произошло, поскольку насилие всегда оставляло за собой тяжелый след. — Когда ты просил прощения, — осторожно начал Шото, и Кацуки поднял голову, буравя его злыми красными глазами, — ты извинялся и за это? Долгое время его вопрос оставался без ответа. Бакуго просто сидел, не шелохнувшись, чутко прислушиваясь к происходящему за дверью, в после тяжело вздохнул. — Нет, — прорычал он. — За все, но не за это. За это он… Кацуки не закончил, но Шото понял и так. За это Изуку не простит. Даже учитывая доброту Мидории, простить такое не самая легкая задача. Они снова замолчали. Молчание не было мучительным, потому что каждый думал о своем. Тодороки следил за малейшими движениями Бакуго, боясь не успеть предотвратить непоправимое. Потому что он знал, что, если не успеет, Кацуки будет убивать себя самого за содеянное. Очередной громкий и протяжный стон стал неожиданностью для них обоих. Громкий и такой зовущий, что даже Тодороки было сложно удержаться на месте. Что уж говорить о Бакуго, который, как одержимый, бросился к ручке двери. Раздался треск льда, протянувшегося от одной стороны коридора до другой, и Бакуго сковало причудой, замораживая на месте. Тот рычал, скалился, пытаясь вырваться к своей омеге. Его руки искрили, готовые взорвать лед к чертям собачьим, но Тодороки наращивал его слой за слоем, не позволяя вырваться. — Бакуго, держись! — попытался вразумить альфу Шото. — Ты сделаешь только хуже! За дверью снова раздался стон, на этот раз такой жалобный и болезненный, что у Шото все заныло внутри от желания прижать страдающего омегу к себе и облегчить его боль. Этот звук отрезвил и Бакуго. Тот, тяжело дыша, зарычал, пытаясь подавить свою сущность, сжимая руки в кулаки, чтобы искры не топили лед. Он больше не метался, как раненный зверь. — Половинчатый, убери лед, — хрипло попросил Бакуго. — Я себя контролирую! Тодороки с подозрением на него посмотрел, но лед убрал, позволяя Бакуго вернуться на место. У того многозначительно топорщилась ширинка, но Шото старался на нее особенно не смотреть. Потому что сам был не лучше. Он уже несколько долгих минут пытался отвлечь себя мыслями о чем угодно, только не о стонущем Мидории. И снова молчание. Молчание, разбавляемое лишь скулежом из-за двери. Это было невыносимо. Невыносимо настолько, что рвало на куски. Но, если это нужно, они будут здесь сидеть. Бакуго — ради Мидории, а Тодороки — ради того, чтобы тот не сделал того, о чем пожалеет. Когда дверь открылась во второй раз, они этого не ждали. Мидория снова появился на пороге, измотанный, все в той же футболке. Его волосы еще больше растрепались, а запах буквально сносил крышу. Их обоих накрыло волной, которой сложно было противиться. Мидория посмотрел на них обоих, ласково улыбаясь Тодороки, из-за чего тот едва не заурчал. — Тодороки-кун, прости, — извинился он, собираясь сказать что-то еще, но Шото и без того понял. Он поднялся на неуверенных ногах, стараясь скрыть позорное возбуждение. — Я понял, — он улыбнулся Изуку в ответ. — Оставлю вас наедине. Мы с ребятами сходим купим чего-нибудь на ужин. Мидория благодарно на него посмотрел. Когда он скрылся на лестнице, тот посмотрел на замершего Кацуки. — Я не могу сам, — признался он. — Ты можешь зайти, Каччан. Но это ничего не будет значить. Я не твой омега. Кацуки, если честно, было откровенно насрать. Он был рад хотя бы тому, что Деку готов был подпустить его к себе. Хотя бы так. Хотя бы для того, чтобы облегчить боль. Этого хватит. С остальным он разберется потом. Подорвавшись на ноги, он поспешил в комнату вслед за Изуку, закрывая на замок дверь. Они снова оказались в одной комнате. В одном пространстве, заполненном запахом Изуку. Каждый уголок этой комнаты пах чертовыми яблоками с медом. А кровать была разворошена, на простыни виднелись мокрые пятна от смазки. Это заставило Кацуки сглотнуть. Деку посмотрел на него слегка осоловевшими глазами, после чего развернулся спиной и стянул