Корабли

Морьо никак не может уснуть. Долгие часы ворочается, пытаясь привыкнуть к устойчивости и неподвижности земли под боком. Тревога и дрожь какого-то странного озноба — прямо как на кораблях, когда по ним ударило Проклятием Мандоса, — не отпускают. Амрас давно спит на соседней лежанке, третья в их шатре пустует. Амрод… Амрод так и не пришел. Амрас фыркнул и отмахнулся от среднего-старшего, когда тот спросил. «Да что с ним станется, может, гуляет где, он же любопытный, я хоть по кораблям полазать успел, а его укачало, вот и носится наверняка где-то». В тот момент впервые сжалось сердце. Тревожно. Теперь снова и снова, каждый шорох снаружи заставляет стискивать клинок и вскидывать голову со сложенного под головой плаща. Но все тихо. Слишком тихо. — Корабли горят! Голос Нэльо вспарывает Долгую Ночь наживую, разбивая вдребезги смутную надежду на покой. — Отец, что?!. Морьо подлетает на ноги. — Амрас! — и без того низкий голос его хрипит надрывом. — Питио, корабли! Кто-то… Его накрывает, словно волной, жгучим осознанием. — …Отец поджег корабли. Младший вскакивает с лежанки, мечется, находит взглядом выход. — Брат!.. Сильные руки его крепко перехватывают. — Он ведь был там, да? Остался, чтобы попытаться вернуться? — полузабытийно, уже понимая, что прав, спрашивает Морьо, встряхивая младшего из Амбаруссар за плечи. Тот смотрит на него — жалко и безумно. — Да… Морьо подхватывает легкого, как перышко, брата подмышку и вылетает из шатра. — Кано! — Здесь! — старший выныривает из расколотой отблесками высоких огней темноты откуда-то слева. — Держи крепче. — Что… ох. Питио, что такое, почему ты плачешь… Разговора дальше Карнистир уже не различает. В треске и гуле огромного пожара он видит тень отца — рядом высокую фигуру самого старшего. Ага. Нэльо сумеет вернуть этому… сумеет вернуть Фэанаро из забытия Искажения. Где-то слышен командный резкий голос Курво. Он держит от паники воинов — особенно молодых, еще имевших надежду глупую, что вернутся в Аман. Морьо не может разорваться на них всех. Тьелко и Хуан… ага. Лай от причала, с левой стороны. — Дружище, ищи! Наверняка же кто-то оставался, надо вытащить! Точно. Кроме него же никто не знает еще. Он бежит к правой части причала, по дороге сбрасывая плащ, сапоги, наручи, поножи, все, как может облегчить вес доспеха на бегу. Из-за спины наконец слышен надрывный и почти глушащий слезной мольбой крик Кано: — Нет, нет! УМБАРТО! Черной волной накрывает снова. Тьма памяти выплевывает на берег — Морьо без всплеска ныряет под самый огонь крайнего в ряду корабля — обещание клятого занавесочника: один из них погибнет, не ступив на берег даже. «Умбарто» — «обреченный». Черная вода забивается в горло, но средний феанарион смотрит вокруг, все ниже опускаясь. Пламя неплохо освещает — до дна. Ничего. Когда воздуха перестает хватать, он выныривает, дышит — и снова. Вниз. Во тьму. Снова. Ничего. И снова. Медленно опускается в темнеющей воде обугленный остов лебединой ладьи. Снова. Вниз. В темноту. Голова и легкие разрывает болью, но Морьо все равно вновь ныряет — чувствуя, как медленно отдаляется сознание и глохнут звуки. На берегу все затихло? Или это?.. Неважно. Малыш Тэлуфинвэ, Тэльво, Тэльво, звереныш… лисенок, где же ты, где ты… Вдох. Небо темное. Где все звезды?! Что, Элентари, даже тебе больно смотреть?! Нырок — снова. Голова как расколотый щит, словно в трещинах, и вода в легких тянет вниз… И отблеск, кажется, огня последнего из горящих кораблей среди обломков обугленных вдруг высвечивает знакомую ленту, обожженный обрывок. На самом дне. Выныривать долго. Морьо стряхивает