над сердцем

“Хризантема редко символизирует партнера-мужчину. Её обладатели мягки и осторожны. При благополучной судьбе они гармоничны и уравновешены, при неблагополучной – склонны к депрессии и самоповреждающему поведению” Оглядев прилагающуюся к описанию картинку, Цзян Чэн хмурится и листает дальше. “Цветки османтуса не укажут на пол вашей пары. Но по сути своей этот человек будет практичен, не склонен к излишней мечтательности, без развитого творческого начала” Раздраженно выдохнув, он листает снова. Возможно, звук выходит слишком громким, потому что сидящая с ним рядом в вагоне старушка опасливо косится в его сторону и пересаживается на другое свободное место. Прекрасно. Не хватало еще, чтобы люди от него начали шарахаться. Молодец, Цзян Чэн, так держать. Мало того, что он сидит и занимается какой-то ерундой, так еще и старушек пугает. Опустив взгляд на горящий экран телефона, Цзян Чэн прикусывает щеку изнутри в сохранившейся с детства вредной привычке. Рациональная часть хочет закрыть открытую по дурости вкладку о трактовке меток родственных душ с красочными картинками и сотнями цветков. А вот вторая часть, мелкая, но ублюдочно настойчивая, так и тянет читать дальше. Найти тот самый цветок. Ведь ради этого он на тупой сайт и залез. Первая ссылка из сотен, если не тысяч. Еще бы, тема достаточно популярная и никогда не теряющая своей актуальности. В подростковом возрасте у каждого человека на коже расцветает символ его будущей половинки. У одного ветви сливы густо покрывают плечо или спину, у другого – всего лишь несколько соцветий скромно появляются на запястье. Сорт цветка, его размеры и даже местоположение могут указать на человека, которого эта метка символизирует. Это считается прекрасным – день “цветения”. Когда просыпаешься с утра и видишь на себе частичку будущей половинки. Вот только загвоздка – найти её та еще задача. Цзян Чэн был бы не против появления на коже конкретного имени. Можно сразу с адресом, спасибо, было бы славно. А вот эти танцы вокруг метки, которую даже трактовать можно по разному, не для него. Это тупо. Узнать точно, того ли ты выбрал человека, сложно. Обычно нашедшие друг друга истинные говорят о каком-то странном чувстве и ощущениях, но, бога ради, как возможно отличить банальную влюбленность от этого вселенского дерьма? Только через время метки могут измениться – сплестись в единый букет у обоих партнеров. Ну или после секса, тоже вариант. Вот только если спать с каждым, на кого похож твой цветок, можно собрать себе совершенно другой букет, лечить который будет неприятно и долго. “Чэн-Чэн, ты все усложняешь!”, звучит тут же бодрый голос брата в голове, и Цзян Чэн кривится так, будто откусил от лимона. Только у этого придурка случайный перепихон по глупости смог привести к встрече с парой. Везучий гадёныш. Хотя невозможно не признать, что соединившиеся вместе огненно-красные ликорисы и цветы белых гибискусов смотрятся красиво, покрывая их руки с самого плеча до запястья. И да, это единственная нормальная подсказка – цветы у соулмейтов всегда находятся на одном и том же месте. Усянь предлагал брату несколько раз попробовать переспать хоть с кем-то для эксперимента, на что получал стопками документов по своей тупой голове. В этом нет никакого смысла. Никто не знает, почему Цзян Чэн настолько упрямо отказывается искать и экспериментировать. Его проблема состоит не в поиске своей пары. У него нет серьезных нюансов или причуд, касающихся секса (разве что заниматься им ради веселья с первым согласившимся он бы никогда не стал). Проблема Цзян Чэна в