мокрую майку, обнажая поджарое, развитое тело, покрытое сетью шрамов, и о некоторых из них Кацуки не знал ничего. Он вообще не так много знал об «этом» Деку. Том, который пережил одиночество и падение во тьму. Том, о котором он никому ничего не рассказал. По сильным ногам стекало столько смазки, что это заставило Кацуки нервно сглотнуть. Альфа орал дурным голосом и рычал, пытаясь взять свое, но Бакуго знал, что засунет в клетку эту мразь, если будет нужно, но на этот раз он не сделает Изуку больно. Мидория развернулся к нему лицом, расставляя руки, словно приглашая. — Ну, если поможешь, буду весьма признателен, — он слегка смущенно пожал плечами. — Я сам не могу. Сколько бы уже ни пытался, не могу. Кацуки принялся снимать свой геройский костюм, но не целиком, оставаясь в плотных подштанниках, по пояс голым. Сквозь ткань было хорошо видно, насколько крепко у него стоит, но он не собирался доходить до конца, только если Деку сам об этом не попросит. Даже если его стояком можно было гвозди заколачивать. Сделав шаг к Изуку, Кацуки убедился, что тот не собирается отступать, и приблизился еще. Потом еще, и оказался совсем рядом, чувствуя жар чужого тела и этот чертов запах. — Доверяешь мне? — спросил Кацуки хрипло. Во рту было сухо, как в пустыне. — Нет, — просто ответил Мидория, и это резануло сильнее, чем все их стычки со злодеями до недавнего времени, которые могли не раз стоить им жизни. — Ладно, похуй, — Кацуки попытался усмехнуться. — Я клянусь, что не сделаю тебе больно. Если скажешь «нет», я остановлюсь. — Хорошо, — Деку кивнул. Ему ничего не оставалось, кроме как положиться еще раз на альфу. Не поверить ему, но положиться, что тот не сделает одной и той же ошибки дважды. Деку сможет выдержать физическую боль, ее он уже научился терпеть, но боль от предательства навсегда убьет в нем омегу. И сам Кацуки это тоже понимал. И он готов был скулить, как побитая псина, только бы заслужить доверие омеги. Подведя обнаженного Деку к постели, Кацуки опрокинул его на спину и навис сверху, долгое время просто смотря в зеленые глаза. Видеть в этих глазах свое отражение было чертовски приятно. Кацуки никогда не задумывался об этом, когда все внимание Деку и так было сосредоточено на нем. Но стоило Деку только скрыться из виду, уйти, оставив это паршивое письмо, как Кацуки понял, что перестал быть центром внимания человека, по которому всегда сходил с ума. Просто чертова гордость и паскудский характер не позволяли ему никогда этого признать. — Блять, — выругался Кацуки, понимая, то хочет поцеловать этот чертов приоткрытый рот, но не может. Без разрешения не может. — Изуку, я… Деку, словно поняв его, сильнее приоткрыл рот, и это стало спусковым крючком для Кацуки. Он впился губами в этот рот, вырывая из глотки омеги такой потрясающий гортанный стон, что он волной прокатился по телу самого Кацуки, отзываясь в паху. Бакуго терзал его рот, сплетаясь языком с языком Изуку, чуть прикусывая и оттягивая эти блядские потрясающие губы, понимая, что хочет сожрать его целиком, но не станет. Не станет, черт возьми. Изуку задыхался под ним, извиваясь и потираясь пахом о пах, доводя Бакуго едва ли не до безумия. Тому требовался весь свой самоконтроль, которого у него никогда и не было особенно, чтобы не трахнуть Деку. Вместо этого он со смачным чмоком оторвался от желанных губ, прослеживая цепочку поцелуев по белому, беззащитному горлу, вбирая кожу языком, чуть прикусывая и посасывая, оставляя россыпь заметных пятен. Пусть Изуку не принадлежит ему, но эти метки хотя бы будут подтверждением того, что все это ему не приснилось. Что он был здесь, в этой чертовой комнате. Что он держал Деку в руках. — Кричи, Деку, — задыхаясь, попросил Кацуки, отрываясь от его горла. — Кричи! Проси! Делай все, что хочешь! Изуку расфокусировано на него посмотрел, и этот зеленый цвет обжег Кацуки хуже огня. Лава прошлась по телу, стекая к паху. Когда же Кацуки, продолжая