плавающие облаком вокруг черные волосы и решительно загребает воду. Он из них всех — второй пловец и ныряльщик. Лучше только Тьелко, но тот бы сам не догадался, конечо… Еще рывок вперед. Все темнеет. Больно. Не хватает воздуха — неудивительно, Морьо уже минуту «дышит» водой, как учил один знакомый из ныряльщиков тэлери, однажды привозивших жемчуг. Легкие и ребра рвет и ломает, выворачивает наизнанку. Морьо наощупь находит руку в обломках рядом с лентой. Ладошка холодна как вода, но он не верит. Разгребает крупные доски, не видя уже ничего, тянет к себе. «ТЭЛЬВО! ТЫ, ЛИСИЙ ЗАСРАНЕЦ! МОРГОТА ТЕБЕ В ЗАТЫЛОК! НУ ЖЕ!» Осанвё холодно молчит, словно он пытается позвать безжизненную глубь океана, оставленную всеми айнур. «Тэльво…» С губ, касающихся не просто обугленного — осыпающегося угольным ломом лба, слетают пузырьки воздуха, окрашенные кровью. «Я здесь, малыш. Не уходи. Не уходи…» Руки прижимают к темному нагруднику сожженное в огне предательства тело. «Тэльво… о Валар, как я мог… как я мог допустить… я ведь должен был успеть, должен был тебя вытащить… бесполезный. Тэльво, прости. Прости. Прости. Подожди меня, хорошо?.. я, кажется…» Чья-то рука вцепляется в окрашенные кровью волосы, наматывая их на запястье. Тянет наверх. Словно сквозь толщу воды пробивается к мутнеющему сознанию чужое осанвё: ярость, страх, надежда, боль, радость. Тьелко. Руки чуть крепче сжимают обугленное тело младшего. И мир гаснет. Очнувшись, Морьо понимает, что его полощет морской водой вперемешку с кровью. Огней больше нет. Голоса тоже. Он оборачивается, слепым почти взглядом ищет хотя бы тени присутствующих. Мир — цветные пятна в ночи. — Слава Валар, — обессиленно выдыхает сбоку знакомый голос. — Живой. Надо же. Морьо кашляет. Подбирает ноги, пытается встать. Его ладонью прижимают к камням берега. — Нет. Фу. Лежать. «Ага. Тьелко». — Тебе нужно прийти в себя. Голос не слушается, и Морьо тянется к брату мыслью и чувством… и наталкивается на барьер аванира. Сам отстраняется, чуть отползая по гальке — доспех скрежещет. Тянется к Нэльо, к Кано… барьер. Еще. Курво? Снова. К Амрасу не смеет. Отец… Морьо тянется мыслью к Феанору, силой задавливая страх, боль и злость. «А. Ты. Что, остальные не хотят с тобой говорить, верно? Еще бы». Гневным жаром чужого разума пробирает до костей. «Я сделал все, что…» «Ты допустил, чтобы он остался. Я тебя зачем к ним двоим приставил, по-твоему? Чтобы ты им под ногами путался. Авось и сберег бы… да и с этим не справился». Морьо снова тошнит. Воды в теле слишком много. И крови. Кровь идет горлом вперемешку с водой. «Еще и тебя вытаскивать пришлось. Хорош… защитник. Ничего не скажешь». Мысль отца бьет по сознанию огненным хлыстом. Остро. Больно. Жгуче. «Он… он все же…» «Умбарто ушел. Ты опоздал». Морьо разъединяет связь… пытается. Феанаро вцепляется осанвё в тающее сознание. «Бесполезный. Мало того, что не сказал ничего сразу, так еще и не смог ничего сделать. Не успел. Или даже не пытался, а?..» Аванир каменной защитой обрубает полубезумный мысленный хохот и огонь чужой злости и боли. Фэанаро прав. Он знал — но ничего не сделал до отбоя. Думал, что спасет так хотя бы одного. Вернет матери самого любимого сына. Он знал — и все равно помедлил, метался по лагерю. Корабль еще горел, только начинал тонуть, и, может, был бы еще шанс, если бы он забрался на борт. Не понадеялся бы… Бесполезный. Бесполезный!.. — Морьо. Холодная ладонь Кано закрывает глаза. — Поспи. В голосе песнопевца звучит горечь боли. — Ты едва выжил сам. Отдохни. Сознание гаснет вновь, уплывая в темноту, вновь начинающую сиять звездами.