том, что, кажется, он свою пару уже нашел. Но есть один нюанс. Механический женский голос оповещает о прибытии на нужную остановку. Вынырнув из мыслей, Цзян Чэн блокирует экран телефона и быстро выходит из вагона, рискуя быть зажатым между захлопнувшимися за спиной створками. Поток людей тут же подхватывает его, задавая нужный быстрый темп, и на мысли не остается времени. Нужно следить за указателями и поворотами, пытаться не сбить никого с ног и не получать лишние тычки в спину и плечи самому. Он одновременно любит метро за возможность отвлечься от гудящего улья мыслей в голове и ненавидит за эту толпу вечно спешащего народа. Вечерний город пышет жизнью. Подростки кучкуются у тротуаров, парочки под руки прогуливаются по извилистым парковым дорожкам. Цзян Чэн рассеянно скользит взглядом по открытым участкам чужой кожи скорее по привычке – ему с детства всегда было интересно видеть метки других людей. Кто-то закрывает их, если цветы расцвели на слишком видном месте. Кто-то, напротив, выставляет напоказ. Удается заметить даже парочку идентичных букетов на коже прохожих. Приторно милые счастливчики. В воздухе витает аромат свежести, присущий ранней весне. Только остановившись напротив главного входа картинной галереи, Цзян Чэн понимает, что, возможно, соглашаться не стоило. Как и не стоило ехать на метро вместо машины, потому что теперь, помятый и еще более уставший, он явно будет походить на зомби. Цзян Чэн без понятия, зачем ему это. Он мог бы уйти прямо сейчас. Сослаться потом на плохое самочувствие или планы. Никто его не осудит, все поймут и только сочувственно покивают головой. Скорее всего, его и позвали чисто формально. Но, черт подери, все дело в том, кто позвал. Поэтому вместо ухода Цзян Чэн делает глубокий вдох и шагает вперед, толкая тяжелую дверь. Внутри играет спокойная музыка. Несколько человек ходят среди развешанных картин с умным видом критиков и ценителей. Типичная обстановка вычурных выставок и показов, на которые мать так часто таскала их в старшей школе. В работу Цзян Чэна входило следить за Усянем, чтобы тот не вытворил очередную порцию “скандального и недостойного” поведения. Конечно, успешно он эту задачу выполнял не всегда. Цзян Чэн принимает от подошедшего официанта бокал с шампанским и осушает его в два глотка. Кислый привкус оставляет на языке неприятное ощущение, но хотя бы притупляется жажда, появившаяся после часа в душном метро. Ладно, он справится с этим. Ему нужно найти брата и трусливо спрятаться за его болтовню. План прост и понятен. Трудно в нем облажаться. – Цзян Чэн? Добрый вечер. Голос, раздавшийся позади, звучит бархатисто и приятно, но плечи Цзян Чэна все равно каменеют. Твою мать. Он же только пришел. Можно морально раскатывать его асфальтоукладчиком хотя бы после двух бокалов? Оборачиваясь, Цзян Чэн пытается натянуть на лицо приветливое нейтральное выражение. Это тяжело – смотреть на улыбающегося, искрящегося спокойным удовлетворением Сичэня, не имея возможности стать причиной такого его настроения. Что-то в самом нутре грудной клетки тоскливо ноет и скулит, рвется вперед в стремлении оказаться поближе как пёс, что давно не видел любимого хозяина. Цзян Чэн привычно одергивает эту внутреннюю животину за поводок назад, приказывая замолчать. На Сичэне светлая кремовая рубашка и темные брюки. Ничего вычурного или особенного, но даже в такой простоте он выглядит великолепно. За все время их знакомства Цзян Чэн ни разу не видел его в чем-то, что ему бы не пошло. Даже старая пижама в пятнах краски, в которой Сичэнь обычно пишет картины, делает его