Orkaan

— Я умру свободным! Он яростно тычет пальцем себе в грудь. Так сильно, что кожа белеет, а кость неестественно выгибается. На нём белая прозрачная майка, из-под которой выпирают бусины сосков, а сверху на тонкой ниточке кулон со знаком бесконечности. Он — хрупкий, способный погнуться от одного только взгляда — ежесекундно вздрагивает: то подскакивает, то бьётся о крепкую грудь. Очки в толстой чёрной оправе скатываются на нос, почти соскальзывают к губам. Но он не испытывает неудобство так же, как и чувство стыда. Шум острыми клыками разрывает комнату, не жалея никого и ничего. Мой островок спокойствия рушится, когда какой-то парень по мою правую руку постоянно вскакивает со стула, расталкивая всё вокруг. Десятки ему подобных готовы перегрызть друг другу глотки за право сказать хотя бы слово. Владельцы идеально выглаженных костюмов плюются вопросами, бесстыдно вымазанными в настойчивости, кричат, срывая голос, и возбуждённо дёргают микрофоны. Коллеги. Шакалы в человеческом обличии. Сегодня у них интервью с восходящей звездой, а потому они всю ночь точили зубы о свои острые вопросы и учились вежливо хамить. Кажется, я даже слышу, как у них трескается кожа на лице от выученных наизусть улыбок. Они уже с трудом скрывают звериное желание наброситься на жертву, гордо развалившуюся за отдельным столом, и сожрать её целиком: с костями, с хрящами, а особенно с мыслями и чувствами. Не съесть, именно сожрать — жадно всосать в себя чужие откровения, чтобы потом считать это своей новой заслугой. А у Йоста глаза от самоуверенности горят. Сегодня он звезда. Сегодня слушать до конца можно только его, а остальные должны учиться умещать свою мысль в два-три слова. Он открыто идёт на конфликт, удачно наступая в разбросанные ловушки. Для него — неприемлемая настойчивость, в которую нужно возмущённо ткнуть пальцем, а для этих падальщиков — нажива, жилистая и мясная. Я сижу во втором ряду, почти в самом углу. Меня привели в зал по чистой случайности: наставница назвала это моим дебютным интервью, хотя мы обе понимали, что никто не позволит моей фамилии появиться среди участников мероприятия — когда дело касается известных людей, каждый сам за себя. Пока голодные журналисты щипцами вытягивают из Йоста правду, я чувствую себя ребёнком, которого занятой родитель притащил к себе на работу. Изредка прыгаю взглядом по незнакомым лицам и ровным почерком отмечаю в кожаном ежедневнике особенно интересные вопросы и ответы. "Вы думали о ком-то помимо родителей, когда писали тексты своих песен?" "Вас преследуют фанаты? Как часто?" "Тексты к песням получаются лучше, когда я пишу их во время еды" "Для фитов не обязательно целовать друг другу зад, можно просто поцеловаться в губы" Йост много и громко говорит. Больше пяти предложений на каждый крупный вопрос. Хотя бы одна шутка в каждом ответе. А когда интервью переполняется бесстыдными попытками нащупать в чужих словах что-то интимное и личное, вместо шуток регулярно начинают звучать колкости. Такие удачные и меткие, что зашуганный менеджер в пиджаке на три размера меньше своего принимается осторожно щипать Йоста за плечо. Микрофон ему только мешает, шумя, как назойливая муха — заглушает поток естественной эмоциональности. Когда я думаю о том, как буду цензурно пересказывать слова Йоста Кляйна в отчёте о практике, он в первый раз упоминает свою свободу. Свободу писать любые песни, свободу самовыражаться и, конечно же, свободу молчать о том, с кем и как проводит ночи. Я почти слышу, как начинают восторженно колотиться сердца моих коллег, когда объект их внимания проявляет новую эмоцию, а не продолжает крыть все вопросы дружелюбием. Они нащупывают эту болезненную точку и пытаются аккуратно давить на неё в меру своих возможностей. Так, чтобы их вопросы не стали объективно бестактными; чтобы рыба не сорвалась с крючка. Но если Йост рыба, то он из этого крючка сделает себе пирсинг. Они могли бы пойти с другой стороны. Начать расспрос о трагичном детстве, переключиться на безликих для мира родителей. Но об этом артист и так говорит слишком много: в любом рассуждении, в любой теме найдётся хотя бы намёк на упоминание отца или матери. Я знаю, что здесь уже всё сказано, обсуждено десятки раз другими такими же бесстактными журналюгами. И мои коллеги тоже это знают. — Йост, вы не хотите отвечать на этот вопрос? — кудрявая женщина в клетчатом костюме ненадолго перетягивает внимание на себя. У неё лицо растянуто в отталкивающе ровной улыбке, которая должна подчёркивать тактичность, уважение чужого комфорта. — Да, и я сказал об этом уже трижды. Вы просто дублируете мысль, заменяя слова синонимами, — мужчина широко распахивает глаза, отчётливо произносит каждое слово. Я смотрю, как подрагивает его верхняя губа, обнажая неровные зубы. — Я не обсуждаю свою интимную жизнь на