смотреть ему в глаза, накрыл губами сосок, Деку выгнулся дугой, приоткрывая рот в протяжном стоне. Не болезненном, а полном чистого удовольствия. И именно это и нужно было Бакуго. Понимать, что этот задрот чувствует только удовольствие, находясь в его руках. Это было лучшей наградой. Бакуго продолжал играть с его соском, выводя языком полукруги, втягивая его в рот, чуть прикусывая зубами и чувствуя дрожь податливого, сильного тела под руками. Изуку трясло так сильно, словно в лихорадке. Он метался, цепляя пальцами простыни, его мускулы выделялись под кожей. — Чеееерт! — протянул Изуку, и его хриплый голос был музыкой для ушей Кацуки. Тот усмехнулся, впитывая удовольствие омеги и продолжая терзать его сосок, пальцами захватывая второй. Он катал его между шершавыми подушечками, оттягивал и вдавливая в кожу, потирал большим пальцем, одновременно зубами прикусывая второй, отпуская и широко зализывая языком. Это все выбивало из Деку такие звуки, что Кацуки готов был кончить только от них. И от того, как Деку, словно забыв, где он, жарко звал Бакуго и зарывался пальцами в его торчащие волосы, прижимая ближе к себе, поощряя к действиям, вскидывал бедра, потираясь пахом о пах. И его запах все сильнее забивался в ноздри Кацуки. Собственный запах альфы смешивался с запахом омеги, и это было просто непередаваемое ощущение. — Каччан! — позвал Изуку, и Бакуго едва позорно не кончил, понимая, что это чертово прозвище из уст Изуку сейчас самое лучшее, что он когда-либо слышал в своей жизни. — Каччан, пожалуйста! О, блять, еще и пожалуйста! Бакуго точно сдохнет здесь, в этой кровати. Он даже гортанно зарычал от бессилия, утыкаясь носом Деку в сгиб шеи, потираясь о разгоряченную кожу. — Твою мать, Деку, ты меня с ума сведешь! — выругался Кацуки, опускаясь поцелуями ниже, исследуя судорожно вздымающуюся грудную клетку, ведя следом за поцелуями грубыми руками, разгоряченными от готовых заискриться взрывов. Альфа опустился к истекающему аккуратному члену. Никогда бы в жизни Кацуки не подумал, что ему хотя бы раз так захочется кому-то отсосать. Если бы ему до этого кто-то об этом сказал, Кацуки был снес ему бошку взрывом. Но сейчас, глядя на задыхающегося Деку, на его стоящий член, Кацуки ни на секунду не задумался, заглатывая до самого основания. Расслабляя глотку, пуская так глубоко, как мог. Деку буквально захлебнулся криком и забился в конвульсиях, но не кончил, и Кацуки с удивлением понял, что тот поймал сухой оргазм. От этого осознания по нервам резануло так, что альфа застонал сам, посылая вибрации по члену омеги. Того снова скрутило, он вцепился пальцами в простыни, чтобы не вцепиться ими в волосы Кацуки. Тот, словно поняв это, взял одну руку Изуку и положил себе на голову. Деку удивленно на него посмотрел, чуть приподнимаясь, но, поймав разгоряченный взгляд алых глаз, все понял и несильно сжал светлые волосы. Кацуки удовлетворенно заурчал, принимаясь двигать головой, насаживаясь горлом до самого основания, упираясь носом в короткие паховые волоски, и выпуская член почти полностью, оставляя во рту только чувствительную головку, играя с ней языком, лаская уретру. После чего снова принимал до основания с характерным хлюпающим звуком, из-за чего Деку буквально в голос кричал, не в силах сдерживать эмоции. Продолжая двигать головой, Кацуки поглаживал раскаленными руками напряженные бедра, оставляя на белоснежной коже росписи коротких царапин. Так он тоже хотел пометить. Чтобы ни одна падла не пыталась даже… Стоит ему только подумать о том, что у Деку может быть другой альфа, как Кацуки коробит. Хочется поубивать всех, кто только подойдет, попробует посмотреть. Возможно, только Тодороки Кацуки мог бы доверить Деку, если тот все же не даст Бакуго ни одного шанса. Пусть он и не хотел этого признавать, но Кацуки готов был жертвенно съебаться в закат, если Деку того пожелает. Но сейчас, здесь, он может позволить себе прикасаться к нему. Быть с