очень милым и домашним, что уж говорить о костюмах и рубашках. Хватит пялиться, боже. – Добрый вечер, – принявшись нервно крутить в руках уже пустой бокал, отвечает Цзян Чэн, – прекрасная выставка. – Да? – Сичэнь приподнимает брови в лукавом вопросе, будто бы подшучивая. – Ты же только пришел. Цзян Чэн моргает, понимая, что это правда. Он сделал в этой галерее ровно два шага до первого бокала спиртного. Честно говоря, он без понятия, чему выставка посвящена и что это за картины. Сичэнь пригласил его. Этого было достаточно для прихода. Издав задумчивый звук, Цзян Чэн бурчит: – Ты бы не позвал нас на ужасную выставку. Сичэнь отводит взгляд в сторону, словно бы действительно пытаясь оценить обстановку. Лучше бы он просто пустил Цзян Чэну пулю прямиком в лоб, потому что от этого жеста открывается лучший вид на его профиль. Не смотреть на чужую линию челюсти и лежащие в небольшом беспорядке волосы было бы подобно смерти. Цзян Чэн сглатывает, пытаясь ментально призвать того милого официанта со спиртным еще раз. Ну должен же кто-то его спасти от происходящего? Проскользив взглядом по некоторым картинам, Сичэнь проговаривает рассеянно: – Я не такой уж эксперт, знаешь. – Ну, явно получше, чем я. – Соглашусь. Цзян Чэн фыркает, не в силах оторвать взгляд от собеседника. Каждый раз это как падение – в освещенные теплым светом черты лица, в звук голоса и застегнутый до шеи воротник кремовой рубашки. Не потому ли он всегда наглухо застегнут, что скрывает метку? – Эй, – притворно возмутиться, отвлечь самого себя от этих мыслей, – мог бы ради приличия сказать, что я тоже эксперт. – Лгать неприлично, Цзян Чэн. От его журящего смешливого тона Цзян Чэн невольно расслабляется. Широкие плечи, спокойная улыбка, искорки тихой радости в карих глазах. Цзян Чэн пришел смотреть на него, а не на картины. Даже если ему достается место на самом дальнем ряду и удается взглянуть на свой предмет искусства только пару раз и мельком. Даже если сияет Сичэнь не для него. Оно того стоит. И это чертовски огромная проблема. Потому что-... – Стоит оставить тебя на минуту, и ты уже нашел собеседника? Всё тепло и умиротворение от чужой близости затухает моментально, когда из-за спины Сичэня выходит второй человек. Цзян Чэн с трудом заставляет свое лицо оставаться нейтральным и не скривиться в неприязни. – А-Яо, – то, насколько теплый взгляд дарит Сичэнь своему спутнику, заставляет Цзян Чэна посмотреть в сторону окна как на вполне приемлемый способ уйти с этого мероприятия, – я потерял тебя из виду и наткнулся на Цзян Чэна. Им приходится обмениваться любезностями, и Сичэнь – единственный, кто проговаривает слова искренне. Цзян Чэн выдавливает их из себя, Мэн Яо – фальшиво улыбается и гораздо лучше делает вид, что рад встрече. Он легко и свободно протягивает ладонь, чтобы взять Сичэня за руку. Он касается его непринужденно с видом человека, показывающего собственное превосходство. Будто бы Сичэнь уже принадлежит ему. Честно говоря, Цзян Чэн без понятия, чем не угодил ублюдку. С самой первой встречи этот человек словно бы задался целью испоганить любое его взаимоотношение с Сичэнем. Мэн Яо всегда возникает рядом, стоит им даже посмотреть друг на друга. Материализуется как сраный призрак между ними, переводя тут же внимание на себя. Да, у самого Цзян Чэна есть некоторые проблемы с того дня, как Сичэнь представил всем Мэн Яо как своего соулмейта, но все-таки он в состоянии держать себя в руках, чтобы не высказать и не показать своего отношения. А этот мелкий лицемер продолжает методично плясать на его нервах с двусмысленными