Fatal trouble

У мира есть конец. Земля плоская. Чонгук находит ее самый край вот прямо сейчас, в это мгновение, и стоит у самой черты. Дальше — сплошной туман, как непрогрузившиеся текстурки мира. Перед глазами маячат системные окна, мол, давай пока не пойдем туда. Не иди, Чонгук. Не надо. Не иди-не иди-не иди. Что будет, если он все-таки шагнет? Что станет с миром, если Чонгук выйдет за его пределы? Пересечет эту белесую грань. За спиной так красиво цветет сакура. Круглый год цветет, а трава щекочет босые стопы. Что будет, если Чонгук шагнет? Упадет? Разобьется? Что станет с миром? Система вопит, что не надо, а Чонгук сжимает ладони в кулаки и все же прыгает. Легко прыгает, без сожалений. И летит. Падение кажется таким легким, аж кончики пальцев покалывает, система мигает красным, отдаляющаяся точка покинутого мира разлетается там, где-то высоко, на частицы, а Чонгуку все равно. Хорошо. Падать всегда легче, чем взлетать, оттого и Чонгук падает. Падает-падает-падает. Прилетает затылком о шкаф и громко шипит от боли. Перед глазами какая-то смесь, каша, палитра оттенков ярких, кроваво-красных. У Тэхёна черный и дрожащий от ярости взгляд, на щеке ссадина кровит и наливается лиловым, лопнувшая губа трясется, а в глазах стоят слезы. Это не слезы обиды — тоже ярости. Ярость-ярость-ярость. Тэхён весь ею сквозит, когда хватается дрожащими пальцами за ворот рубашки и отрывает затылок Чонгука от шкафа, притягивает к себе, чтобы заглянуть в самое нутро и гневно прорычать: — Видеть тебя, блять, больше не могу! — Ну и катись тогда к черту! — это точно он? Его язык шевелится во рту, его связки надрываются, выкрикивая слова? Его руки до синяков сжимают плечи напротив, его кулаками были поставлены все эти ссадины? Чонгук промаргивается. Отцепляет дрожащие пальцы от плеч, а Тэхён от этого вздрагивает. Отходит, с силой отпихивая от себя. В спину снова больно врезается шкаф, под ногами какие-то осколки, стены родной квартиры в это мгновение — чужие. Тэхён тоже. Тэхён сам отшатывается, растерянно разглядывая хаос вокруг них. Цепляется взглядом за разбросанные вещи: бумаги, осколки кружки, она, кажется, полетела первая, а остатки чая в ней расплесканы по паласу. Истерично, дергано вытирает слезы, кровь из-под носа, а потом шумно дышит. Мечется. По дому мечется, распихивая вещи по сумкам. Стаскивает с полок одежду, громко хлопая дверцами шкафчиков. В ванной что-то звонко бьется. Наверное, с психу грохнул. А потом оглушительно хлопает дверь. Так, что дребезжит люстра над головой. Так, что сотрясается весь дом. Весь мир в это мгновение сотрясается. Тэхён уходит, даже не глянув на так и осевшего у того самого шкафа Чонгука. В тишине дребезжит холодное, оставшееся напоследок: — За остальными вещами потом приду. И потом сотрясается уже Чонгук. Падать действительно легко. Всегда легче сделать один шаг и полететь вниз, чем долго и упорно взбираться наверх. Мир, оказывается, действительно рушится, когда Чонгук свой шаг вниз делает. Система больше не просит туда не идти. Система лишь выводит последнее уведомление. Разблокировано новое достижение: Ломать — не строить Одним шагом разрушьте все до основания. А потом сама медленно потухает. Не нужна эта система, когда мира нет. У Чонгука теперь вообще ничего нет. Кажется, он просидел так до утра. Сгибал, разгибал затекающие ноги, бездумно вытирал капающую с кончика носа кровь. Губа болела первые часа два, потом покрылась противной корочкой, а болеть стало где-то изнутри. Взгляд метался от осколков расхреначенной в порыве чувств об пол кружки к пятнам на паласе, после — к обрывкам дурацких бумажек, что гонял гуляющий по квартире ветер. Развлекался, наверное. Свет, кажется, перегорел. Лампочка тоже не выдержала накала эмоций и потухла на кухне часам к шести утра. В гостиной свет Чонгук зажигать не стал. К семи уже рассвело. Лицо болит. На скуле, наверное, тоже уже наливается цветом синяк, настоящий фонарь. Зачем им лампочки