TSUMETAI

Обито задыхается. Задыхается от ужаса, от злости, ненависти, от горя, от боли. Руки сжимаются, подлетают за голову, что-то рассекают перед собой.  Кого-то?  Ты всегда такая холодная.  Ангельски красивая, безупречная, как изваяние.   И такая же холодная.  Ледяная скульптура, прекрасная горгулья башни деревни Дождя.   Обито не знал такой красоты. Это не румяная, невинная Рин с восторженно-строгими глазами, заставляющая мальчишеское сердце выпрыгивать из груди.   Глаза Конан совсем не такие. Желтые, выжигающие как два софита под тяжелыми навесами темных век, обрамленных изогнутыми ресницами. Тонкие губы, ровное выражение которых словно бабочку к стене прибило лабретом. Стать и выдержка гейши.  Она не сделала ровно ничего для того, чтобы Обито помешался на ней. Как всегда равнодушна, просто плыла перед ним, не удостаивая порой и взглядом, не то, что словом.  Он потребовал её внимания. Цепкой хваткой за женское плечо. Белый вихрь - и она в другом конце комнаты, наполовину бумажная. Шелест и короткий хруст - сюрикен, сюрикен, сюрикен, левитирующий в белой ладони. Взгляд.  Холодный. И тяжелый.   Обито радуется, как вандал, мазнувший краской по шедевру, и исчезает в круговороте.  Плечо, подол плаща, запястье. Обито безуспешно пробовал взять её голыми руками, и на последней попытке сам оказался зажат в углу с приставленным к животу кунаем - не бумажным, настоящим.  Свистящий ветер пытается пробраться на железную террасу, и синие волосы Конан едва колышутся, тянутся к рыжей маске.  - Чего ты хочешь? – спрашивает она, ослепляя Обито огнем своих глаз.  - Тебя. – отвечает он, заискивающе выгибаясь к ней навстречу.   Чудо. Невозможное. Невообразимое.   Она улыбнулась, и её улыбка была чудовищна. Трещина на изваянии. Клякса краски на шедевре.  Ушла, не разлетелась. Проплыла мимо, и стремительным прыжком скрылась из виду.  Волосы. Глаза. Трещина. Шея. Осанка. Шаг. Щиколотка. Подол.  Обито смотрел в точку, в которой уже никого не было, и видел эту короткую сцену вновь и вновь. И вновь.  В нем играет мальчишеское: хочу и буду.  Обито вновь предается мечтам, однако, совсем не детским - хочу эти губы, хочу эти глаза, хочу это тело. Волнами и помехами её образ скользит в его разуме, и даже там он не может её ухватить. Недостижима - и от того просто позарез нужна.  Руками не вышло, возьму хитростью.  - Ты когда-нибудь любила?  Трещина. Отвернулась - плавно, легко. Барабанит извечный дождь. - Ты не соскучилась по теплу, Конан?  Абсурд. Как может она быть теплой? Как она может даже хотеть быть теплой?  Может.  Не до конца задернутая маска, жесткая женская хватка на подбородке, захлопнутые синие веки - поцелуй. Умелый, влажный, напористый. Такой желанный для него.  Мысли скручиваются и исчезают в никуда.  Падение вниз, железо - больно, и тесно в углу, будоражащее открыто косыми каплями дождя, руки ускользают между полами плаща, внутрь, по мягкой внутренней стороне бедра, дальше, вниз, минуя лобок, дрожащими от предвкушения пальцами… Сначала мигающий поволокой, после палящий желтый взгляд, нет, не так, ладонь и ногти, впивающиеся в загривок, еще ближе, еще теснее, вновь ускользающие между руки, нет, я сам - Обито стаскивает вниз штаны, Конан - сдвигает в сторону белье, рваные рывки друг к другу, попытка оказаться на одном уровне… Вспышка, не оставляющая за собой ничего. В белизне растворяется дождь, растворяются спавшие на лоб синие пряди, съехавшая к уху маска, закинутая назад голова, растворяются вжатые в ягодицу ладони, и пошло открытый рот, чьи-то стоны, всё исчезает, ослепленное оголенным, первобытным, диким, грязным и стыдным. Обжигающе горячим.  