Со вкусом смерти

Грозный и страшный черный жнец кажется маленькой и глупой Хаиру загадочным и привлекательным. В нем много любимого Аримы-сана, от очков до запаха отчаяния, и будто совсем не осталось старого Хайсе, который ее смешил и забавлял. Который был настолько похож на остальных детей Сада, что они приняли его за своего, едва почуяли. Теперь от него пахло не тем солнечным светом, а чем-то гнилым и черным, пугающим Коори. О, как же Коори его боялся, Хаиру чувствовала этот страх кожей. Но Хаиру нравилось. Хайсе назвать его не поворачивался язык. Даже не потому что стал выше званием, когда Ихей волновали такие условности? Ее волновал незримый терновый венец и почти ощутимый крест. Волновало отчаяние и будто театральная трагичность. Волновало лучшее создание ее совершеннейшего Аримы. Она притормозила, задумчиво провожая взглядом Черного Бога. Нимура Фурута семенил за ним, что-то сумбурно докладывая, а Черный Бог вышагивал гордо и неторопливо, совсем как Сатана, выслушивающий донесения адепта: надменная и независимая поза, рука на кейсе, вторая поправляет очки на переносице. Коори стукнул ее ребром ладони по темечку, но Хаиру не могла перестать уже в открытую пялиться и улыбаться. Заранее пряча голову под домиком ладоней.

***

Редко когда удавалось застать милого Хайсе одного. Редко, но приятно. Фурута еще в детстве был противным, присваивая себе общие игрушки, так и сейчас цеплялся к Хайсе столь крепко, что не отодрать. А ей было завидно. Ей хотелось стереть эту мерзкую улыбочку с лица Фуруты. Ей хотелось того же, что и Ариме. Хотелось попробовать смерть на вкус. Она всегда была жадной. Хаиру улыбнулась, все наматывая на палец длинную прядь. Заигрывая, удерживая внимание и старательно выводя на диалог, которого Хайсе так старательно избегал. Черный Бог умел отмалчиваться не хуже Белого, может в этой печати молчания свойство всех Богов. — Хайсе, Хайсе! Фурута-сан мне совсем не нравится. Не доверяй ему, — наставляла Хаиру. — И не собирался, — фыркнул он. — Постой, ты умеешь проявлять беспокойство? — Нет, я ревную, — ткнула пальцем в тонкую линию его губ Хаиру. — Не хочу чтобы он трогал моё. — Но я свой. — Наш! Наш — ее и Аримы. Как в детстве, они не разделяли на свои и чужие, так и сейчас, Хаиру может и любит делиться. Но только не с вечно зареванной Сяо и гиперактивным Шио. Только с Аримой. При следующей встрече она летяще привстала на цыпочки и легко коснулась своего Бога губами. В самый краешек безучастной ухмылки. Коори вопил что-то уничижительное в ее адрес на периферии, тут же ухватив ее за шкварник и утянув назад. Извинялся за нее, потрясая ей как котенком, лопаясь от злости. Но Хаиру не слышала — след ее помады отпечатался на губах Сасаки и он не спешил утирать его рукавом: даже не дергался, даже не вел бровью, будто подобное было в порядке вещей. Там, где Хайсе раскраснелся бы и свалился в беспамятстве, Черный бог только скучал. А вот кто не был в порядке — это красный и злой Фурута, который выглядел даже более сердитым, чем Коори, что ее радовало. Как будто (почему как?) он хотел ее убить, желательно сейчас и на месте. Возможно он уже жалел, что она таки пережила операцию Роза. Ихей сыто ощерилась и показательно облизнулась, как кошка, налакавшаяся молока, чувствуя вздыбившимися волосками ненавидящий взгляд Нимуры. Она ведь смелая, ей и лавры, а Нимуре полезно побеситься — выглядит слишком довольным, в вечной тени Черного Бога. Несправедливо, Нимура. Разве в Саду не учили не трогать чужое, Нимура? — До встречи, Са-са-ки-сан, — смеется Хаиру, любовно растягивая имя. — До встречи, Хаиру, — пресно. Горько. И без сахара. Дрянной и некультурный Сасаки-сан. Правила игры сменились, они поменялись обращениями. Но если так подумать, Хайсе и Хаиру звучит одинаково сладко и невинно, когда «Сасаки» — возвышенно, а «Ихей» — твердо. Теперь она для него маленькая и наивная, сахарная девочка Хаиру со вкусом леденцов и смерти на губах. Хаиру не против. Настроение поднялось до высочайшей, божеской отметки, и с улыбкой на лице, она едва ли не в припрыжку понеслась по коридору. Не обращая внимания на спешащего за ней Коори. Пусть ругается, ей какая печаль? Куда таким глупцам до её Аримы? — … понимай что творишь, соблюдай субординацию, ты же не ребенок! — сотрясался Коори. — Ты слушаешь меня? — Нет, — честно ответила Хаиру и Коори покраснел от ярости, еще больше ее веселя. — Сасаки — протеже Аримы, кандидат в особый класс, а не предмет твоих дурацких шуток! Если совести нет, прояви уважение к старшим по званию! — теперь Коори, выплеснув недовольство, смотрел на нее почти с жалостью. — Он силен и опасен, Хаиру. Это может плохо кончиться… И добавил тихо: — Он не Арима. Улыбка Хаиру разбилась. — Он почти. А скоро совсем. Хаиру чувствовала, что он даже не в шаге, а во вздохе, как чувствовал каждый ребенок Сада. Куда там глупому-глупому Коори, ему не понять. Чувствовала и по тому, какие взгляды на него кидает Арима — они все научились их читать и уже знают, все, от Шио до Хирако, кто станет заменой умирающего Бога. Кто займет престол Бога их маленького и такого хрупкого мира, и за кого они будут приносить в жертву жизни так же, как приносили за Ариму. Все, без приказов и намёков — просто потому что по другому не умели. Арима белый-белый, слепящий и возвышенный, блистательный в своей божественности, с ним так нельзя. Хайсе черный и порочный, дьявольская улыбка лучше всяких слов доказывает, что с ним можно. Он не подарит спасение — его бы кто спас, — как Арима, что за ручку провел ее долиной смертной тени из Сада. Сасаки же подстрегет, согрешит, будет изгнан, заведет в беспределье и потеряется вместе с ней. Хаиру не против с ним быть изгнанной и потеряться. У Хаиру в столе лежит по всем правилам заполненное заявление на увольнение, тщательно расписанное по совету Хирако — дожидается того времени, скончания всех времен, которое скоро придет.

