Отличная ночь, чтобы продать душу

       Пуговицы тревожно мерцали перламутром, перемигивались с по-кошачьи довольным округлым оком луны, и за это стоило в безмолвном торжественном тосте поднять бокал пузырящейся шипучки с пряным химическим запахом. Холодное стекло обожгло пухлые разгорячённые губы, ядовито-зелёные капли зазмеились вниз по заострённому подбородку, оставляя моментально засыхающий липкой лентой след. Ухмыляющаяся как в последний раз Альма бесстыдно слизала его языком.        Живая музыка с террасы с топотом двух барабанов поднималась по винтовой деревянной лестнице, с щёлканьем кастаньет из соседнего кафе цокала по дубовому паркету, постукивала по оголённым плечам Альмы гитарными аккордами, дышала в уши свирелью стоящего с перевёрнутой шляпой на улице исполнителя-одиночки. Жаркая южная ночь с деланной ленцой потягивалась перед решающим прыжком в беспамятство, косилась задумчиво вселенскими бесконечными бельмами-зрачками на монсарду с застывшей в одиночестве девичьей фигуркой в розовом.        За вселенную тоже можно было выпить, и Альма отсалютовала льнущему к расплавленному за день тротуару и ещё не сошедшим с ума от зноя людям тёмному бархату с горизонта.        — Отличная ночь, чтобы продать душу, — патокой растеклись по застывшему воздуху слова, заполняя самые незначительные свободные пространства между молекулами разнообразных газов.        Остаток нагревшейся от тепла влажных человеческих ладоней шипучки скользнул внутрь, игриво щекотнув пузырьками трахею и гланды. Альма с клокочущим под селезёнкой смехом рванула мешающую вдохнуть полной грудью блузку, и пара пуговиц укором неосторожности и нетерпеливости застучали по матовым бликам тёмного паркета. Альма глотнула кислорода с той же жадностью, с какой мгновениями ранее опрокинула в своё нутро шипучку.        Ночь схватила Альму за русые кудри и потянула вперёд, в обход небольших столиков, к печально склонившимся широким листьям экзотических растений в декоративных горшках, к резным перилам балкона. После грома прошедшей получасом ранее ссоры Альма понятия не имела, как и куда идти по жизни, и покорно следовала за тайными знаками, вспыхивающими в голове в такт какофоничному коктейлю из доносящихся до мансарды мелодий и обрывков песен. Альма стянула с шеи шёлковую удавку нежно-розового чокера в тон блузке, перевесилась через перила и разжала подрагивающие пальцы, позволяя ленте беззвучно раствориться в спеленавшем каменные плиты далёкой дорожки к кафе полумраке.        Сама Альма с достоинством осуждённой у гильотины опустилась на колени, украдкой поцеловав чудом сохранивший подобие прохлады своей гладкой зелёной поверхностью лист монстеры и откинулась назад.        Позвонки сложились в единую дугу, волосы светлым пятном краски растеклись по тёмному паркету, на жёлтое око в окружении миллиардов зрачков уставились всего лишь два ищущих новый смысл в жизни карих глаза на фоне алых молний расширенных капилляров, испещряющих склеру.        — Если ты меня любишь, можешь забрать всё моё, заслужившее ту любовь, чтоб не знать, как оно сгниёт, поддаваясь скверне моей, — одними пересохшими губами пропела Альма, ища в звёздной карте хоть один ориентир. — Я ведь всё равно до корней всегда буду твоей, твоей…        Любительский перевод вцепившейся в нервные волокна мозга привязчивым мотивом песенки никак не мог определить, что важнее — смысл или рифма. Альма прищурила слезящиеся глаза, и ресницы разбили разбили на острые осколки нависшее над лицом чёрное зеркало космоса.        — Желаешь чудо в подарок? — сладко вздохнул за спиной грудной женский голос.        Альма обернулась бы, если бы оголённые лопатки не холодили древесные плиты паркета.        Среди звёзд воцарилась тень, перекрыла покатыми плечами далёкий свет ночи, растянула в улыбке ликёрного цвета губы. Эта женщина не шевелилась, склонившись восковой статуей над Альмой, и любой другой человек попытался бы сбежать от олицетворения чего-то необъятного, развеять мольбами дьявольский морок, но Альма только согласно смежила веки, ведь совсем недавно стала одинокой и свободной, брошенной и волшебно лёгкой тростинкой, покорно мчащейся впереди взбурливших невидимых течений Млечного пути.        Густой смех огладил барабанные перепонки; кажется, женщина из пустоты искала кого-то оторванного (оторвавшегося?) от жизни и готового идти любыми тропами, исподволь указанными первым встречным.        — Ты больше никогда не будешь одинока, — с божественной щедростью пообещала женщина, и две незримые руки, одна жарче прошедшего дня, другая холоднее зимы на далёкой родине, сплелись с тёплыми человеческими пальцами Альмы в молчаливом заверении клятвы. — Ступайте, дети мои.       Узоры из сплетённых хитро букв неизвестного алфавита скользнули от края до края широкой тёмной повязки, скрывающей глаза женщины. Альма словно под гипнозом подалась навстречу, протягивая трепещущую руку, почти ощутила полупрозрачную и полуматериальную, словно дым от благовоний, вуаль…        Когда она приоткрыла глаза чуть шире, желая увидеть олицетворение бездны целиком, а не через паутинками дробящие её образ на кусочки мозаики светлые ресницы, то застывшее в воздухе таинство с женским ликом растворилось в складках чёрного ночного платья мироздания.        В груди Альмы забилось два с половиной сердца, в голове зашептало игриво и дерзко, нежная флейта из подсознания запела панихиду по прошедшим дням, и все они говорили на разные лады об одном и том же:       «Ничего уже не будет как прежде, наивная смертная».