Невозможное и невероятное

Георгий Максимилианович Маленков вглядывался в темень за окном автомобиля. В бескрайней казахской степи не было видно ни зги, луна и звёзды были скрыты за чёрными облаками. Его жена, Валерия Алексеевна Голубцова, сидела рядом, совершенно спокойная и глубоко погружённая в свои мысли. Женщина с адамантовой волей, она не позволяла себе даже намёка на грусть и тревогу. Рядом с ней и сам Георгий Максимилианович держался стойко несмотря на то, что он и его семья направлялись в изгнание. Дочь с внуком ехали в другом автомобиле. Где-то там, в далёкой Москве, осталась их прежняя жизнь, жизнь в среде кремлёвской элиты. Впереди же их ждала сплошная неизвестность. Он знал, что народ хотел встретить его на вокзале с плакатами и цветами. Чтобы не допустить этого, сопровождающие сняли их с поезда, усадили в машину, и повезли в новый дом по бездорожью, под покровом темноты и тайны. Георгий Максимилианович закрыл глаза. Трудно было поверить, что кремлёвский олимп сменится небольшим городом Усть-Каменогорском. Он вспомнил всю свою жизнь: кем он был, куда шёл, и… где он сейчас. Дом в Оренбурге. Смерть отца. Гимназия. Гибель братьев. Революция. Валерия, любовь всей его жизни. Рождение дочери. Университет, работа в ЦК. Рождение сыновей. Схватка с кровавым Николаем, на сей раз Ежовым. Берия, война, Сталин. Смерть Сталина, смерть Берии… И вот он здесь: изгнанный и вычеркнутый из жизни партии. Как же так вышло? Он не был ни жесток, ни коварен. Ему лишь хотелось, чтобы советский человек мог позволить себе продукты, качественные вещи. Какая, спрашивается, практическая польза обычному трудовому человеку от развития тяжёлой промышленности? Какое удовольствие будет для врачей, учителей, рабочих, колхозников, если станут производить больше танков и бомбардировщиков? Этот вопрос следовало задать Хрущёву, выступавшему за уклон экономики в тяжёлую промышленность, пока сам Маленков выступал за лёгкую. Но теперь развитый сталинизм подходил к концу, начиналась эпоха упадка, «оттепели», как изящно выражалась пресса. Хотя ей бы больше подошло имя «слякоть». Георгий Маленков хотел, чтобы деревня не задыхалась от налогов, а ценители искусства увидели новые течения и идеи, например, импрессионизм. А может, в этом и был его крах. Тот ресурс, который должен быть потрачен на укрепление своего положения и власти, он направил на простой народ. В политбюро это вызвало по меньшей мере удивление. Нет, последней каплей было не это. Партийцы отвернулись от него, когда он отменил взятки чиновникам. Как их только не называли: конверты, подарки, знаки уважение. Только суть не менялась — это была коррупция, гниль, разрушающая государство изнутри, медленно, но неумолимо. Она была противна коммунистическим идеалам, и Георгий Максимилианович не был бы собой, если бы мирился с этим. И Хрущёв, этот проходимец, воспользовался этим. Оседлав волну недовольства партийцев, он поднялся на самый высокий пост в стране, Маленков же с него спустился. Теперь этот бездарь медленно, но верно разрушал построенное Лениным и Сталиным. Коммунистическое будущее теперь казалось всё менее и менее вероятным. И всё из-за одного интригана… Георгий Максимилианович был невозмутим, старался не пускать мрачные эмоции наружу. Он рассудил, что прошлого уже не изменить, и домой они не вернутся, а значит, нужно было устремить все свои силы и чаяния в будущее. Новая жизнь сулила относительно свежий воздух — в Усть-Каменогорске была гидроэлектростанция, поэтому их с женой образование в области энергетики принесёт им и населению большую пользу. Внуки вырастут на свежем воздухе, сам он сможет больше времени посвятить чтению, науке, игре в шахматы. Жизнь наладится… Если только Хрущёв не решит от них избавиться. Ведь именно так в своё время в ссылку везли и Николая Романова с семьёй. Только с одним Георгий Максимилианович не мог смириться — его библиотека, собрание бесценных произведений, осталась в Москве. Богатая и уникальная, она содержала в себе сокровища, например, курс физики Хвольсона в пяти томах, по которому ещё гимназистом учился сам Маленков, и потом прививал любовь к этой науке своим детям, показывая опыты и феномены. А сколько было английской литературы! Шекспир, Бернс… В семье их произведения читались вслух. И он сам, признаться, был англоманом, таким, что не представлял своей жизни без английского искусства. Даже его сыновья учились в школе с углублённым изучением английского языка. Всё благодаря жене… Но он помнил, как ещё молодым он переносился из душной Москвы в свежесть средневековых лесов Англии. Не тронутые человеком, они таили в себе волшебство и тайны, уже покинувшие этот мир. Он задремал. Мерное гудение мотора как-то незаметно превратилось в ветер за окнами замка на высокой горе. Он шёл по узким коридорам