***

Она сама настигает его. Он, будто смертник, хватается за нее, как утопающий. Давно и мучительно тонущий, уже не надеющийся вновь глотнуть настоящего кислорода и довольствующегося ей как всего-то припаркой. Она не против стать и для него временной мерой, последним желанием, случайным, девственным опытом и предсмертной страстью. У нее розовое белье, розовый лак, и следы от помады розовые. На черно-белом, почти шахматном, облике Сасаки ее розовые мазки как цветущая роза на снегу. Она расписывалась своей улыбкой на его коже, обязательно оставляя следы помады — оставляла бы кровавые, да только его регенерация быстро вытеснит ее из тела и жизни, будто не было вовсе. Она знает, что ему — идейному смертнику, — все равно, что на нее, что на Нимуру, он видит только свою жертву для жизни Фуегучи, только ласковую тень официантки Re. Она в рубашке Сасаки, на ней запах Сасаки, на бедрах следы его пальцев, на шее поцелуев. Она теплее кутается и расправляет воротник. Коори качает головой, но ничего не говорит — только подает сигарету. Фурута, выходя, прожигает ее черной ненавистью — скоро она соберет все оттенки его молчаливого неудовольствия, если конечно он не избавится от нее раньше за осквернение его любимого грешного божества. Было бы что осквернять, он и есть сплошная отчаянная скверна, но Фурута бесится. Кто-то смеет касаться его любимого трагического героя, кто-то смеет целовать икону Черного Бога — что за богохульство. Хаиру улыбается особенно мерзко и в следующий раз оставляет засосы на его шее, что расцветают темными розами. Все равно что целовать труп, готовый к погребению. Канеки все равно — он стал чаще смотреть в никуда, будто в уме считал блаженные метры под землёй. Хаиру любит его отчаяние. Хаиру нравится его чёрная безнадёга и утонченный выход в темных тонах. А вот Ариме грустно, кажется Хайсе нравился ему куда больше мрачного Бога-смертника и сейчас он один на все CCG нес по нему молчаливый траур. Арима на самом деле всегда молчит. Только дети Сада отличают как именно, и видят, что молчит на этот раз с очень горьким значением. Как молчал после смерти любого из своих названных братьев и сестер. Это был непередаваемый оттенок увековеченной, потаенной грусти, спрятанной в капкане ребер самым прискорбным образом. Потому что Канеки разговаривает с ним только по делу и лишний раз не смотрит, а когда смотрит — предвкушает конец. И дрожит когда пальцы Аримы замирают на его плече. Канеки уходит и не смотрит в глаза. Никому, даже своему отражению в зеркале. Хаиру подлезла под руку Аримы, как всегда делала в детстве, утешая милой улыбкой и мягкой макушкой, на которую всегда можно положить руку. — Он поймёт. Однажды поймёт. А не поймёт, я сама всё-всё ему расскажу, — смеется Хаиру. — Честно-честно! Она всегда выполняет свои обещания.

***

— Обеспечьте ему побег и присмотр. Ему будет трудно. Неозвученное: «Не хочу оставлять его одного». И ещё много, много того, что сказано не будет, потому что Арима не такой человек. Арима дарит книги, нежно улыбается и треплет по волосам. Арима смотрит с душераздирающим горем в след удаляющейся черной, будто шахматной фигуре. Забавно признавать, но Хайсе стал тем, кого Арима полюбил. Никого и никогда не любил, а его смог. Хаиру бы ревновать, но Хаиру его понимает — все дети сада понимают. Хайсе-Канеки как яркокрылое насекомое, выпущенное из сжатого кулака. Он полетит туда, куда они так мечтали попасть, даже если с горящими крыльями. Он — это лучшие они, их драгоценное желание. Он — любовь Аримы. Он — любовь их всех. Сердце Аримы, их, мира самого. Совершеннейшее и живое. Арима облачился в белое, как в погребальный саван. Хирако помог ему, придерживая плотную ткань, смиренно опустив голову. Они — его апостолы, — провожали его, обступив почтительным расстоянием, словно кавалеристы, готовые скрестить мечи. Все опустились на колено, принимая последние наставления и указания, что станут жизненным ориентиром на тот недолгий срок, что им остался. — Позаботься о нем, — обратился к ней конкретно, потрепав по голове. По крайней мере ладонь уже не Хайсе такая же приятная на ощупь — если закрыть глаза, то и ощущения будут те же. Даже если открыть — Аримы в нем стало так много, сколько не осталось в самом Ариме и сам Кишо на это намекает. Хаиру улыбается.

***

Канеки на коленях, он горько склоняет голову, зажимая в трясущихся руках неподвижное тело Аримы. Губы Аримы застывают с именем Хайсе на последнем выдохе. Хаиру видит, что Арима улыбался тоже.

***

После Канеки закрывается в темной комнате и никого не пускает, даже драгоценную Тоуку и маленькую Хинами. Хаиру и дети заползают в его пронизанное горем пространство, чтобы положить голову на плечо и колено, чтобы разделить с ним боль. Хаиру чувствует его ладонь на голове. Теперь точно такую как надо, нет, даже лучше — ладонь мечты Аримы, ладонь самого сокровенного желания, ладонь наследия и силы. Он касается ее щеки. Наверное потому что глупая Хаиру совсем немного плачет, но совсем-совсем чуть-чуть.