интервью! По комнате прокатывается волна голдящего рокота. Я перестаю различать знакомые голоса, даже себя плохо слышу. У меня виски тяжелеют, а черепная коробка разбухает от безуспешных попыток вернуть себе хотя бы относительный покой. Покоя у журналистов не бывает. И я выучила эту заповедь ещё на первом курсе. Только речь больше о том, что журналисты от природы беспокойные, хищные люди. Они сами отрезают себя ножницами от размеренного жизненного ритма, чтобы создать особую касту. Касту, в которой принято слушать, а не говорить. Когда Йост хлопком в ладоши прерывает очередную попытку залезть ему в ширинку широких джинс, я подмечаю, что из него вышел бы славный журналист. По-настоящему скандальный и громкий. Его способность впутываться в конфликты и до боли рвать глотку в спорах стала бы главным козырём. И тогда любая грязная подробность будет сама собой срываться с губ людей. Йост должен был брать интервью сам у себя. Может, так общественность получила бы ответы на все самые неприличные вопросы. — Тогда скажите: вы когда-нибудь посвящали песни девушкам? — выкрикивает мой сосед, нервно теребя в руках измятый и мокрый от пота блокнот. — Я сказал, что не буду обсуждать любые отношения с женским полом, — он выплёвывает слова, как бы выделяя каждое резкими движениями бровей. Я вижу, как из его узких пор сочится желч, а мужчина, стискивая зубы, безуспешно пытается её сдержать. Подушечку большого пальца обкалывает остро заточенным грифелем карандаша — он на пределе. — А что насчёт мужского? — с кислой, почти ядовитой улыбкой щебечет молодая журналисточка, указывая на Йоста ярко-розовой ручкой. Галдёж мгновенно замолкает. Он взглядом тщательно ищет остроумно желчную девушку. Находит. Глаза у него стекленеют, застывают в холодном отвращении, а рот растягивается в широкой улыбке. Кожа на алых губах натягивается, грозится лопнуть и брызнуть кровью, словно соком из спелой вишни. Сначала он смеётся беззвучно: плечи содрогаются, гнутся острыми углами, пока изо рта с шипением вылетает воздух. Но это только сначала. Потом мужчина хлопает ладонью по шаткому столу, оставляя на деревянной поверхности звонкие шлепки. Грудная клетка у него резко втягивается, а по комнате вприпрыжку бегут высокие смешки. Они бьются об однотонные стены и расчленяются на несколько острых звуков, режущих уши. Йост то хохочет, то рвано хихикает. Ямочки на бледных щеках становятся глубже. — Как ваше имя? — Йост вытряхивает из себя последний смешок, а потом застывает в задумчивости. — Хлоя, — растерянность словно слизывает с лица девушки. Теперь на нём снова расцветает гордость за саму себя. Она, плюнувшая в лицо знаменитости всё своё бесстыдство, искренне верит в остроумность своего вопроса. И, конечно, в свою фамилию среди прочих в десятисекундной заставке интервью. — Какое милое имя! И оно сегодня всем запомнится, я вам клянусь, Хлоя, — он ловит улыбку сияющей журналистки и игриво ей подмигивает. — Ваш вопрос красиво завершит это интервью. Я вижу, как нервно переглядываются коллеги. Мой нетерпиливый сосед ёрзает на стуле, шурша брюками. У всех в комнате резко потеют ладони. Даже у непримечательного менеджера. Рыба не просто соскочила с крючка. Рыба выплюнула крючок на сушу, а он воткнулся прямо в глаз рыбаку. Им страшно открыто скандалить, поэтому они все превращаются в скромных практикантов: говорят шёпотом, стеснённо сжимают пальцы и сглатывают лишние вопросы как слюну. Моя наставница подавленно утыкается в заготовленный с вопросами лист. Ее настрой кардинально меняется, находясь в прямой зависимости от чужих слов. Я давлю желчный смешок. — Жестоко вот так заканчивать, понимаю, но мне не с кем тут больше говорить, — взгляд Йоста бежит по стульям, разъехавшимся в разные стороны из-за пылких говорящих. Осмотр заканчивается на моём соседе, который до последнего с горящим взглядом верит, что именно его вопросы безобидные. — Мне нравится ваш азарт! Но, чёрт, у каждого из вас он связан лишь с тем, как дело обстотит в моих трусах! По комнате бежит робкий шёпот. Шум медленно обретает плоть. От взгляда к взгляду передаётся несогласие, убеждённость в своей безвинности. Героиня дня, легенда в пределах этой комнаты — Хлоя — нервно теребит манжету рабушки и одними бордовыми губами сообщает свой коллеге-подружке, что просто хотела попытать удачу. Матовая помада проникает в маленькие трещинки на коже, когда девушка особенно широко раскрывает рот. Мы все здесь знаем, что если Йост не решит отшутиться, то у этой красавицы будут проблемы с организатором. Чужие взгляды, нервно ищущие поддержку "своих", перепрыгивают меня как корягу на дороге. Я всё ещё старательно работаю над заметками, вслушиваюсь в повадки отвечающего. Я всё ещё здесь, но меня нет. На моём стуле никто не сидит. Он одиноко стоит среди разбухших от азарта тел и скучающе светит