«Tichodroma»

      Приятно, когда слушаются и не набрасываются с кулаками. Еще приятнее — когда пациент не мутными зрачками цепляется в тебя, как утопающий за спасательный круг.       Вместо окружности выстроены грани, подушки, изрисованные Разумовским, и овальная капсула спасения от его внушений.       Теплые жесткие руки, частые походы в кабинет Рубинштейна, тиканье дробит кожу, замирает над ухом, дышит с паузами, слезы катятся безостановочно. Губы измазаны обманом и падкими речами, и сам не заметил, как поставил кривую подпись над договором о принудительном лечении.       Ему что-то шепчут. Что-то мягко-до-судорог-простое. Все слова, его «думай-думай», сопротивление – упорхнули с криками в голове и нервным срывом Птицы.       — Мы должны исправлять ошибки, Игорь Константинович, — вгрызается крепкой хваткой у плеч, пальцы стискивают куртку, невольно падает на кресло, обитое муками слез и многолетних признаний вышедших травмированных людей, искалеченных гипнозом, его замечаниями и советами, его-       — Вы сами его впустили в свой разум, Игорь. Сами позволили, дважды. Я лишь хочу вам помочь.       Стекла очков блестят в янтарных каплях, лицо, державшее каменную серьезность, раскалывается орехом, вытягивает глумление и наслаждение.       За тиканьем Игорь не видит тревожных знаков, не слышит звонкого колокола, призывающего бежать со всех ног. Смотрит, но не видит.       — Позвольте помочь вылечить ваш недуг.       Маятник оглушает падение личности в нефтяную бездну.       Кожу стягивает тиной. Игорь кричит, но не слышит себя.       Зато слушает вкрадчивый шепот у уха и кладет голову на чужие колени, приобнимает от страха неведомого ноги, окольцовывает себя в петлю бесконечности.       — Вот и славно.       В глазах темнеет. Шея, усыпанная отверстиями от игл, истончилась от жесткой ласки.