в пустоте своих мыслей

      Хэ Чэн не знает, как он к этому пришел. Он сидит у себя дома, у них, с ебучим Рыжим дома, пока тот отсутствует, убираясь на могиле матери и крутит в руках его личный дневник или что это есть.       И если у него, Чэна, спросят, как они пришли к этим странно-поломанным отношениям, он не ответит. Просто в какой-то момент, бах, и Рыжий теперь его. Бах, и Рыжий живёт с ним.       Он не помнит, где они толком познакомились, не может назвать дату, когда они начали официально встречаться, когда у них был первый поцелуй, когда Мо к нему переехал и переехал ли он вообще: Шань живёт на две квартиры, хотя домом упорно называет жилище Чэна.       Но единственное, что Хэ знает: Он любит этого рыжего паршивца до глубины души, до дрожи в кончиках пальцев, до того, что скучает по нему, если не виделись больше суток. Его в пору зацеловать, заобнимать до смерти, и, будем честны, Чэн сам от себя такого не ожидал.       Оказалось, что он тактильный,      безумно тактильный, что он постоянно должен говорить Мо, что любит его, показывать это всеми возможными и невозможными способами и делать нахуй все, что в его силах. Оказалось, что для того, чтобы открыть эту его сторону нужен один поломанный жизнью паренёк.       Но вернёмся к тому, что находится у него в руках: Небольшая записная книжка с черной, матовой обложкой, залитая то ли кофе, то ли кровью, с растрёпанными страницами и порванным корешком.       Будь Чэн хорошим партнёром, он бы отложил это нечто. Но не Шань, не Чэн в рамки «хороших» не входили. Они были подходящими друг для друга, но ни капли не хорошими.       Первая запись датируется четвертым сентября, три года назад. Они не были тогда знакомы и Чэн решает, что ему это можно и пропустить: Хотелось прочитать что-то про себя.       Эгоистично? Да.       Хэ похуй? Да.       Он пролистывает страницу за страницей, замечая, что некоторый из них в разводах слез или что это, на некоторых записи выглядят совсем бредовыми и наслаиваются друг на друга, а на других все аккуратно и адекватно написано.       Для него не было секретом, что у Шаня явно свистит фляга, что он промышлял и иногда промышляет селфхармом, но Рыжий уже пол месяца живёт на нейролептиках и, если честно, результата толком нет. Он все это прекрасно знал и не стеснялся даже. Ему было искренне все равно: Шаня он любит больше, чем весь этот мир вместе взятый.       Он долистал примерно до третей части записей.       Дата говорила, что это 7 мая этого года.

***

      07.05.       У меня и так есть стойкое ощущение, что я живу не свою жизнь, а когда все становится хорошо, это ощущение растёт, увеличивается и забивает все щели моего ебанного сознания. Потому что мое - это ебанное бесконечное одиночество и ожидание лучшего; это резать ноги и запрещать себе плакать; это голодать и до изнеможения на работе батрачить, может еще жить на 100 юаней неделю, а потом сорваться и купить сиги. А все что сейчас — нет.       Вот это ваше счастья, не парится насчет лишних денег, есть нормально, взять эту ебанную аскезу на селфхарм. Не мое. И эти ебанные вездесущие лезвия. Сука, у меня они лежат буквально под и в каждой коробке, потому что а вдруг.       А вдруг сейчас, сегодня, в эту секунду, моего характера не хватит и я сорвусь.       Чэну будет грустно. Маме было бы грустно.       Я слаб и признаю это. Я самый хуевый из возможных партнёров для Чэна, и я признаю это.

***

      Записи бредовые, бесформенные. Чэн снова и снова пробегается по строкам и его сердце сжимается, готовясь разбиться на мириады осколков.       Шань всегда говорил, что всем нормально. Всегда, даже в слезах, даже в истерике, он повторял, что он в порядке и что все хорошо.       Наверное, это единственное, что раздражало в Шане.

***

      11.05.       Вот по моим ощущениям с Чэном мы просто, типа, знакомые? И он иногда, когда говорит что-то на подобие «люблю тебя», я отвечаю, что я тоже, потом появляется «надеюсь, ты можешь сказать это искренне» и я ломаюсь.       Потому что я не ебу, что я к нему испытываю. С ним хорошо? Да. спокойно? Да. хочу ли я проводить с ним время? Да. Но я тупо не могу сказать, что я его люблю.       Я могу сказать, что ценю время, которое мы проводим вместе, то, что он для меня делает и тому подобное, могу сказать, что уважаю его, что хочу чтоб у него все было хорошо, не хочу прекращать с ним общение, думаю о совместном будущем (недалеком правда, но что имеем) и это все, вроде, критерии любви. Но прям ну нет. Я? Сказать? Такое? Я?       Я люблю тебя, Чэн, правда, я сильно тебя люблю, я надеюсь, что ты можешь меня простить за то, что я такой бесполезный кусок говна, не способный даже говорить тебе это.

***

      — Я тоже тебя люблю, Шань, — Хэ тупит взгляд на угловатый почерк, — Не извиняйся, блять, не смей.       Его скручивает, кулаки сжимаются и он уже представляет себе беседу по поводу всего написанного, чтоб Рыжий не смел загоняться по такой хуйне.

***

      Чэн читает. Читает. Читает. Читает. И с каждой строкой ему становится все хуже.       Он злится.       Его дорогой Шань страдал и не соизволил ему об этом рассказать.       Он злится.       Но не на Шаня. А на себя. Он знал, что будет сложно, что с Рыжим нужен немного другой подход, он знал, но его разрывает на куски.       Не уследил, не уберег, не был рядом, когда надо.

***

      Чэн больше не читает.       Он просто смотрит в пустоту и желает сдохнуть. И обнять Мо.       Слышится скрип замочной скважины, но Чэн не двигается.       Он соизволил встать и отложить эту ебанную тетрадь, только когда, судя по звукам, Шань разулся.       Хэ подходит к нему, молча обнимает и заваливаясь в разные стороны, тащит в кровать.       Падая бесформенной кучей, он жмётся ближе и ближе, слыша лишь привычное ворчание.       — Я с кладбища, весь в земле, потный и грязный, — Шань даже не пытается вырваться.       — Мне все равно, — Он поднимает голову, прижимаясь губами к его, Мо, лбу, — Я хочу поспать с тобой.       И через пол часа, они уже плавают в царстве Морфея, несмотря ни на что.

***

      Часы у кровати показывают 4:39.       Шань еле поднимается с кровати, пытаясь выскользнуть из крепких объятий.       Он осматривает комнату и единственное, что бросается в глаза, его ебанный блокнот, открыты на какой-то странице.       Мо встатет. Прикрывает подобие дневника и шаркает на кухню. Он дрожит.       Падает на барный стул, выхватывая сигареты из пачки и зажигалку.       Его раскрыли. Его ублюдскую черту. То, что он половая тряпка. То, что он плакса.

То, что он с л а б ы й.

      Хочется умереть прям тут.       Сзади раздается шорох. Его окутывают ласковые руки.       — Я всегда рядом. И если тебе херово, давай, выслушивать тебя буду я, а не блокнот.       И его отпускает.       Вдруг, резко накатывает осознание. К нему не испытывают жалость. Его просто любят.