дома, когда есть просто Чонгук? Болит подбитая губа, болит плечо, влетевшее в шкаф по меньшей мере раза три, болит-болит-болит. Изнутри сильнее всего болит. Пальцы перед глазами подрагивают, стесанные костяшки обжигает все тем же гуляющим по квартире ветром, из-под тоненькой, оттого и треснувшей корочки вытекает сукровица. Жаль, что не гной — тот уже давно вышел. Чонгук в нем по колено теперь сидит, а Тэхён его просто наглотался. И ушел. Тэхён ушел. А Чонгук все проебал. В семь тридцать утра противно звенит будильник, напоминая о том, что через долбаный час надо выходить на работу, и Чонгук в это мгновение ненавидит весь мир. За то, что на самом деле он продолжает существовать. Что ему нет дела до каких-то незначительных людей, до их трагедий. Жизнь продолжается, течет дальше: открываются магазины, ездят поезда, люди встают, собираются, идут на работу, дети учатся в школе, за окном поют птицы, радостно светит солнышко. Чонгуку кажется, что только его жизнь обошла стороной. Что у всех она продолжилась, а его оставила позади. Сухая усмешка слетает с губ непроизвольно, тонет в могильной тишине квартиры, только осколки хрустят под ногами — в ванной разлетелся флакон из-под лосьона для бритья. Чонгук сдвигает их стопой в сторону, шагает к раковине. В отражении на него взирает чудовище. Синяк и правда получился знатный, добротный, прям от души приложились. Кровавая корочка на губе смывается водой, красные капли капают на белоснежную керамику, пальцы Чонгука дрожат, когда опираются все на ту же керамику. Колени тоже дрожат, когда подгибаются. Перед глазами дрожит от слез экран разрывающегося будильником мобильного. Надо на работу, ха, пакуй истерику, Чонгук, деньги сами себя не заработают. Тэхён предсказуемо не берет трубку. Вежливая женщина механическим голосом несколько раз заботливо объясняет, что «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». На шестой раз, она даже, кажется, устало вздыхает. Или это Чонгук вздыхает. Аппарат абонента выключен, а сам он находится у черта, к которому вы так любезно его послали, поэтому, пожалуйста, не оставайтесь на линии и не пробуйте перезвонить позже. Чонгук, наверное, чудом умудряется не разбить телефон. Неуклюже поднимается на ноги. Вытирает молчаливые слезы, а потом пальцы о шорты. Шмыгает носом. Самое отвратительное это то, что жизнь продолжается. Что сейчас ему надо собраться, задушить себя галстуком, заковать в рубашку, сверху придавить пиджаком. Надо обязательно закинуть в себя хотя подобие завтрака, завести машину, приехать в офис. В офисе на него орет начальник за то, что Чонгук заявился в таком виде в приличное место. Как преступник какой-то, синяк на скуле весь мир осветит. Потому что жизнь продолжается. Никому нет дела до его проблем. Всем без разницы, что вчера в 22:47 у Чонгука рухнул мир, его собственный, годами выстраиваемый. В один вечер рухнул, представляете? Просто всегда легче перейти черту и упасть, чем подниматься. У Чонгука теперь на плечах груз, а когда падал, было хорошо. Когда бил — тоже. Тогда вообще не думал, только отдавался во власть бушующих эмоций, собственноручно разрушая все, с таким усердием построенное. Когда кричал и бросался словами — тоже. И Тэхён тоже. Они оба просто распинали все башенки, а те оказались соломенными. Чонгук и Тэхён этим вечером допустили фатальную ошибку, роковую, но всем абсолютно насрать на их проблемы. Это просто жизнь, она всегда такая. Непредсказуемая и безразличная. Маленькая проблема маленького человека на фоне глобальных общественных вопросов — не более пылинки в воздухе. Как же бесит. Коллега сочувственно смотрит на его лицо, предлагая какую-то мазь, и участливо интересуется: — Кто это тебя так? — Муж, — коротко. И плевать, что за такое тут и посадить могут, что ни хрена по законам их страны Тэхён Чонгуку не муж. Тэхён теперь вообще Чонгуку никто, они же собственноручно все разрушили, помните? — Ох, — и это звучит то ли ошарашенно, то ли