Обреченность

      — Думаешь, из меня получился бы хороший писатель?       Селена мягко проводит кисточкой по холсту, и вслед за ее осторожными движениями на хрустяще-белый холст ложатся аккуратные маслянистые мазки. Кончик ее носа сияет сиреневым, волосы слегка растрепанны, губа закушена — Ран жалеет, что у него нет с собой полароида, и рассеянно поводит плечом, пытаясь снять напряжения из-за долгого нахождения в одной позе. Наблюдает, тщетно пытаясь перехватить сосредоточенный взгляд Селены.       — Думаю, я стал бы идеальным героем твой книги.       — Почему сразу ты? — ее зрачки на секунду цепляются за его, в них больше скепсиса, чем лукавства. — Может, меня вдохновляет кто-то другой, и он бы мог стать… прообразом?       Рана едва заметно передергивает; он моргает пару раз и смотрит хитрыми лисьими глазами в сторону Селены. В голове медленно вырисовывается образ кого-то другого — того, кто мог бы быть вместо него.       Который знал Селену от мозга до костей,       другой — который залез бы в её душу и жил бы буквально под кожей;       другой — который мог бы обнимать её;       другой — который бы увидел её болезненную одержимость;       другой — который бы знал бы все её сломанные кости;       другой — который забирал бы его Селену со школы.       Другой.       Он мог бы знать его Селену, которая открылась только для него.       — Именно поэтому здесь сижу я, а не кто-то другой?       Губы Селены тянутся в тонкую ниточку — ответа нет и не будет. Ведь то, что она кинула, не подумав, не имеет значения. Нет смысла раздувать из этого большую проблему.       Ран понимает ее ненормальное желание причинить ему боль — и он не надавит в больное место в ответ, как сделали бы другие. С ней всё хорошо — но только тогда, когда рядом он. Ран молчит, смотрит, понимает, молчит, улыбается, смотрит, любит, наверное, и снова молчит.       Сквозь увлеченность, в которую Селена погрузилась не только мыслями, но и красками, она замечает движение по правую сторону от себя.       — Ран, ты должен сидеть и не отвлекаться!       — Тебе меня не жаль? Я скоро сколиоз заработаю.       Ран тянется к ее светлой макушке, укладывает на нее свой подбородок, трется им — вымаливает пощаду. Селена, не обращая внимания на жест нежности и подхалимства, продолжает заниматься тем, что так и не смогла освоить чья-то талантливая и любопытная задница — но Ран честно пытался и пробовал. Но, видимо, руки натренированы бить морды, а не вырисовывать портреты, — сказал он после очередной провальной попытки.       Волосы пахнут медовым персиком и немного — гарью, будто бы не она утром скребла себя до покрасневшей кожи, лишь бы избавиться от противного запаха, настоявшегося в ее квартире. Кто-то что-то сжег.       От Рана запах иной — сладкая карамель, бензин, шоколадный шампунь, который Селена однажды купила ему в шутку: от него всегда несло чей-то кровью, железом и, как ей казалось, алкоголем.       В нос Селены назойливо бьется этот приторно-сладковатый запах, поражая ее рецепторы и ее саму.       — Если запах шоколада я еще смогу оправдать, но карамель?..       — Риндо решил, что он великий кондитер, — Ран театрально вздыхает. — Он захотел приготовить торт. В итоге к моему приходу он спалил весь бисквит. Воняло ужасно. Ну а карамель, которой он залил всю плиту, отдирал я.       Селена прыскает и утыкается ему в грудь — и ее тут же заворачивают в теплые объятия, как конфету в обертку.       Ей неожиданно хорошо — от утренней грусти не осталось и следа.       Но объятия вдруг становятся тяжелыми, и Ран как будто бы наваливается на нее всем весом. Селена глупо моргает и тщетно пытается удержать его на себе.       — Ран, что с тобой?       Пространство вокруг начинает плыть — дышать становится тяжело, тело дрожит от слабости, и сил держать Рана теперь недостаточно.       — Проснись.       Голос возлюбленного меняется, он уже не кутает ее в своих надежных объятиях, не дарит надежду, и ей тревожно — тревожности почти что до помутнения рассудка.       — Что?       Все, что окружает Селену меняется, плывет, рассыпается, но ее не отпускают его руки, плотно вцепившиеся в нее — тянущие вниз.       Она не понимает, и ей становится страшно. Страшно от непоследовательности происходящего, от того, что в голове вместо мыслей каша, горячо липнущая к корке.       Это странное, внезапное ощущение похоже на то, которое бывает у утопающих — когда тебя будто бы окунают в воду, вокруг нее бурлит жизнь, но ты продолжаешь идти ко дну.

Тонет в мыслях,

      когда ее еще ребенком заперли на ключ и заставляли исправить свое поведение       когда ее в очередной раз выставили посмешищем, когда ее вынуждали думать, что она снова сделала не так?

в страхе,

в постоянном боязни всех разочаровать,

      ее тошнит — она опять ошиблась,

мама недовольна ей,

но молчит.       на вопрос — молчание       на просьбу помочь — колкий взгляд.

так продолжается неделю,

и Селене кажется что она сходит с

ума

в неумении взять на себя ответственность,

она погружается головой в этот водоворот событий,

ее тянет в определенное направление,

но куда?