ним. Дышать им. Делать так, чтобы Деку захлебывался стонами и криками. Чувствуя, что омега близко к первому нормальному оргазму, Кацуки ускорил движения головой. Изуку снова заметался, сильнее сжимая его волосы и принося тянущую боль. Он прогнулся в спине, протяжно выстанывая имя Кацуки, и излился ему в рот. Бакуго даже опешил, но потом все же сглотнул. На вкус оказалось не так дерьмово, как он думал. Только немного вязко. Остальное можно было пережить. Лучше всего было перекошенное от удовольствия лицо Изуку, его тяжело вздымающаяся грудная клетка, подрагивающие ноги и растрепанные волосы, разметавшиеся по постели. Зрелище было чертовски ахуенным. — Ты так блядски выглядишь, Деку, — хрипло заметил Кацуки, стирая большим пальцем стекающую по подбородку белесую дорожку. — Лучшее, что мне довелось видеть. — Тогда… тогда тебе так… так не казалось, — задыхаясь, произнес Изуку, закрывая глаза сгибом локтя. Он не видел, как Кацуки дернулся от этих слов. — Потому что долбоеб, — констатировал тот. Омега усмехнулся, а потом и вовсе засмеялся, и у Кацуки екнуло что-то внутри, потому что он давно не слышал, как этот задрот смеется. И не подумал бы никогда, что этот смех окажется самым желанным, что Кацуки хотел услышать. — Может быть, — заметил Изуку, приподнимая руку и смотря на Кацуки этими обжигающими глазами. Эта зелень топила в себе. Погребала, не давая выбраться. Да альфа и не собирался, если честно, даже пытаться. — Ахуел, задрот? — спросил Бакуго беззлобно, и Изуку снова засмеялся. — Скажешь, как будет снова накатывать. Говорить не пришлось. Бакуго и сам почувствовал, когда Изуку снова начало скручивать, а его дыхание участилось. Паузы между периодами были не настолько большими. Обычно, нужно было чуть больше времени, но из-за того, что у Деку не было течки так долго, сейчас ему приходилось тяжелее. — Повернись на живот, — попросил Кацуки, помогая омеге перевернуться и подкладывая под его бедра подушку. Задница Деку оказалась восхитительно приподнята и оттопырена. Она была просто идеальна. Небольшая, округлая и крепкая. Половинки идеально помещались у Кацуки в ладонях. Это он проверил, когда, проследив руками и губами сильную спину Мидории, положил руки ему на ягодицы, чуть поглаживая и раздвигая их в стороны. Восторженно смотря, как из розоватого отверстия вытекает капля за каплей одуряюще пахнущая смазка. Рот Кацуки наполнился слюной. Он сам себя сегодня поражал. Мало того, что с таким удовольствием и добровольно кому-то отсасывал, так еще и готов был впиться губами в эту восхитительную задницу. Будь он проклят, но ему этого чертовски сильно хотелось. И он не хотел себе в этом отказывать. Удобно устроившись за спиной Изуку, он смял в руках его ягодицы и в очередной раз развел их в стороны, жадно поглощая взглядом судорожно сжимающееся отверстие. После чего наклонился и приник к нему ртом. Не менее жадно. Мидория уткнулся лицом в подушку, чтобы приглушить протяжный и настолько громкий стон, что их могли бы услышать далеко за переделами Юэй. Он качнул бедрами, вскидывая их сильнее и словно бы приглашая. Кацуки утробно зарычал, принимая желания своего омеги. Он сильнее впился ртом, проталкивая язык внутрь Изуку, чувствуя охрененный вкус смазки. Ему кружило голову от этого, кровь внутри совсем уж закипала, грозясь сварить внутренние органы, но ему было похуй, он наслаждался криками и сорванными стонами Деку, вылизывая его, как котенка. Язык проникал глубоко внутрь, Бакуго буквально трахал им разморенного и утопающего в удовольствии Изуку, который перестал чувствовать боль из-за течки и чувствовал только, как внутри него взрываются небольшие фейерверки. Кацуки, ведомый его стонами, продолжал двигать языком, вылизывая изнутри гладкие стенки входа, собирая языком смазку, смакуя ее. Смазка текла по его подбородку, капая и впитываясь в постельное белье, но ему было плевать. Он урчал, как довольный кот, не переставая двигать языком