грустно, то ли все вместе, — и это- — Мы поругались, — отрывистое, — он ушел. Делиться не особо хочется, но оно лезет из Чонгука как гной, плесневеет в голове, а перед глазами не отчеты и цифры, а Тэхён, его искаженное яростью лицо, разбитая губа, ссадина на щеке. В ушах — хлопок двери. Его никто не слышал, но у Чонгука в этот миг рухнул мир. Так оглушительно рухнул, что до сих пор эхо по душе ходит, а жизнь, вот забава, все равно продолжается. Представляете? — Ну ничего страшного, — коллега смеется. — Милые бранятся — только тешатся. Ага, кулаками друг другу по морде. Вот потеха-то. Чонгук мрачнеет. — А из-за чего поругались-то хоть? Чонгук мрачнеет еще больше. — Неважно. — Ой, да ладно. Я со своим тоже вечно цапаюсь, расстаемся десять раз за месяц, а потом сходимся. Не переживай ты так, помиритесь. — Мы никогда не расставались. Восемь лет вместе, и теперь вот- Треснутая губа больно зажевывается между зубами. Ручка в руках трещит. — Ну… все когда-то бывает в первый раз. Ей все равно, Чонгук знает. Всему миру наплевать, не произошло абсолютно ничего ужасного. Просто ссора, просто Чонгуку кажется, что в его жизни произошло что-то фатальное, роковое, а жизнь идет дальше и волочит его за собой на поводке. Наверное, поэтому он задыхается. Абонент все еще недоступен, все еще вне зоны действия сети, губа не хочет заживать, осколки распиханы по углам. Пустую полку Тэхёна хочется сломать нахуй, а Чимин открывает ему дверь, жалостливо заламывает брови и мотает головой. Тэхён не у него. Тэхён вообще, блять, непонятно где. Чонгук, по ощущениям, теряется в тумане. Это страшно. Ночью спать на пустой кровати страшно, в темноте мерещатся хлопающие двери и звон полетевшей в пол кружки. Шлепанье босых ног, ласковый шепот на ухо, цепочка поцелуев по плечам до ключиц, а потом Чонгук с шумным вздохом просыпается и снова один. В их постели. Абонент недоступен и в 13:36, начальник косится на него из-за своей стеклянной перегородки и угрожающе постукивает пальцем по столу, а в 15:23 говорит заняться работой и перестать «кому-то там» названивать. Тэхён — не «кто-то там». Проблема в том, что на это насрать абсолютно всем. А у Чонгука все еще разрушенный до основания мир, глупая ачивка к кармане и пустая холодная постель дома. Еще кровавая корочка на губе, осколки кружки на полу и рваные бумажки. Чонгук собирает их трясущимися пальцами и пытается склеить. Проблема в том, что бумажки можно склеить скотчем хоть тысячу раз, а душу ни клей, ни скотч, ни виски, ни антибиотики не спасут. Только Тэхён спасет, но он в 18:58 все еще вне зоны действия сети. Родители Тэхёна ни сном ни духом, Чимин осторожно шебуршит в трубку, чтобы Чонгук успокоился. А Чонгук не может успокоиться, у него мир, блять, разрушен! В нем нет солнца, одни только гребаные фонари, что на скуле и, кажется, плече, раз то так болит и ноет. Еще вся душа в синяках, но ее мазью не помажешь, увы. Лапша прилипает к кастрюле, и Чонгук замачивает ее, скорее, по инерции, чтобы Тэхён не ругался потом, мол, опять присохла, а ты оставил, балда. Только Тэхён не будет ругаться. Постель все еще пустая. В 7:47 Тэхён все еще вне зоны действия сети. Он должен зайти за вещами — вспоминает позже. Забрать свои бумажки, ручки, карандашики, забрать ноутбук, зарядки. Столько всего должен забрать, и Чонгука в первую очередь. Заберите его из этой квартиры, это просто муляж. Пустая проекция некогда живого мира, который Чонгук собственными руками разрушил. В 3:47 Тэхён вне зоны действия сети, а вторая половина постели холодная. Чонгук слоняется вдоль стен и зачеркивает полосочки. Кажется, прошла уже неделя? Или всего день? Сколько вообще времени прошло? Куда ему податься? Что он вообще делал? Работал, кажется. Скупо ел, совсем плохо спал, много тратил зарядки на телефоне и в край задолбал вежливую женщину в трубке, но та, как бы Чонгук ни названивал, продолжала мило щебетать: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Вот