Вампир

      Дверь в комнату открылась с оглушающим в этот раз скрипом, за ней по ушам ударила тишина, разрезаемая тихим шелестом листов. Антон, видимо, увлечённый подготовкой к учёбе совсем не заметил вошедшего. Молчание мёртвым грузом повисло между ними, шуршание снятой куртки, скрип стула, более громкий вздох — каждый звук дёргал за натянутую нить нервов, заставляя чуть ли не вздрагивать.       — Привет? Чего тихий такой? — Задорно и чуть зажато начал Дима, медленно ловя взгляд уставших глаз соседа.       — А? — Антон вытянул незаметный до этого наушник и будто очнулся, понимая, где находится. — Занят.       — Занят, так занят…       И снова стена, требующая, чтобы её настойчиво разрушили. Антон снова непривычно холоден, что больно ощущалось после утреннего тепла, кажется, вольность Димы в прогулке с нежелательным человеком ему не понравилась. Взгляд скользил по совершенно расслабленной спине, телу что мирно откидывалось на стуле, Звёздочкин в своей совершенно спокойной нормальности казался самым главным укором, который Дима пока не понял, но чувствовал всеми фибрами души.       — Мне Света столько всего наговорила…       — Хорошо. — Слышит. Будто музыки в этой преграде в виде наушников и нет. Ответ, сухой и незаинтересованный, заставляет внутренне поёжиться, отчаянно желать снова вернуть прежнее внимание, будто из странной, но привычной какафонии выкинули пару нот.       — Ты обиделся что-ли?       — Нет, зачем? — Тон всё так же ровный, взгляд из-за плеча с укором, словно Дима тут и есть самый большой сумасшедший. — Я тебе говорил, что так и будет, но слушать ты меня всё равно не собираешься, так что и смысла расстраиваться не вижу.       — Я что, не могу сходить с кем хочу?       — Можешь, в чём проблема? — С каждой репликой Антона, Дима чувствовал себя глупее и глупее. Он не мог выдумать эту некомфортную и нарочитую незаинтересованность и холодность, и в то же время Звёздочкин действительно не сделал ничего такого, чтобы раздражение и нервозность так кипели. Побрацкий и правда был сумасшедшим.       — Да сидишь тут просто такой… Будто я съел твою шоколадку или зубной щёткой унитаз помыл.       — Дима, я занят. — Последнее слово Антон произнёс с нажимом. — Или мне скакать вечно? Мне без разницы с кем ты ходишь, приходишь или нет, успокойся. Не нужно за меня мои эмоции выдумывать.       Дима чуть опешил, поджал губы и сжался, сидя на кровати. Горечь прокатилась из живота к вискам и обратно, он был глупым, истеричным, дотошным, лучше бы сидел спокойно и не высовывался. Дима опёрся о стену позади, не мог отвлечься от запутанных мыслей, оборванная нить разговора не давала покоя и искрила как провод под напряжением, нужно было объясниться, оговориться, снова получить хоть пару тёплых слов, чтобы успокоиться не чувствовать себя вывернутым наизнанку.       — Сорян если что там… — Вырвалось само собой, как последний шанс на продолжение диалога. Возможно даже не от вины как таковой, не от поступков, как капитуляция против своей попытки настоять на своём.       — Не за что. — Голос быстро чуть смягчился, Антон развернулся на сгорбленную и напряжённую фигуру на кровати. Сработало, его простили, неважно за что, неважно заслуженно ли, всё возвращается на круги своя, и сейчас это было ценнее гордости. Дима не мог поднять глаза, хоть и чувствовал, что Антон обернулся на него. Скрип пола вызвал мурашки, кожа в ожидании присутствия чужого тела рядом взволнованно жаждала прикосновений, дыхание чуть участилось, стоило прогнуться поблизости жёсткому матрасу, и так же больно сжалась грудь от тяжёлого вздоха. — Дим, ну ты чего?       — Да хз, напряжный я и правда. Ты если что не отвлекайся там, я просто сплетен наслушался и утихомириться не могу. — Побрацкий усмехнулся, пытаясь разбавить обстановку.       — Поэтому я и просил быть аккуратнее. Порой такого узнаешь обо мне, чего и я не подозревал. — Антон чуть наклонился, его рука мягко обхватила Диму за плечи, своей тяжестью заземляя. Рой тревожных мыслей утих, собравшись в единый порыв отдаться этому прикосновению, будто за пределами проблем нет. Большой палец Звёздочкина невесомо поглаживал соседа через ткань, тела медленно, но неумолимо приблизились, не оставив постороннему пространства. Свободной рукой Антон потянулся к запястью Димы, очерчивая линии на тонкой коже, аккуратно как на шёлке, после чего слабо обхватил это место. Сам Дима молчал, почти не шевелился и почти не дышал, будто может спугнуть это хрупкий момент, чем ближе они были, тем меньше он себя чувствовал, окунаясь во что-то тёплое и густое, каждой клеткой ощущая мягкие как перья прикосновения. — Расскажешь, что у вас там произошло?       — Да там херня… — В желании забыть все подозрения Дима проявил невиданную смелость, позволив щекой поддаться чужому плечу. Картинки в голове настойчиво всплывали, не только слова, но и фотографии, само поведение Антона, невыносимо держать всё в себе. — Ну… Как, вообще обоснуй есть, но я так поразмыслил, что тебе думать об этом не в кайф.       — Это важно, если ты планируешь сидеть такой угрюмый дальше. И я уверен, что мне стоит объясниться, а то ещё надумаешь чего. — В ответ на слова Антона Дима быстро помотал головой, утыкаясь взглядом куда-то в пол. Скажи он сейчас всё, что успел надумать он бы предстал чертовски странным, а сосед уже наверняка терпит того из последних сил. — Не уж, давай, а то потом хуже будет, будешь ещё сильнее тут нервничать. — Стыдно.       Тогда Дима рассказал, в процессе для удобства жестикуляции вывернувшись из объятий. Про фото, про рассказ Светы, вечно оправдываясь и пытаясь ни в чём напрямую не винить, но и подчеркнуть, что странности есть и просто спокойно с этим жить нельзя. Антон выслушал всё не перебивая, мышцы его становились более напряжёнными, хватка на плече усилилась осаждая вольности, а лицо принимало более хмурое выражение. Антон не убирал руку, но сжимал больно, он тяжело вздохнул, а взгляд стал туманным, словно он ушёл в воспоминания.       — Знаешь… Я не хочу врать тебе, это было бы не честно. В конце концов ты бы узнал всё, если я хочу стать тебе ближе.       — Так… Это правда? — Дима осмелился смотреть Звёздочкину в лицо, бледное, осунувшееся. Как давно кожа стала настолько тонкой? Обтянутой на челюсти.       — Отчасти. — Антон медлил, он сложил руки в замок, опираясь локтями о колени, даже неловко, что Дима заставил его говорить о чём-то столь тяжёлом. — Я принимал… Всякое. Признаю. Молодым был и глупым, но я несколько лет уже чист, а вот на счёт Светы судить не берусь. Я в это болото никого не тащил, но я выбрался, мне стыдно за прошлое, но я заслужил шанс жить без того, чтобы за мной гонялись, напевая о том, кем я был.       — А Алёна? Сорян если сильно личное задеваю, просто… Мутная история, с твоей стороны хочется услышать.       — Ах Алёна! — Антон подорвался от нервозности, принимаясь жестикулировать более активно. Он говорил даже не Диме, а в пустоту комнаты, будто перед всем миром оправдываясь за что-то. — Они до сих пор винят в этом меня, потому что больше не на кого переложить! Я был рядом, а знаешь, кто ещё был? Её друзья. И от чего же я один старался сделать хоть что-то? Слушал, наставлял, отговаривал? — Голос приобрёл горький надрыв, глаза Антона горели яростным блеском, в этих искренних эмоциях он выглядел пугающе и парадоксально… Беспомощным? — Она что, прикованная сидела, пока я со шприцем за ней гнался?! Сгнила и бог с ней, другого пути уже не было, со мной и без меня.       