внутри омеги. Он делал это так жадно, что действительно мог бы сожрать Изуку целиком. Протяжные стоны омеги, такие горячие и блядские, набатом отдавались в ушах. — Блять, я готов сожрать тебя целиком, — Кацуки отстранился, облизывая губы, и снова приник, сильнее раздвигая ягодицы Изуку, чтобы было удобнее. Тот не мог выдержать этой жадности, одержимости. Он думал, что все будет иначе. Что Кацуки просто поможет ему подрочить пару раз и уйдет, но тот действительно выглядел так, словно готов был поглотить его целиком. Изуку видел его лицо, стоило ему повернуть голову на бок и чуть подвинуться. Он видел, что глаза Кацуки закрыты, ресницы подрагивают, и он с такой одержимостью прижимается к его заднице, что эта жадность поражала. Его язык двигался глубоко, слишком глубоко, и у Изуку волны жара прокатывались по телу. Он готов был кричать в голос, но лишь стонал в подушку, изредка не выдерживая ограничения кислорода и поднимая голову. Тогда его стон звучал так громко, что было стыдно. Но потом становилось плевать. Кацуки так остервенело трахал языком его задницу, что это лишало рассудка. — Давай, Деку, кончай, — прорычал Кацуки, и Изуку сорвался в бездну из-за одного его голоса. Даже не прикоснувшись к себе, он почувствовал, как подушка, о которую он изредка терся, намокает от спермы. Пытаясь отдышаться, Изуку посмотрел на Бакуго, который облизывал рот от смазки. Она же блестела на его подбородке, и это показалось омеге настолько крышестносным, что он со стоном уткнулся в подушку. Ну почему этот засранец такой идеальный во всем? Даже перепачканный смазкой самого Деку, которую он поддевал пальцами и слизывал, словно лучшее лакомство, он все равно оставался таким идеальным. — Это не честно, — пробурчал себе под нос Изуку. — А? Ты о чем, задрот? — спросил Кацуки недоуменно. — О том, что ты даже сейчас выглядишь таким классным, — нехотя ответил Деку, скрывая пылающее от смущения лицо в подушке. Кацуки, услышав это, самодовольно оскалился. — Нравлюсь с твоей смазкой на лице? — спросил он, и его хриплый голос жаром отозвался внутри Деку. — Черт, да, — Мидория не смог этого скрыть. Потому что Кацуки нравился ему таким, когда был настолько жадным. И эта жадность была направлена на него, Изуку. Омега хотел этого всегда, еще до той первой течки. Но все вышло как вышло. Кацуки оскалился и навис над ним, упираясь одной рукой в матрац, а другой отодвигая волосы с уха Мидории. Его шепот пламенем осел на внутренних органах. — Я могу делать так столько, сколько захочешь. Если ты разрешишь. Изуку застонал. Это было слишком для него. — Да, — судорожно попросил он. — Да, пожалуйста. Оскалившись, Кацуки приподнялся. Когда Изуку накрыло очередной волной, Кацуки повторил все то, что он делал. Потом еще раз, и еще. Он готов был делать так все время. Постоянно, пока Изуку позволял ему. На его подштанниках уже давно растекалось мокрое пятно, потому что пару раз он успел кончить вместе с Изуку, но стояло все равно. Он продолжал выбивать из Изуку стоны и крики. У того уже сорвался голос, иногда он просто беспомощно хрипел, не в силах сделать больше ничего. Он метался по постели и откровенно просил. Просил, требовал, умолял. Звал Кацуки тогда, когда оргазм накрывал его. И чем больше он кончал, тем легче ему становилось. Перерывы между волнами становились все длиннее. Чувствуя, что скоро будет последняя, потому что они провели в комнате почти сутки, Изуку посмотрел на Кацуки, покрытого потом, на его подштанники, в районе паха которых расползалось мокрое пятно. — Не хочешь, наконец, их снять? — спросил омега, касаясь пальцами кожи живота Кацуки в районе резинки подштанников. Тот дернулся, как от удара током. — Ты же знаешь, что будет, если я их сниму, — альфа сглотнул. Взгляд Деку был слишком жадным. Чертовски. — Знаю, — Изуку ухмыльнулся такой знакомой ухмылкой, какую Кацуки часто видел у себя в зеркале, и потянул за резинку, чуть стягивая подштанники. Бакуго