      она тонет, как будто ее кинули в море,

ощущение будто бы ее бросили.

но на этот раз погружается на глубину и не может вынырнуть.

      Ран давит на нее, не выпускает, и они уже не в доме, а в глубине здания, которую она видит впервые, и перед ней уже вовсе не Ран — простое месиво схожих черт.       Ей суждено умереть вот так?

***

      Вокруг — звенящая тишина, картина реальности размыта, как окно, залитое дождевыми каплями. В у Селены груди больно щемит, дышать из-за этого тяжелее прежнего, но сквозь пелену в глаза просачиваются знакомые силуэты — она дома. Не в том странном, родном-незнакомом месте, где в руках у нее кисточка, а перед ней холст и... Нет, сейчас она там, где ее не смогут потревожить.       По шее каплями стекает холодный пот, слезы на щеках высыхают, начиная неприятно тянуть кожу. Боль утихает, оставляя свое место глухой, полупростуженной тоске — от нее плохо не острой, а какой-то свалявшейся болью. Селена обхватывает колени руками, пытаясь унять дрожь.       — Я была так счастлива, но все потеряла, когда проснулась, — она говорит это в пустоту, надеясь на хоть какой-нибудь ответ. — Может, мне просто уснуть навсегда?       В голове следом зарождаются тысячи мыслей о ее жизни, ее непостоянстве и несправедливости, до тех пор, пока создание не упирается в тупик: как долго она сама продержится?       В висках покалывает, сердце щемит, пальцы дрожат — сон не смог согнать симптомы, напротив, он только усилил ее потерянность. Селена честно признается себе, не знает что делать, не знает как ей быть. Этот вопрос — далеко не последний, — накладывается слоем на остальные, пытая ее, ломая — и оставляя без ответов.       Будь она звездой, была бы потухшей или сияющей?       Селена горько улыбается самой себе — ответ слишком очевиден. ***       — Мне снился сон. В нем я была счастлива.       Вдыхая слабый аромат почти выветрившегося шоколада, Селена оттягивает волосы Рана, подобно кошке, играющейся с пушистым шерстяным клубком.       — Если ты продолжишь в том же духе, я усну. Тогда с домашкой тебе придется справляться одной.       — Я спишу все у Сэцуко.       В ответ раздалось неясное, сонное мычание. Ран пришел к ней с жгуче-багряными ссадинами, стертыми костяшками и неотразимой улыбкой (чтобы она благополучно и без упреков обработала их). Он отделался лишь парой слов — где-то с кем-то случилась небольшая стычка, и да, без травм не обошлось, это ожидаемо. Селена не стала вдаваться в подробности, — она уже вроде как привыкла, — и просто легла с ним на диван.       — А что, если все это — сон?       — Что ты имеешь в виду? — Ран немного переворачивается, чтобы перехватить взгляд голубых глаз Селены.       — Ну знаешь, как это бывает во снах, — она нервно теребит краешек своей рубашки, — когда вроде счастлив и все хорошо, а потом резко просыпаешься весь в слезах, с болью в голову и весь такой разбитый. И понимаешь: ни черта ты не счастлив.       Ран молчит и смотрит на ее лицо так, будто хочет прочесть на нем ответ. Его аметистовые глаза выглядят такими родными и в то же время безобразно чужими.       Селене кажется, что на минуту мир перестает ощущаться, что все это — он, она, диван и бинты, — не реально, а она всего лишь… никто? Объект, медленно прогуливающийся по тропам сознания, но как-то осознавший неправдоподобность происходящего. Объект, скованный в собственных фантазиях будто в железных оковах, желавший таким образом отгородиться от внешнего мира.       Эта мысль проскакивает торопливо и судорожно, торопясь, но ее хватает, чтобы все вокруг начало рушиться — на нее как будто разом наваливается вся тяжесть мыслей, и мучительный зуд в голове все никак не собирается уходить. Она действительно сходит с ума?       Мир вокруг размывается, вместе с ним — и Ран.       — Ты тоже теперь уйдешь? — по ее щеке прокатывается горячая слеза. — Ты ведь не спасешь меня, да?..       Вопрос летит в никуда. Размытые стены, неоднозначные черты лица, и боль в голове, которая спаялась в одну-единственную мысль.

***

      В здании пахнет медикаментами, люди в белом торопливо перебегают из коридора в коридор, будто бы не они являются одной из причин невозможности людей вылечиться. Все врачи превращаются в одно мутное белое пятно, и ее выворачивает на изнанку от осознания происходящего.       Пережить все что происходит в жизни еще можно, но осознать, и более того — принять всю тяжесть, взвалить ее на себя и нести ее в одиночестве…       Селена знает, что действительно тянет на себе все — одна. Теперь уже точно одна.       Ведь как бы ей не хотелось вернуться в прошлое, там ей будет еще хуже. Увидеть угасающий взгляд аметистовых глаз заново равно смертному приговору.       Но сама Смерть настигла Селену, когда после выписки из больницы она, не веря самой себе, помчалась на кладбище.       Где две даты, а между ними черточка, в которой хранилась вся история жизни человека?       Иронично — желание к жизни покинуло ее вместе с ним в тот же день.       Только проблема была в том, что умерли оба, но дышать перестал лишь один.