так оно бывает: вы живете восемь лет вместе, почти не ссоритесь, а потом одним словом перечеркиваете на хер все. Из-за чего они там поссорились вообще? Чонгук бездумно глядит на бумажки в руках, и в голове смутно, совсем далеко и очень устало звучит голос расстроенного Тэхёна, мол, Чонгук ты разлил чай, тут чертежи, что-то о том, что они делались долго и упорно, что-то о том, что теперь это все делать заново, а Чонгук что? Отмахивается, кажется, огрызается, мол, да ладно, просто бумажки, что ты так расстраиваешься? Для Тэхёна это не просто бумажки, а для Чонгука это не повод для такой грусти, но он понимает это сейчас, а тогда в голове только злой начальник, выговор на работе, куча сверхурочных заданий и теперь вот Тэхён со своими претензиями. Если честно, Чонгук даже не помнит, как у них все дошло до драки. Как там обычно бывает? Слово за слово, и вы уже кричите, еще мгновение — и под ногам конец ебаного мира, Чонгук бросается в этот необъятный туман — тот заполоняет голову, мысли, управляет руками, ногами, шипит слова, выкрикивает ругательства, а потом хлопок двери, пустая постель и абонент недоступен в 17:34. Вот так оно бывает. «Ерунда», — скажет его коллега по работе, а у Чонгука разрушился мир. А Чонгук допустил ошибку где-то в процессе построения кода, и теперь тот выдает окно смерти. «Ерунда», — махнет рукой мир и шагнет дальше, а Чонгук останется оплакивать свой крошечный и разрушенный. Вот так оно бывает, понимаете? Вот вы оба не в настроении, вот ругаетесь, кричите, деретесь, а потом хлопает дверь, абонент недоступен, и ты ничего не можешь сделать. Чонгук слышит, как трещит и рушится над ним потолок, видит, как ползет трещинами пол, как слезают и скатываются в спиральки со стен обои, как дребезжат стекла в рамках с фотографиями — целый оркестр играет реквием. Фатальный реквием, глупая ошибка, которая стоила Чонгуку целого мира. Вот так оно бывает: в голове всегда сидят вот эти гадостливые злость, обида, раздражение, и если дать им пульт управления, то они ввергнут все в хаос. Чонгук один раз перешагнул черту, упал, все восемь лет пролетел, а теперь на подняться нет сил. Вот так оно бывает, когда хлопают двери, а в воздухе дрожит еще не остывшее: «Да катись ты к черту». А еще бывает, что эти слова последнее, что слышит человек. У Чонгука идет дрожь по коже от мысли, что Тэхён не отвечает, потому что- Абонент недоступен ни в 18:21, ни в 19:53, ни в 20:28. «Катись к черту», — вибрирует и расслаивается на звуки, сливается в целую мелодию с: «За остальными вещами потом приду». В 2:41 Чонгук резко распахивает глаза и глупо пялится в стену, лежа не на своей половине кровати. И снова хлопает дверь. И его половина кровати прогибается под весом другого тела. Когда Чонгук поворачивается лицом, кажется, на часах застывает время. У Тэхёна на губах тоже кровавая незажившая корочка и такая же корочка на скуле. Синяки под глазами видно даже в темноте, а ладонь колется о щетину, когда Чонгук бездумно кладет ее на щеку напротив. У него, наверное, такая же щетина. Лосьон для бритья-то разбился. — Сто пятьдесят шесть, — Тэхён шепчет, прикрывая глаза. Ластится к ладони, и кожа у него чуть липкая, сухая, стянутая. Плакал? И глаза опухшие. Чонгук заламывает брови. — Что? — голос ломается. — Ты позвонил мне сто пятьдесят шесть раз. — А. И молчат. Тэхён за вещами, наверное, пришел, а теперь лежит не на своей половине кровати, рассматривает собственноручно оставленные синяки, часто моргает. Хочется сгрести его в охапку и оплести руками и ногами, а страшно. Вдруг тоже просто проекция? — Прости меня, — у Чонгука на этих словах сбивается дыхание от подступающих рыданий, — прости за то, что испортил чертеж, что не воспринял твои слова всерьез, что- Тэхён кладет руку ему на губы, а потом стукается своим лбом о лоб Чонгука. Шумно дышит. Тоже слезы сдерживает, наверное. — Это ты меня прости, — шепчет, — я знаю, что ты не специально, а я так сильно вспылил, хотя