Где ты?

      Воздух поступал в лёгкие Сакуноске с большим трудом, по чуть-чуть, этого едва ли хватало для поддержания его сердцебиения. Он через боль втягивал его через рот, в надежде протянуть немного дольше. Он должен был многое сказать человеку, который держал его безвольное тело в своих руках.       Дазай что-то взволнованно говорил о том, что его спасут, что ему просто нельзя закрывать глаза и засыпать. Его руки, перепачканные в крови, дрожали, и Ода чувствовал потребность в том, чтобы выслушать его полностью, но он знал, что времени осталось совсем мало, поэтому перебил Осаму.       Сакуноске знал, что его слова будут жестокими. Он знал, что они причинят Дазаю много боли. Но он был обязан их произнести. Он должен был донести до этого совсем ещё молодого мальчишки мысль о том, что, если стороны одинаковые, если Осаму всё равно, помогать людям или же убивать их, ему следует выбрать светлую сторону.       Он был решителен, когда говорил Дазаю, что тот не сможет найти для себя смысл жизни. Он знал, что это может сломить его, знал, что Дазай всю жизнь будет винить себя, знал, что парень станет ещё сильнее желать смерти. Поэтому он был обязан договорить до конца, должен был изо всех сил держаться в сознании, пока кровь ритмично вытекала из его тела. — Послушай. Когда придёт время, мы окажемся рядом. Но только когда придёт время... Не торопись со смертью, проживи хорошую жизнь, а умереть ты всегда успеешь. Всё своим чередом, — его скулы ужасно кололо от подступающих слёз, но он не смел дать себе волю заплакать, ведь, в таком случае, Осаму не сможет разобрать его завета, — Ты ещё молод, тебе всего восемнадцать, тебе ещё так далеко до заката..., — потребовалось несколько секунд, чтобы отдышаться, ведь говорить приходилось на одном дыхании, иначе ему бы просто не хватило сил, — Я... Я полежу, я подожду тебя. Я дождусь тебя...       От гипервентиляции в глазах всё было мутным. А может это просто слёзы перекрыли его взор. Черты лица Дазая плыли, но даже так Ода мог понять, что Осаму тоже плачет. Его лицо покраснело и искривилось в гримасе скорби. Собрав все оставшиеся в теле силы Сакуноске поднял левую руку, ту, что не зажимала пулевое ранение, и протянул её к чужой щеке, оставив на коже кровавый отпечаток.       В отличие от его ладони, щека Осаму была горячей, жгуче-горячей. Одасаку криво, болезненно улыбнулся уголками губ вниз, ведь на счастливую улыбку его уже не хватало. Сознание утекало, он чувствовал это, он знал, что умирает. — Когда время придёт... Ты ляжешь вместе со мной?       Было слышно, что Дазаю очень трудно было выдавить сквозь всхлипывания ответ: — Я лягу. Вместе с тобой.       Последний кислород перестал поступать в умирающий мозг. Одасаку обмяк, и его глаза Осаму пришлось закрыть своими руками. Неизвестно было, услышал ли его слова Сакуноске. Дазаю лишь оставалось надеяться, что его ответ дошёл до адресата.

***

      Дазай даже не помнил те два года, что он жил в маленькой квартирке, скрываясь от Мори и его портовых псов. Он литрами пил саке, только чтобы забыться, чтобы не видеть в трещинах на потолке знакомые глаза и горячо любимую улыбку. Он не открывал окон, чтобы не слышать чужого смеха, ведь голос продавца в магазине на первом этаже был так похож на голос Одасаку. Он занавешивал стёкла плотными шторами, чтобы не искать глазами ржаных волос. Пытаясь забыться, он не раз вызывал себе женщин, но каждый раз не позволял им даже прикоснуться к себе.       Всё это время его тошнило не столь от алкоголя, сколько от любых тактильных ощущений. Тем более от рук. Поэтому он всё сильнее перебинтовывал своё тело, порой до такой степени, что он почти не мог шевелиться, а конечности немели, иногда даже синели, и Дазай всё же ослаблял повязки, ведь не переносил боль.       Вероятно, время ему было необходимо даже не для того чтобы залечь на дно — рано или поздно Мафия нашла бы его — оно было нужно для терапии. Только спустя два года Осаму вообще смог выйти на улицу и вдохнуть свежий воздух. Первое место, которое он посетил было не баром Люпин, не новым местом работы, гордо звавшимся Вооружённым детективным агентством, а кладбищем, где на холме, под небольшим деревом, стояла одинокая могила с выгравированным "S. Oda", где Дазай сутками напролёт сидел, прислонившись спиной к камню.

***

      Его новым напарником стал Доппо Кунникида — вспыльчивый, максималистичный и очень самоотверженный человек. Он был ворчлив, грозен, требователен и неприступен, но, в то же время, он глубоко любил людей, рвался на помощь каждому и ловко балансировал между альтруизмом и эгоизмом. Прямо как он.       У него были совсем другие черты лица, волосы, телосложение... Кунникида был выше, его блондинистые волосы достигали поясницы, он носил старомодные прямоугольные очки, был крепче сложен, но выглядел при этом достаточно аристократично и величественно. Одасаку был совсем другим. Но в его взгляде, в выправке и, самое главное, в его личности отчётливо виднелись знакомые детали, отзывавшиеся комком эмоций.       Он очень скучал. Ему было до ужаса больно от воспоминаний, он надеялся избежать их всеми способами, порой он просто неделями не появлялся на работе, только чтобы не видеть напарника. Вместе с тем, его тянуло к Доппо. Точнее, к Одасаку, который смотрел на него непривычными зелёными глазами. Его влёк любимый образ в новом человеке, манил мыслью о том, что он может закрыть глаза и просто представить, что это Сакуноске отчитывает его за беспечность каким-то странным, другим голосом...

***

Он не прекращал попытки самоубийства. Знал, что Ода не одобрил бы его стремление умереть, но ничего не мог с собой поделать. Раньше он просто не хотел жить. Теперь он хотел хотя бы раз, хоть на мгновение увидеть его. Он очень хотел наконец лечь рядом. И всё ждал, когда же и его время придёт.