своей белой кожаной седушкой. Я для этого и должна была прийти: красиво молчать и долго благодарить коллег за подаренный шанс. Но теперь в комнате напряжение завязывается в ураган, и пока все участники, я становлюсь свидетелем. Ветер уже игриво лижет мне ноги и щекочет шею, когда Йост пытается дать отпор. Скандалы должны обходить мою карьеру стороной. Коллеги кусают губы, пробуя на вкус новые осторожные вопросы. Виновато косят глаза и выжимают из пропахших враньём тел сожаление. В воздухе звучат тихие "недоразумение", "недопонимание" и "обдумайте". У Йоста темнеет взгляд. Верхняя губа дёрганно скачет вверх, обнажая белоснежный клык, когда мужчина игриво подхихикивает. Морщинки играют в уголках сощуренных глаз, а по радужке растекается оскорблённость, мешается с прозрачной голубизной. — Все информативные вопросы позади. Больше даже послушать некого! — он выдыхает смешок прямо в микрофон. Подкрепляет свои слова рассекающей воздух рукой и ни на секунду не застывающими бровями. Всматривается в реакцию толпы: глазами бежит по сконфуженным лицам, доходит до второго ряда стульев, а потом упирается взглядом мне в лоб. В глаза не смотрит. — Разве что эту скромницу! — щурится, будто старается прочитать имя с бейджика, которого у меня нет. — Вы разговариваете? Меня словно резко выдёргивают из воды. Никто не оборачивается в мою сторону, но я всем телом ощущаю, как мгновенно напрягаются все органы чувств моих коллег. По телу энергичного парня справа, который теперь послушным псом держит рот на замке, струится чистая зависть. Она как кислота, и стоит ей только вырваться наружу — одним взглядом или словом —, как моя одежда расплавится, а кожа станет тёплым пластилином. Он меня подставляет. Случайно или намеренно рисует мишень на моей груди, чтобы потом каждый желающий её обстрелял. Одна часть меня щекочет черепную коробку желанием ответить, она уже подобрала верные слова. Другая же помнит, для чего ей выдали пропуск на интервью. Просто так. Для сопливой практики. Посмотреть на настоящих журналистов, которые уже впитывают в себя чужие судьбы. Взгляд Йоста соскальзывает с моего лба на переносицу. Я вижу своё нечёткое, расплывчатое отражение в голубых глазах. Они у него будто горят изнутри, умещают в маленькой точке зрачка беспокойное пламя — то ли весёлое, то ли раздражённое. Я пытаюсь удерживать свой взгляд на месте. Пытаюсь прогнать подступившую к горлу растерянность. А мужчина будто смеётся, смотря на моё пустое выражение лица. — Да, я разговариваю. — Тогда задайте мне пару вопросов, чёрт! Может, вы спасёте это интервью — он подпирает рукой подбородок и изображает задумчивость, изгибая бровь так, что она почти ломается на острый угол. Губы складывает в линию и вытягивает вперёд. Сглатывает скандальность или временно её маскирует. — Только никакого больше секса! Я чувствую себя ответственной за это интервью, будто это всё моих рук дело — организовала, всех привела, а потом всё же и испортила. Я знаю, что это может стать ранним закатом ещё даже не родившейся карьеры: один чрезвычайно удачный вопрос, который станет поводом для полноценной лекции Йоста Кляйна, и у меня уже около пятнадцати врагов в рабочей среде. Все они уже сейчас готовы оторвать мне конечности, вгрызться в шею и жадно жевать плоть. Мне даже не давали микрофон. Я получила от наставницы блестящий пропуск, который бесполезно болтался на шее несколько часов — его не стали спрашивать на входе. Чтобы мои слова без искажений достигали ушей исполнителя, мне нужно говорить громко и с нажимом, перекрывать нервную вибрацию коллег. Я боюсь, что мой голос дрогнет, кривым и колким звуком резанёт воздух, а мужчина отметит этот момент корявой ухмылкой. Грубо ткнёт пальцем в мою неуверенность, потому что его тут за это никто не осудит; потому что я — в застёгнутом на две пуговицы пиджаке и с аккуратно собранными волосами — такая же часть стаи журналюг в его глазах. — Хорошо, — мои скулы схватывает напряжение. Я слышала только одну песню Йоста Кляйна: она крутилась в плейлистах всех моих друзей. Он для меня — известный человек, которого узнаёшь только потому, что фамилия проскакивает на языках знакомых. Но мне отчего-то всё равно тревожно. Не потому, что я схожу с ума от его треков; не потому, что я ловлю лёгкий мандраж, как мои коллеги, находясь на расстоянии пары вытянутых рук от знаменитости. Мне страшно исключительно из-за того, что Йост Кляйн смотрит на меня так, будто я профессионал, будто я уже журналист. Даже в издательстве, куда меня трудоустроили от университета, практикантов не награждают такими взглядами. — Каких тем при публичном общении вы предпочитаете избегать? Я крепче сжимаю шариковую ручку в моей влажной руке, а он всматривается в мои глаза, ищет там хотя бы тень слова "секс", которое синонимично звучало сегодня около десяти