знал, что на тебя-, что на работе-, что- Замолкает, когда Чонгук цепляется в его плечи пальцами. Убирает дрожащую ладонь с губ, чтобы провести кончиками пальцев по ссадинам, чтобы уронить всхлипывающий выдох, чтобы прижаться к ним губами: — Прости, что ударил тебя. — Это я первый начал, — легкое покачивание головой, — я- пожалуйста, прости, Тэ, я не хотел. Я просто- Говорить тяжело. Мысли смешиваются в голове, Тэхён мягко целует синяки треснувшими губами, оглаживает пальцами горячие виски, а сам холодный, только с улицы. Чонгук греет его плечи ладонями, дышит ртом и все еще пытается найти слова. Сердце в груди так тяжело бьется, будто сейчас рухнет и пробьет собой ядро земли. Пальцы запутываются в растрепанных кудрях, лицо Тэхёна так близко, что видно блестки слез на чуть прямых ресницах, его дыхание оседает на коже конденсатом, втягивается в легкие и там пластырями прилипает к душе. Шепот, совсем неразличимый: что-то о том, что не Чонгук первый начал, что ему не надо извиняться — Тэхён много чего шепчет, а Чонгук с улыбкой думает, что они сейчас поругаются из-за того, кто первый начал драку. У Тэхёна холодные ладони и горячие щеки, а Чонгук прячет их в своих руках, чтобы совсем расплавить, когда прижимается к губам и осторожно зацеловывает ссадины. Ощущение, будто стоит нарушить тишину, и все снова разрушится до основания. — Мне было страшно, что я все испортил, — самое сокровенное, — что ты не вернешься. Тэхён слабо мотает головой. Цепляется своими холодными пальцами в ладони Чонгука, крепче прижимает их к своим щекам. Целует даже торопливо, со страхом опоздать, не успеть. Лишиться. — Я боялся включать телефон, — тоже сокровенное, — думал, что ты меня никогда не простишь. А потом- А потом включил и рванул домой, да? Чонгук улыбается во вспыхнувшую жаром кожу, вслепую стягивает с плеч пальто, ловит сбившиеся дыхание Тэхёна губами. Вот так тоже бывает, когда ругаетесь. Страшно, что допустил фатальную, роковую ошибку, что разрушил все, а потом одним только человеком залечивается все. Иногда даже просто раскаяния достаточно, чтобы восстановить целый мир. — Я склеил твои чертежи. Тэхён смеется, выпутываясь из пальто — оно с шорохом летит на пол, рубашка расстегивается вслепую. — Да насрать на них, — признается, — я переделаю. Почти переделал уже. Рваное дыхание, пальцы цепляются за плечи почти до боли. — Прости, что разбил твою кружку. Теперь смеется Чонгук. — Да насрать, — ведет ладонями по мурашкам, — новую купим. Все это действительно можно купить, переделать, главное, чтобы было для чего, кого. Мир без кружки выстоит, не рухнет он и без чертежей. А без них — рухнет. Ему, их миру, без Тэхёна с Чонгуком нельзя. Им друг без друга — тоже. У Тэхёна вибрирует грудь от рваного, на грани слез дыхания, дрожит зрачок, когда он обнимает руками и ногами, сдавливает, прижимаясь губами к шее, и под ладонью теперь взъерошенный кудрявый затылок, под второй — бедро, и Чонгук закидывает его на свое, чтобы ближе, теснее — не остается в долгу и тоже сдавливает. Тоже вжимается, напитывается, взлетает, кажется. А под ними — постель. В гостиной остатки осколков кружки, на календаре три зачеркнутых впустую прожитых дня, в ванной по плитке размазан лосьон, а на столе кухни бережно склеенные обрывки чертежей. Такие мелочи на самом деле. Самое главное — в спальне, между Чонгуком и Тэхёном, грудными клетками, сердцами, сто пятьюдесятью шестью пропущенными звонками в телефоне как самым громким криком. Пока всему миру все равно, мне — нет. На тебя не все равно. На нас не все равно. Вернись. Тэхён возвращается — Чонгук прячет его в своих руках и обещает себе больше никогда не падать. Потому что взбираться всегда тяжелее. За окнами начинает дребезжать рассвет на нежно-персиковом небе, а система медленно пробуждается ото сна, заряжается, кажется, и радует восстановившийся мир новым уведомлением. Получено новое достижение: Восставший из пепла Заслужите прощение и простите сами.