застонал. — Блять, Деку! — сквозь зубы выругался он и одним махом сорвал с себя подштанники вместе с нижним бельем. У него стояло. Причем опять достаточно крепко, учитывая те два или три раза, что он уже кончил. Изуку протянул руку и коснулся крупного, увитого венами члена, смазывая пальцем каплю смазки на головке. Бакуго со свистом выдохнул воздух сквозь зубы. Для него это уже было слишком. Он и так держался на последних соплях терпения. Но Изуку сделал все еще хуже, когда прижался ягодицами к его члену, пропуская его ровно между половинок, увлажняя смазкой и подставляясь так специально, чтобы головка члена попала точно по входу. У Кацуки звезды перед глазами вспыхнули. Тяжело дыша, он схватил Изуку за ягодицы, останавливая, потому что становилось слишком опасно. — Я же не сдержусь, задрот! — процедил Бакуго. — Не играй с огнем! — Так и не сдерживайся, — подначил Изуку, и одно это окончательно сорвало Кацуки резьбу. Жестче схватив Изуку за ягодицы, он приставил член ко входу и вошел одним слитным движением, потому что Изуку уже был растянут, и смазки было достаточно. Раздался пошлый хлюпающий звук. Оба одновременно застонали. Изуку от чувства наполненности, которого он ждал, а Бакуго — от чертовой узости мышц. Дав Изуку немного привыкнуть, Кацуки стал двигаться. Он выходил почти полностью и плавно въезжал обратно, впечатываясь бедрами в бедра Мидории. Кацуки пытался быть осторожным, делая глубокие и медленные толчки, пока задыхающийся Изуку не попросил сорванным голосом: «Быстрее». Тогда Кацуки просто сорвался, втрахивая стонущего омегу в постель, уперев руки по обе стороны от его головы и прижимаясь грудью к спине. Деку прогибался, сильнее выпячивая задницу, подставлялся, пытался подстроиться под нарастающий темп. Смазка пошло хлюпала, ручьями стекая по напряженным ногам Деку, но эти звуки только добавляли остроты ощущений. Кацуки не замедлялся ни на мгновение. Все его мышцы были напряжены до предела. Он сжал талию Деку, остервенело натягивая того на себя, пока Деку кричал «Еще» и «Сильнее». Кацуки давал ему еще и сильнее, потому что готов был сделать все, что тот попросит. Он рвано двигал бедрами, то увеличивая темп, то замедляя, но вбиваясь куда сильнее, всякий раз ударяя головкой по простате, из-за чего Деку передергивало, и он судорожно сжимался внутри, подводя их обоих к краю. Чувствуя, что они оба уже близко, Кацуки нагнулся ближе к Деку, желая только одного: вцепиться зубами в загривок и поставить метку. Но, стоило ему оказаться ближе, как Деку закрыл шею руками, не позволяя. Это ударило больно, но Кацуки понимал. Не после всего Деку хотеть повязать себя с кем-то, вроде него. Сделав еще пару сильных толчков, Кацуки вышел из податливого тела, проводя пару раз рукой по члену и с рычанием кончая на спину Деку. Тот, сильно сжав пальцами свой член, кончил следом, со стоном уткнувшись в подушку. Тяжело дыша, они оба завалились на постель. Кацуки надеялся, что Деку даст ему остаться, если случится что-то еще. Но тот, потянувшись, как кот, повернул голову и посмотрел на него. — Спасибо, Каччан, — поблагодарил он. — Ты можешь идти. Довольный оскал, до этого бывший на лице Кацуки, потух. Он почувствовал себя шлюхой, которую поимели и выбросили. Значит, Деку себя тогда чувствовал так же? А он еще большая мразь, чем думал. Потому что это больно. Дьявольски больно. Но Кацуки все равно поднялся, обтерся предложенными Мидорией салфетками и принялся одеваться, повернувшись спиной. — Ты когда-нибудь сможешь простить? — решился все же спросить он, хотя и боялся услышать «нет». Но Деку не ответил. Однако его глаза, когда Кацуки в них посмотрел, выражали то, что дало альфе надежду. Дало ее и то, что на следующий день, извиняясь перед классом за доставленные неудобства, Деку пришел на занятия, ничем не скрывая шею, на которой была видна россыпь засосов. Поэтому Кацуки похуй, сколько времени пройдет, но он вернет себе своего омегу.