раз. — Интересно. Я не разговариваю с журналистами о политике, Боге и моей личной жизни, — ненадолго у него мутнее взгляд и губы складываются в ломаную линию, словно он по-настоящему раздумывает над ответом, а затем, за считанные секунды, на лицо возвращается кислая улыбка. — Заранее узнаёте, о чём говорить опасно? В комнате мои коллеги давятся булькающими смешками. То ли хотят вернуть расположение исполнителя, то ли находят моё поведение забавным. — Может быть, — выдавливаю из себя болезненную улыбку, чтобы не показаться оскорблённой. Расстояние от меня до Йоста — минное поле. И каждый мой вопрос как новый шаг. Одна ошибка, и меня не станет. — Хорошо, тогда поговорим о безобидном. Есть ли в вашем репертуаре песня, посыл которой абсолютно не поняли или проигнорировали? О музыке Йост сегодня уже говорил. Слушал до конца каждый такой вопрос и подробно отвечал, влюблёнными глазами смотря куда-то сквозь стену. Грифелем схваченного со стола карандаша то активно рассекал воздух, то колол себе щёку, без конца упоминая белые стихи и психологизм. Будто говорил больше с самим собой, нежели давал ответы на чьи-то вопросы — так много и долго рассуждал о музыке, об искусстве. А потом его восторженные крики сами собой затихли: то ли мои коллеги переключились на новую тему, то ли их вопросы стали тусклыми и до боли в сердце очевидными. Я наивно доверяюсь второму варианту, спешно вспоминая сегодняшние заметки. Обрывки фраз и короткие замечания пытаюсь сложить в свежие вопросы, к которым Йост Кляйн сам потянется. — Будем говорить о музыке? — он вскидывает густые светлые брови почти до самого лба и изображает ошеломлённость, растягивая рот в тонкой улыбке. Зрачки у него подрагивают, скачут по моему лицу, иногда задевая глаза. Посмеиваются. — Как ваше имя? — Мишель. — Мишель, я предпочитаю хорошо слышать собеседника, иначе разговор не получится, — глазами ощупывает напряжённых журналистов и указывает пальцем на счастливчика, сумевшего оказаться точно перед Йостом. Мужчина почти мурлычет в микрофон, звучно шлёпая губами. — Уступите для девушки место в первом ряду. Парень медленно поднимается с места — надеется, что исполнитель передумает, обыграет это как шутку. Он — выряженный в тёмно-синий костюм, с отрепетированными до тошноты вопросами и со звонко щёлкающей ручкой — не переставал светиться от радости, даже когда монопольное право вести интервью передали мне. Всё в нем требовало внимания: он с непристойной идеальностью складывал руки на коленях, старался насильно удержать на себе взгляд Йоста и даже порывался пододвинуть стул чуть вперёд, чтобы подчеркнуть свою особенность. Его вопросы были звонче остальных, а потому Кляйн отвечал на них около пяти раз. Сейчас же примерный журналист рывком бросает ручку в карман своего пиджака и огибает два ряда стульев. Мысленно уже ломает мне трахею. Я словно прирастаю к стулу. Брюки прилипают к кожаной обивке, мешая встать. У меня немеют кончики пальцев — ручка вот-вот выскользнет и с шумом упадёт на пол. Я застреваю где-то между страхом и удивлением. Если резко встану сейчас, то через две с половиной секунды споткнусь о собственное напряжение и с грохотом повалюсь на пол, как деревянная кукла. А мне нельзя. Он не сводит с меня глаз, с интересом всматривается в мою реакцию. Старательно избегаю встречи с его взглядом, но кожей чувствую, как чужие зрачки облизывают моё лицо, жадно ищут на нём признаки растерянности. Моральная нагота. Она преследует меня, когда я обхожу чужие стулья. В спину мне бьют взгляды коллег: оставляют на теле глубокие ожоги, как от паяльника, проходят через одежду, до самого мяса. А впереди с выражением нетерпеливого ожидания на лице сидит Йост, расслабленно облокотившись на спинку стула. Я чувствую себя уродливым жуком, на которого смотрит с десяток смеющихся глаз. Стул обжигает чужим теплом. Йост встречает меня кошачей улыбкой. Любуется эффектом, которого добился: с губ журналистов течёт яд, а у меня органы от страха сжимаются. Меня посещает ощущение, будто я занимаю чужое место. Соседи по обе мои руки бросают в мою сторону холодные колкие взгляды. Они, вероятно, жили последний месяц ради тридцати секунд экранного времени, которое им пообещал организатор. Но сейчас камеры направлены на моё побледневшее лицо — снимают плотно сжатые губы и расфокусированный взгляд. И тогда я вспоминаю, почему так хотела работать одна. — Недооценённая песня...