со сводчатыми потолками, и они привели его в большой чертог из белого мрамора с синими прожилками. Он с восхищением осматривал тонкие колонны, уходящие к высокому потолку, трон, вытесанный из гигантского дерева, и голубой гобелен с белым соколом и полумесяцем за ним. Стоило ему пройти вперёд по голубому ковру, как со стороны он почувствовал ветер. Георгий Максимилианович повернул голову и невольно приоткрыл рот от изумлённого восхищения. Дверь в виде арки была открыта, но вела она не в покои или залу. За ней был целый мир. Георгий Максимилианович подошёл ближе. Покуда хватало глаз расстилалась долина, словно полотно, на котором крупными мазками виднелись поля, а тонкими линиями — реки. Внизу, на горе, змеёй вилась дорога к замку. От этой красоты захватывало дух и трепетало сердце. Георгий Максимилианович на всякий случай прикрыл одну из дверей с полумесяцем и взялся за её щербатый край. Свежий морозный воздух обдавал ему лицо неровными порывами. Пахло снегом и свободой. Это был такой прекрасный сон. Ему так не хотелось покидать его. — Пожалуйста, будьте осторожны, — раздался девичий голос за спиной. Георгий Максимилианович обернулся и увидел девушку редкой красоты. Большие глаза цвета неба над долиной, рыжие волосы, отблёскивающие золотом — он подумал, что перед ним стоит королева Гвиневра. Но девушка была совсем юной, почти девочкой, только во взгляде её плескалась печаль и боль от потерь. Он долго и внимательно смотрел на неё, пока её жизнь и жизнь её родных не стала ясна ему, как открытая книга. Север, замок Винтерфелл. Первая дочь и второй ребёнок лорда Эддарда Старка. Жизнь, мечты и чаяния одной маленькой девочки, над которыми надругались подлецы и убийцы её семьи. Все её мысли и все её чувства сплелись, словно кружевной узор, в одну историю. Георгий Максимилианович многое повидал на своём веку: смерть, предательства, интриги, войны, сотрясшие мир. Но глядя на горе и страдания северной принцессы ему почему-то хотелось плакать. Судя по всему, она узнала и его жизненный путь, и испытывала те же чувства. — Игра престолов никогда не меняется, — наконец сказала она. — Да, — пришлось признать ему. — Что в Вестеросе, что в Советском Союзе. Суть одна. — Почему страдают всегда невинные? Почему только мерзавцы приходят к победе? — Не всегда. Иногда бразды правления берут хорошие люди, или хотя бы со знанием дела. — Хорошо, — с облегчением вздохнула она. — Жаль только, что это случается так редко. — Главное, что случается. Она улыбнулась, и ему стало поспокойнее. — Не хотите лимонных пирожных? — Увы, — выдохнул он. — Меня ждут жена и дети. — Берегите себя и их. Скажите, что любите всем сердцем. В конце концов, вдруг может стать поздно. — Спасибо. Я и впрямь не знаю, как повернётся жизнь и что будет дальше. — Я тоже. Ему вдруг захотелось сделать хоть что-нибудь ради этой девочки. Он пошарил по карманам, пока не нашёл партийный билет. Он достал его и протянул ей. — Держите, Санса. Это очень ценная вещь — партийный билет. Она несмело подошла и взяла его, как что-то очень хрупкое. Несмело перелистывая тонкими пальчиками страницы, она, наконец, спросила. — Таких всего три в вашем мире? — Нет. Таких билетов в нашей стране десятки тысяч. Этот третий, в этом его ценность. Первый и второй принадлежали товарищам Ленину и Сталину, нашим драконам. — Вас же накажут за его утерю! — с волнением воскликнула Санса, уже чуть-чуть разобравшаяся в партийной дисциплине. — И пусть. Они и так уже изгнали меня. А уж если решат казнить, так вовсе не из-за билета. Она посмотрела на него с благодарностью и стыдливостью. — Я не могу его принять, мне нечего дать Вам взамен… — А мне ничего и не нужно. Там, куда я направляюсь, уже есть всё необходимое. Он улыбнулся, слабо и грустно. Позади были войны: за революцию, за страну, за власть. Впереди — неизвестность и преследование. Но в миг между прошлым и будущим, в этом замке из белого мрамора, Георгий Максимилианович чувствовал счастье и покой. Только вот мгновения быстро проходят. — Будем жить, Санса, будем жить, — сказал он девочке с душой волка. — Будем. Будем… — Будите его. Валерия Алексеевна слегка потрясла его за плечо, отчего Георгий Максимилианович тут же проснулся. Санса Старк превратилась в его жену, а небесный замок — в маленький дом на пологой земле Усть-Каменогорска. Георгий Максимилианович слегка погладил ладонь жены, а затем помог ей выбраться из машины. Светало. Раннее утро даже в Казахстане отдавало холодом. Георгий Максимилианович глубоко вобрал в себя воздух своего нового дома и мерно, медленно выдохнул. Наступала новая жизнь. Москва постепенно становилась таким же далёким воспоминанием, как и замок на вершине горы. Тут же вспомнив о нём, Георгий Максимилианович стал тотчас проверять карманы костюма. Его партийный билет исчез.