Обито снова входит в Конан, проталкиваясь почти до упора. Это распирающе-тесно, вожделенно-больно и просто ахренительно. Она только начинает быть влажной. Обито толкается снова, и снова, и Конан закидывает ногу ему на плечо, выгибаясь, извиваясь, её руки то цепляют его за воротник, то за плечи, за ткань на груди, она льнет к нему, перебивая себя своими же стонами. Вторая нога на плече. Обито вновь видит вспышку, и вновь его жалят эти глаза - смотри на меня, смотри на меня, бери меня, я здесь, прямо под тобой, стоны отступают, заменяя себя вскриками - громкими. Отчаянными.  Белую кожу слегка трогает румянец, испарина покрывает идеальный лоб, тонкие губы уже не такие тонкие, и внутри Конан мокро и безумно  Жарко.  Обито целует её со рвением, с жадностью, с боевым азартом - она отвечает ему через раз, отводя лицо в сторону, но насаживается на его член так, что видно, что ей больше больно, чем приятно, блеск желтых глаз становится нездоровым, ядовитым…  Обито, какой-то частью сознания думает: не владеет ли она гендзюцу? Его руки перемещаются под её колени, он складывает её почти пополам, не видя ничего, что происходит за полами плащей - только чувствуя. Он стонет, нависая над Конан вплотную, она видит его лицо почти целиком, давит свой вскрик поцелуем - язык скользит по его губам, проникает внутрь. Толчок, столкновение - оригами-цветок рассыпался об железную стену, Конан не видит, бьется, рычит, снова выгибается, лабрет навязчивой точкой скачет перед Обито, да, хорошо, именно так, пальцы сжимают мягкие женские ноги, сводимые судорогой, крик становится режущим, мажет по рту и лабрету черная перчатка, выдох, рваный выдох, барабанит дождь, свистит ветер, еще глубже, еще теснее, смотри, как она отзывается, как закатываются желтые солнца ее глаз далеко-далеко за горизонт! Конан захлебывается, ведомая бешеным темпом, сжимает его член внутри короткими пульсациями, скатывается еще ниже, позволяя ему быть еще глубже, еще резче, рука в перчатке опускается на прекрасную шею, сжимает, давит, душит, влажные шлепки и охрипшие стоны эхом разлетаются по террасе, теряясь за стеной косого дождя, захлопнувшиеся смазанные синие веки, перекрещенные ступни на потной мужской шее, разлетевшиеся по ржавчине волосы, шедевр, идеал, почти осязаемый густой жар двух яростных тел… Обито кончает внутрь с протяжным стоном, дрогнув, опускается на свои руки, почти утыкаясь носом в плечо Конан. Пахнет его потом, сыростью и железом. Конан восстанавливает дыхание, прикрыв глаза и вслушавшись в дождь.  Встает, шатнувшись, растворяется бумагой.  Другой день. Обито видит её, и позвоночник пронзает током, внизу приятно скручивается истома, рука дергается, влекомая прекрасным силуэтом… Плывет мимо, даже не удостаивает взглядом, не то, что словом. Как всегда равнодушна. Желтые софиты светят сквозь него, и под их светом Обито унизительно мерзнет. Ледяная скульптура, изваяние, каменный ангел его надгробия. Недостижимая. Холодная - как и всегда.  Ярость змеей скручивается в груди, скручивается мангёке, алой вспышкой освещая темноту под маской. Сердце больно колотится об грудь. Убить её, разорвать на белые клочки. Что угодно, лишь бы унять эту проклятую дрожь.  Всё-таки, у Обито всегда лучше получалось разрушать.