Это грубо прозвучит, но их десятки, Мишель, — он с выражением задумчивости поглаживает идеально выбритый подбородок, манерно мотая головой в разные стороны. Острые концы светлых волос дружно вздрагивают, когда Йост слишком резко поворачивает голову влево. Он уже знает ответ: определился с песней, пока я решалась встать со стула, и раза два прокрутил будущую речь в голове. Вижу это в замерших от нетерпения глазах. — Наверное, Копировать волну*. Я впервые слышу это название, как и большинство упомянутых сегодня треков. Возможно, по моему неуверенному кивку и застывшему взгляду легко распознать позерство. Но Йост этого не замечает: он мыслью уходит куда-то за пределы комнаты, перестаёт видеть перед собой абсурдно одинаковые лица журналистов. И мне не приходится изображать понимание ближайшие пять-десять минут. — Мне казалось, что основная мысль в песне плавает на поверхности. Но то ли биты там получились отталкивающие, то ли название не привлекает народ, — смотрит в сторону электронных часов, криво висящих на стене, сжимая брови в две небольшие волны. — Лирический герой, лично знакомый с известностью, противопоставлен общественному восприятию популярности. Я пытался отразить в тексте всеобщее заблуждение по поводу успеха — метафорично нарисовать его как запретный плод, который на деле сильно горчит. Вышло замысловато. Но, Мишель, я не могу просто вытрясти некоторый футуризм из своей музыки: с его помощью мой почерк в песнях узнаваем, — он следит глазами за моей ручкой, дрожащей у меня между пальцев, пока я оставляю пометки в ежедневнике, и несколько замедляется, видя, как на бумаге рождаются кривые от спешки буквы. Растягивает слова, делает паузы между предложениями. А когда я поднимаю голову, подаётся вперёд. Упирается пальцами в деревянную поверхность стола и вытягивается так, что его изучающий взгляд становится почти физически ощутимым. — А Вы какую мою песню назвали бы недооценённой? Йост заносит топор над моей тонкой шеей. Секунда молчания и моё обезглавленное тело плавно скатится на пол, прямо в ноги к исполнителю. Я ещё жива, но уже чувствую, как выдыхаю остатки воздуха из лёгких; как смерть медленно баюкает мою тупо смотрящую в пустоту голову. Моральная смерть. Меня публично казнят. Коллеги взглядами стервятников упираются мне в тело. Как только позор заляпает мне рубашку, они приглушённо захохочут, пустят по комнате ураган удивлённых возгласов, а потом бросятся обгладывать останки — кидать между рядов оскорбительные комментарии. А мой палач по-детски невинно улыбается, хлопая глазами-бусинами. — Я не очень хорошо разбираюсь в вашем репертуаре. — То есть не слушаете мои треки? — он лукаво щурится, будто хочет услышать моё признание целиком. — Да, так и есть, — скольжу глазами по его смеющемуся лицу. Ищу на нём следы брезгливости. Жду, что он желчно хмыкнет и одним взглядом поставит точку в этом разговоре. А эти звери, хищно облизывающиеся, глядя мне в спину, как по команде, пустят по комнате ядовитые смешки. В отвращении сморщат носы и сожмут губы, проводя черту между собой и мной — намеренно с такой явностью, чтобы Кляйн это заметил. Они уже до белков закатывают глаза и с неприятным хлюпаньем заглатывают воздух, чтобы подчеркнуть своё возмущение. Но Йост Кляйн не замечает их старания: водит указательным пальцем по пухлой верхней губе, пряча аккуратную улыбку. Ногтем, покрытым потрескавшимся от времени чёрным лаком, царапает розовую кожу и смотрит куда-то в меня. Заглядывает под мои глазные яблоки, проникает под одежду и с энтузиазмом юного врача взглядом разрезает мне грудную клетку. Я чувствую, как его интерес щупает меня, изучает, а сама сконфуженно сжимаю плечи. Йост Кляйн до странного внимателен к деталям. Руки нервно сжимаются от желания записать это в ежедневник. — Разве порядочные журналисты соглашаются на интервью с человеком, в трудах которого не разбираются? — на втором слове делает акцент, с нарочитой неторопливостью растягивая слоги. Мои коллеги боязливо ловят каждое движение губ, каждый взмах бровей и с усилием сжимают челюсти. Я слышу, как гневно стучат их сердца, а в желудочной кислоте варятся слова недовольства, проглоченные через силу. Они возмущены. — Я слышал, что вас этому обучают. Он никогда этого не слышал. Я вижу это по беспокойному взгляду, ищущему в моих глазах подтверждение своему предположению. Коллеги рисуют на лицах выражение полного согласия. Они готовы болванчиком покорно кивать на каждое слово респондента, готовы отказаться друг от друга, чтобы только поймать хотя бы ещё один взгляд исполнителя. Слова мужчины для них как заслуженное сомнение в моём профессионализме; как верно подмеченный недостаток, в который хочется тыкать пальцем и смеяться. Но в действительности фраза Йоста — полотно позора, накрывшее головы моих коллег. Парой удачно построенных предложений он унижает всех тех, кто настойчивыми вопросами бесстыдно лапал его тело. Парой смешков проводит резкую черту между трясущейся от нетерпения толпой и своими ответами. Теперь знаю точно: у коллег больше нет права задавать вопросы. С этого момента Йост Кляйн — экспонат, на который можно восхищенно смотреть, а трогать грязными и потными от восторга руками — нет. Меня же совершенно случайно