Жестоко. От последней фразы ком встал в горле, Побрацкий не знал Алёну, но вспоминал те глаза на фото, большие, мутные, посреди помятого, нездорового и бумажного лица, такие тёмные и ныне мёртвые. На секунду он увидел в Антоне её черты, он после всплеска стал серым, пустым, напряглись впавшие щёки, глаза как два колодца с плесенью на дне. Звёздочкин осел, кровать грузно скрипнула последним аккордом, Дима опёрся руками назад и вытянул ноги, пытаясь разглядеть что-то в серых носках и раскатывая на языке ответ. Исповедь требовала нечто весомое, что ни как не складывалось, перед ней все слова казались слишком маленькими и незначительными.       — Они не правы всё же… — Голос Димы звучал в голове как чужой, мысли пока не собрались в одно мнение. — Я бы правда подобным… Сборищам не доверял. Ты того… Молодец, что выбрался, сложно наверно пиздец…       — Сложно. — Без лишней скромности Антон и не отрицал, хотя понятно было и так. Он сразу закрылся, будто испугался своей же сносящей искренности, натянул горькую и такую правильную улыбку. — Мы можем чем-нибудь другим заняться? Когда я немного с учёбой разгребусь?       — Без проблем.

***

      К вечеру в воздухе ещё витал дух того разговора, сквозило из приоткрытой занавесы души Звёздочкина. Не выходило смотреть на того как прежде, резко почти идеальный даже в своей неловкости образ стал глубже и мрачнее, и эти части не состыковались. Разум Димы выискивал признаки соответствия прошлого и реальности почти панически. У Антона тряслись руки, когда тот подавал воду… Всегда ли этот частый мелкий тремор ускользал от глаз? Его черты сразу заострились в восприятии, вызывали дрожь от мыслей о том, что могло происходить с этим человеком… Но сейчас он здесь, так близко.       Экран ноутбука показывал какой-то старый фильм, который будто стал просто предлогом, чтобы сидеть плечом к плечу. Антон как специально отводил взгляд, будто боялся, что столкнётся с Димой глазами, подушки прижатые к стене примялись под их весом, грелись под их теплом, окутывая в один кокон. Дима внутри ждал чего-то, кадры из фильма пробегали бесцельно, пока запястья не коснулись чужие холодные пальцы, после чего снова обхватили это место, поглаживая выступающую косточку. Мурашки от оправданного ожидания, Дима посмотрел вниз, это зрелище казалось теперь интереснее фильма: его рука, лежащая на бедре, мягкая и несуразная и чужая рука, острая и с синеватыми венами, аккуратно проводящая линии костяшками и кончиками пальцев на его конечности. Кожа его была чуть сухая, уставшая, Дима проявил инициативу, перехватив чужую ладонь свободной рукой, от неё исходил тремор, что хотелось согреть и успокоить. И тут голова Антона упала на его плечо. Тяжесть, тепло, они пригвоздили к месту, а запах шампуня от волос обжигал желудок, их концы жёсткие, но хотелось носом зарыться в макушку, утонуть в запахе, в текстуре, чтобы каждая частичка тела так же ликовала от близости.       Дима не шевелился, контролировал дыхание ведь забыл как это нужно делать. Сердце подпрыгивало от каждого поглаживая, от того как Звёздочкин забывшись потирается щекой о его плечо, цепляясь щетиной за ткань, каждый раз било осознание — это не случайность, к нему тянутся осознано. Фильм отыграл последнюю сцену и пустил титры по экрану, с последним вздохом Антон потянулся чтобы размять спину, обнажая полоску впалого живота, и приблизился к ноутбуку.       — Будем ещё что-нибудь смотреть? Ты хочешь? — Словно ничего не было, Звёздочкин через плечо смотрит на соседа.       — Не знаю… Ты у меня не спрашивай, я вообще ничего не знаю. Сам лучше реши.       — Я устал если честно, да и спина болит. — В подтверждении парень повертелся в стороны, от чего его позвоночник неприятно прохрустел.       — Ох тыж… — Дима поморщился от звука, ловя в ответ смешок. — Ложись тогда наверно, а то развалишься.       — Хм… Можно.       Антон отключил ноутбук слишком торопливо, резко и бесцеремонно, а Дима уж думал, что приключения на сегодня окончены, как вдруг комната погрузилась во тьму, а шум девайса был прекращён. Зрение не привыкло сразу, но тело ощутило, как сосед настойчиво давит Побрацкому на плечо, дабы опрокинуть того на кровать, много возмущаться не пришлось. Затхлые простыни коснулись спины, голова чудом избежала встречи со спинкой кровати, а понимание пришло только с новой тяжестью на груди. Антон, снова, очень близко, уже скорее всего чувствует стук сердца Димы, что отражался даже у него в ушах, сосед согнул свои длинные руки, поджимая их по бокам чужой груди, делая Побрацкого совсем уж беспомощным, но, возможно, он и не хотел помощи.       В мирной тишине, только с тусклым светом из окна, Дима чувствовал себя одухотворённым как никогда. Дыхание Антона у него на груди мягкое, горячее, будто только ради этих вдохов и выдохов и стучало его сердце о клетку рёбер, оно грело через ткань. Рука лежала на широкой спине, продолжая выверенный ритуал, Побрацкий костяшками пальцев проводил вдоль слишком выступающих позвонков, порой в награду получая тихое и довольное мычание, вибрирующее у Антона на рёбрах, от каждого раза мурашки концентрировались в районе желудка, расползались по лёгким чем-то всеобъемлющим. В свете Фонаря Дима увидел его лицо, теперь спокойное, резкое, даже в своей мужественности в чём-то умилительное. Ресницы длинные, отбрасывали на обтянутые кожей скулы тени, губы раслаблены, чуть собраны от лежания на боку. Была в этом лице какая-то грязная драма, в пигментных пятнах вблизи, в шраме от ожога под носом, в следах от прыщей у рта от рвоты, в мелких морщинках на слишком молодом для этого покрытии, но это не вызывало отторжения, вызывало желание дать отдохнуть и защитить, дать часть своей силы. Странно, может надуманно, но после долгого контакта с Димой Антон будто… Выглядел лучше? Кровь возвращалась к лицу, сейчас его губы были розоватые, но сухие, даже щёки покрыл лёгкий пудровый оттенок, и вечно напряжённые брови теперь позволили себе расслабиться.       Антон приоткрыл глаз и приподнялся, заставляя Диму стыдливо отвести взгляд. Парень склонился над соседом, чуть сонный, с растрёпанными волосами, очаровательный в этом, и подполз чуть наверх. Дыхание коснулось шеи Побрацкого, от чего пальцы впились в простынь, Антон провёл руками вверх по его бокам, чуть задирая футболку и вниз уже более настойчиво, прижимая. Первое лёгкое касание губами упало на шею, Дима закусил костяшку пальца и молчал в ожидании продолжения, открыто не сопротивляясь. Внизу послышалось хмыканье, в угол челюсти попал ещё один поцелуй, начинающий влажную дорожку вниз прикосновениями губ и языка. Его рот, его руки, будто охватили Побрацкого везде, он неловко ворочался в желании прижаться ближе, ткань футболки задралась, обнажив мягкую кожу живота, тут же помечанную чужими прикосновениями. Его руки больше не были нежными и аккуратными, они страстно вжимались в кожу, в бока, скользнули вверх и огладили широкую грудную клетку в любовании. Антон отвлёкся, облизав кончик пальца, почти превращая и это в очередное зрелище, после чего огладил им сосок Побрацкого, выбивая из того больше смущённых и возбуждённых вздохов, влажное прикосновение оставило холодок. Ткань и резинка треников плотно натянулась и нагрелась от возбуждения в штанах, Дима чувствовал то же самое напротив, неосознанно поддаваясь вперёд, где между их телами было так тесно и жарко. Всё прекратилось так же резко, как и накатило, когда Побрацкий уже задыхался от плотности ощущений, Звёздочкин отстранился, оставляя на теле лишь мороз.       — Спать уже пора…