назначают гидом. — Я стажируюсь, — говорю мимо микрофона, выдыхая фразу одним смазанным звуком, но мужчине смотрю прямо в глаза. Он повторяет мои движения губ, пробуя на вкус свежее признание. Липкая внимательность пропадает из его взгляда. Вместо неё в сощуренных глазах вдруг вспыхивает неопознанная мягкость. Битым стеклом режет мой неосторожный взгляд. Тело у меня начинает неприятно ныть, когда я воспринимаю её как случайно проявившуюсяя жалость. Боюсь увидеть в чужих глазах не юную журналистку, а вымазанную в сочувствии девочку — слабую и всеми осмеянную. А потому делаю вид, что ничего во взгляде мужчины не поменялось. И Йост, как будто сам испугавшись этой неуместной мягкости, смаргивает её, возвращая глазам чистое лукавство. Он удивлённо вскидывает правую бровь. Вместе с ней приподнимает верхнюю губу, а затем часто-часто моргает, как обычно делают, когда слабо во что-то верят. Всё в нём принимает какой-то драматично-шокированный вид, и я проглатываю спонтанное желание ухмыльнутся. — А я даже не догадывался: думал, что вы уже ведёте свою карьеру, — в примирительном жесте поднимает руки и несколько раз пожимает обнажёнными плечами. — Вы разбили мне сердце такой правдой. Тогда нам придётся продолжить интервью, чтобы вы попрактиковались. Когда ехала в такси на студию, я думала о том, как познакомлюсь с молодыми специалистами. Они, будучи вчерашними стажёрами, обычно всегда открыты новым знакомствам. Так мне было бы проще социализироваться в обществе тех, с кем скоро придётся официально работать. Но сейчас, когда Йост Кляйн неосторожно делает мне комплимент, я уже знаю, что друзей здесь никогда не найдут. Новый вопрос костью встаёт поперёк горла, мешает мне сделать вдох. Я была уверена, что когда получу желанную возможность вести интервью, почувствую себя по-настоящему особенной. В действительности меня начинает мутить от тревоги, стоит только исполнителю выжидающе замолчать. Я плохо слышу свои мысли: они бессвязными обрывками разлетаются по сознанию. Картинка перед глазами рябит и мерцает, как у старых телевизоров. Я не вижу заинтересованное лицо Кляйна, не слышу тяжёлого дыхания своих коллег, не чувствую кончиков пальцев. Я вообще перестаю существовать. — Тогда давайте снова поговорим о музыке, — мне начинает казаться, что наставница была права, когда утверждала, что я ещё не готова к настоящей работе. — Мы услышали достаточно ваших рекомендаций. А творчество каких исполнителей вам не симпатизирует? — Почему вы так любите частицу "не"? — когда он смеётся, татуировки на его теле оживают. Красное "KP" на плече вздрагивает и сжимается, а улыбающаяся на шее Лола банни двигается в такт сокращающимся мышцам. — Мне не очень хотелось бы своими ответами осудить чьё-то творчество, вместе с тем уничтожая и своё. Он прикрывает веки и расслабленно падает на спинку стула. Враждебность спадает с него, как сковывающая верхняя одежда. Я, прежде убеждённая, что озлобленный на непреличие журналистов Йост Кляйн унизит меня, растопчет верно подобранными шутками, ищу теперь в его глазах ту живую ярость, которая искала во мне врага, а нахожу только неразбавленное веселье. Мужчина шире улыбается, когда во время минутного молчания сталкивается с моим напряжённым взглядом. Он хочет, чтобы я смеялась вместе с ним. — Хорошо, я поняла, — сглатываю густой комок слюны во рту, который настойчиво мешает мне говорить. Судорожно пытаюсь перефразировать вопрос, чувствуя, как потеют внутренности, покрываются мелкой дрожью. Я вдруг забываю всю свою прежнюю уверенность — мужчина словно вытягивает её из меня. — Есть исполнители, творчество которых достойно чужого внимания, но вас чем-то не привлекло? Я сомневаюсь в своих вопросах. Они доходят до моих ушей в каком-то искажённом виде, словно набор бессвязных и неловких слов. И мне хочется схватить их, разлетающихся по просторной комнате, и затолкать обратно себе в рот, до самой глотки. Но думать некогда — в спину веет холодом от требовательных взглядов коллег, а числа на любопытных объективах нетерпеливо сменяют друг друга. Я каждой клеточкой своего тела, каждым волоском чувствую на себе ледяной взгляд наставницы. У неё он особенно ощутимый: надавливающий на лопатки и царапающий шею. Она хочет так пристыдить меня; хочет, чтобы я сделала шаг назад и вежливо выпросила возможность подать голос для моих коллег. Для женщины, которая усердно делала вид, что курировала меня. Но мне просто больше некуда втиснуть чувство стыда: бесконечная тревога в моей груди бьётся о рёбра, замещает бешеный стук сердца. Я ещё точно не знаю, чего именно боюсь, но от ласкающего плечи страха хочу вжаться в пол, смешаться с его кремовым цветом. Йост дружелюбно улыбается — делится своим спокойствием, но оно не долетает до меня, смешивается с воздухом на полпути. И все агрессивно вдыхают его, не оставляя мне ни песчинки. — На это я могу попробовать ответить, — он гладит указательным пальцем торчащие над губой волоски усов. Розовым языком пересчитывает передние зубы, обводя их острые углы. — Слышали про D.O.D? Хороший парень, он точно заслужил успех. Но меня его музыка не цепляет. Мне не хочется под неё танцевать. Если только ногой в такт постукивать, а это я делаю с любой услышанной музыкой, — он вдруг оборачивается лицом к камере, жадно фиксирующей каждое слово, каждый взгляд. — Но, D.O.D, если ты это смотришь, то воспринимай это лучше как комплимент: отчасти я конкурирую с тобой. Он говорит об этом с явным дружелюбием. Растягивает рот в добродушной кошачьей улыбке и быстро-быстро машет в камеру. Хлопает тонкими ресницами. Будто бы действительно делает комплимент. Я хочу понять, что Кляйн чувствует. Хочут хотя бы на пару секунд переселиться в его крепкое тело: услышать ход мыслей, ощутить, как по венам и артериям скользит чистое веселье, расслабленно повести плечами. Когда он улыбается до глубоко проступающих ямочек, до болезненного щипания у щёк, мне кажется, что весь он живёт по каким-то своим законам, а потому и чувства испытывает другие. Веселье не как у всех, веселье как у Йоста Кляйна. Когда влажной и скользкой от пота ручкой делаю пометки в ежедневнике, я думаю о том, как мастерски исполнитель притягивает к себе внимание. Каждую улыбку, каждый нахмуренный взгляд изображает на лице так, словно они назначаются кому-то конкретному. Может, потому так быстро он и получил это интервью. Встреча с таким пугающе большим количеством журналистов — десерт, принесённый до ужина; признак масштабности фамилии человека. А у Йоста Кляйна всего семь альбомов, половина из которых не выстрелила чем-то впечатляющим до глубины души. Но даже я неосознанно попадаю под его чары: бросаю косые взгляды в сторону его фигуры, пока оставляю на бумаге заметки. Я видела в записи около десятка интервью с относительно знаменитыми людьми. Молодые авторы, певцы, начинающие хореографы красиво улыбались мне через камеру. Я слушала их ёмкие и конкретные ответы на вопросы, чтобы потом процитировать в отчёте о практике, но то ли у них уже десятки раз брали интервью с одними и теми же вопросами, то ли они дома перед зеркалом репетировали каждый ответ — получилось предсказуемо пресно. Как восхитительный ужин в ресторане, который забыли посолить: сначала тонна восторженных слов, а потом плохо скрываемое безразличие. И вот об этих статьях, об этих трансляциях забывают уже даже сами отвечающие. А всё потому, что им нужно было достать хотя бы частичку Йоста Кляйна. Рвущие рот улыбки, бьющий по ушам смех, внимательные глаза — всё это оживило бы любое интервью, вдохнуло бы в него жизнь. У Кляйна есть катострофичность, которую можно на развес продавать в магазинах по самым непристойным ценам. Мужчина подпирает подбородок ладонью и наблюдает за тем, как подрагивает моя ручка, пытается заглянуть в ежедневник. Широкое чёрное кольцо криво скатывается по его пальцу. По лицу гуляет лукавство: изгибает брови, правит улыбку и ныряет во взгляд. Я накрываю верх листа ладонью, делая вид, что придаю так бумаге устойчивость — боюсь, что его внимательные глаза зацепятся за сокращённые в спешке слова, прочтут что-то о себе. Хочу хотя бы мои кривые заметки оставить загадкой. А он смотрит на меня так, будто наизусть может рассказать всё, что я сегодня писала; будто читает с моих сведённых бровей и плотно сжатых губ. Я бледными чернилами переношу на бумагу чужие слова, готовя следующий вопрос. Тишина неприятно звенит у меня в ушах — подгоняет, скучающе зевает. А у меня в голове слова Йоста мешаются со своими собственными. — Мишель, — я не успеваю даже точку поставить в предложении, испуганно поднимаю взгляд. Он смотрит точно мне в глаза, проникает в зрачки. Улыбается, а меня обдаёт странной нежностью. Она треплет меня за щёки, гладит по волосам и тёплым молоком стекает по горлу. — Вы мне напоминаете одного человека. Очень сильно, — царапает щёку ногтем, проглатывая тихий смешок. — Близкого человека, родного. Я роняю ручку на ежедневник. Она удачно остаётся между листами, не скатываясь на пол. Упираюсь взглядом в деревянный стол, по которому быстро стучат пальцы Йоста. Мне как будто выстрелили в живот, и я дрожащими руками пытаюсь зажать рану, чтобы кровь бурной рекой не хлынула на пол. Наверное, это могло быть чем-то приятным, своего рода трепетным откровением. Но я застываю восковой фигурой, запрещаю себе чувствовать прикосновения слов Йоста к своему телу. Спина неприятно чешется: мне хочется раздирать её руками, чтобы под ногтями оставались кусочки кровавого мяса. Руки леденеют, тяжёлым грузом тянутся к полу. И я вся тянусь куда-то к полу, забываю дышать и моргать. Мне по-настоящему страшно. Страшно, потому что Кляйн словно забыл, с кем он сейчас говорит. Страшно, потому что мне теперь не отмыться от этих слов уже никогда. И страшно, потому что я не очень-то хочу отмываться. — Волнуетесь одинаково, серьёзность сохраняете одинаково, — он кивает собственным словам, всматриваясь в моё бледное тело. — Только она, увы, не журналистка. Он смотрит на меня так, будто мы знакомы с ним уже давно; будто видит перед собой не меня. Но в бусинах его зрачков отражаюсь именно я. Моё растерянное лицо блестит в чужих глазах. Там оно кажется мне незнакомым: так много к нему примешалось тепла. Оно смягчает мои скулы, ровняет изгонутые брови, расправляет морщины на лбу. Нежность щёлочью разъедает кожу. Его взгляд — как растопленная карамель, как первый по-детски наивный поцелуй в щёку — ласково обнимает меня за плечи. Он почти физически ощутимо обвивается вокруг моего тела: гладит тонкую шею, убаюкивает. Йост дарит мне улыбку. Она — в меру широкая, успокаивающая — становится мостом между его тёплым взглядом и моими испуганно распахнутыми глазами. Теперь я точно знаю, что улыбка эта посвящается исключительно мне. Она, как прежде, солнечным лучом слепит глаза, отражается в окнах и стёклах камер, но в этот раз цепляется за мою одежду, оседает на моей коже. В этот раз моё лицо — конечная остановка. — Спасибо. Когда осторожная улыбка выступает у меня на лице, я хочу прервать её звонкой пощёчиной. Но мои щёки — всё ещё неестественно бледные, почти прозрачные от волнения — уже горят изнутри, ноют как после болезненного удара. Я чувствую, как под кожей пульсируют тонкие стенки капиляров; как жар щитом накрывает моё лицо. Меня накрывает странной доброжелательностью. Не той, которая, как встроенная функция, включается, когда мне улыбаются милые бабушки в метро или вежливые таксисты. Той, которая просыпается, когда я случайно ловлю в толпе прохожих взгляд старого друга. Она — царапающая мне сердце доброжелательность — обрела плоть из абсолютной пустоты, поглотила мой страх, моё необоснованное волнение. Заставила скучать по незнакомому человеку. Я никогда раньше не видела Йоста Кляйна: не натыкалась на записи его концертов, не видела обложки его треков, не смотрела ни одного интервью. И сейчас, среди десятка коллег, с которыми мне ещё ни разу не приходилось разговаривать, он для меня — абсолютный незнакомец. Но когда улыбка осторожно тянет уголки моих губ вверх, я чувствую болезненную привязанность. Она пускает корни в моё сердце, обкалывает его ядовитыми шипами. И теперь каждый удар отдаётся в теле чем-то ноющим, холодящим. Наши улыбки касаются друг друга. Они почти физически сталкиваются, перемешиваются. И мне начинает казаться, что Йост где-то внутри, под рёбрами, ниже сердца, хранит важную часть меня. Иначе я не могу объяснить естественный блеск понимания в его глазах, мою внезапно сформировавшуюся тягу. — Я понимаю, неудобное интервью получилось, — он бросает взгляд на часы. Спины моих коллег напрягаются, холодеют. Моя наставница хрипло покашливает, кашлем пытаясь предупредить, что она ни за что не встанет на мою сторону. И мне до приятного всё равно. — Наверное, пора его завершать, сказано достаточно. Йост хлопает ладонью по столу, и у меня вздрагивают плечи. Когда он наклоняется к менеджеру и что-то быстро шепчет ему в самое ухо, я пытаюсь стать прежней собой. Во мне стучит странное чувство, копируя ритм сердца. Я словно нашла ответы на все вопросы, открыла наглухо запертую дверь. Но это чувство вместо приятного умиротворения дарит мне только беспокойство. Оно зудит у меня под кожей, бьёт в висках. Когда мои коллеги захлопывают толстые ежедневники и бросают ручки в глубоки карманы пиджаков, я начинаю ощущать, как только что обретённая связь утекает из моих рук, льётся сквозь пальцы. И сохранить её, насильно удержать у меня не получается — стоит только моргнуть или вздохнуть, как она уже лужей падает на пол, уходя в никуда. Это только подкармливает моё беспокойство, вызывает режущее кожу отчаянье. Я хочу аккуратно закрыть ежедневник, когда Йост тянется через свой стол. Наши взгляды врезаются друг в друга. Он возвращает глазам веселящееся лукавство, а я жадно в него всматриваюсь, запоминая дрожание зрачков и блеск радужки. Коллеги замирают: бросают сбор вещей, плотно прижимаются к своим местам. — Мишель, если через неделю я с вами не свяжусь, то позвоните по этому номеру, — он протягивает мне тонкую лакированную визитку, которую я обхватывают дрожащими пальцами. Когда у меня от головокружения мутнеет взгляд, мужчина вытягивает губы в широкой улыбке и щурится. — Запишем вам дебютное интервью с моим участием, где я буду самым честным человеком, — в доказательство он вскидывает указательный палец. А потом просто убегает вслед за менеджером, подмигнув мне у самого выхода — быстро и несколько криво. По дороге домой я впервые слушаю Йоста Кляйна.