намеками и взглядами исподтишка. Вдвойне больно осознавать, что такой человек теперь рядом с Сичэнем. Может, окажись соулмейтом Сичэня кто-то хороший и светлый, самому Цзян Чэну было бы легче принять этот факт. Но только “может быть”. Между окном и поиском брата Цзян Чэн все же выбирает второе. Вэй Усянь машет ему рукой со стороны бара. В своей любимой красной рубашке он ярким пятном выделяется среди остальных. Лань Чжань стоит рядом, высматривая что-то в толпе, и лишь кивает Цзян Чэну в приветствии. Рядом с Усянем уже ждут два стакана с чем-то наверняка горячительным. Должно быть, он увидел Цзян Чэна еще у входа и заказал напиток. Иногда все же полезно иметь брата. – Тут скучно, – тянет Усянь, болтая ногой, свисающей с высокого барного стула, и внимательно смотрит, как Цзян Чэн залпом осушает спиртное, – та крыса снова расстроила тебя? От неожиданности вопроса Цзян Чэн давится в последний момент, едва не проливая виски на воротник. Откашливается, бросает быстрый взгляд на продолжающего меланхолично стоять рядом Лань Чжаня. – Это соул его брата, придурок. Усянь, тихо вздохнув, закатывает глаза. Оборачивается на своего парня, касается губами его щеки и просит мирно: – А-Чэн стесняется сплетничать при тебе. Сделаешь вид, что тебе срочно куда-то надо? Посмотрев на него пару мгновений, Лань Чжань безмолвно кивает. Оставляет ответный поцелуй на скуле Усяня и отходит от бара в сторону картин. Цзян Чэн провожает его удивленным взглядом и испытывает сильное желание обменять своего брата на какого-нибудь другого. – Ты спятил. – Да, давно, – отмахивается Усянь, придвигаясь к нему ближе, – А-Чжаню он тоже не нравится, кстати. – Кто? – Ты знаешь, кто, – ворчит Усянь, покосившись в сторону, где исчез Сичэнь со своей парой под ручку, – он теперь работает в Гу Су. И поступает на высшее. Знаешь, за чей счет? Цзян Чэн хмурится, касаясь пальцем гладкого края стакана. Гу Су – один из лучших медицинских центров страны. Чтобы устроиться туда, нужно пройти несколько этапов отбора, потому что репутация и результат для клиники не пустой звук. Лани слишком долго шли к такому результату, чтобы рисковать. Каким образом недоучившийся студент, которого выгнали за неуплату, смог устроиться туда? Только по утверждению кого-то, чей голос имеет вес. Боги, Сичэнь, ты что, совсем с ума сошел? Что он тебе наплёл? – Это нормально, – выдавливает из себя Цзян Чэн, сглотнув, – все помогают своим парам. Усянь морщится, не отрицая, но лицо его все равно выражает весь спектр отношения к данной ситуации. Воспользовавшись паузой в их разговоре, Цзян Чэн просит повторить виски. Алкоголь обжигает горло и греет внутренности. Скорее всего, не стоит пить так активно на пустой желудок. Завтра все же на работу, а с болящей головой он всегда становится злее, чем обычно. Краем глаза Цзян Чэн замечает фигуру Сичэня с Мэн Яо. Стоят близко, касаются друг друга легко и непринужденно. Сичэнь чуть склоняется, чтобы услышать слова Яо, не отличающегося высоким ростом, в процессе слегка приобнимая того за плечо. Невъебенная прелесть. Плевать на осторожность и разум. Цзян Чэн заказывает виски в третий раз, пытаясь игнорировать взгляд брата, сверлящий его лицо. Усянь не комментирует ничего, но, повременив, проговаривает вдруг мягко: – Тебе нужно перестать вредить себе. Цзян Чэн непонимающе хмурится, возвращая взгляд на брата. В знакомых с детства светлых глазах притаилась странная эмоция, совсем Усяню не подходящая. Серьезная и тяжелая. Редкая, показывающая, что на деле клоунское поведение брата, как правило, только игра и способ закрыться от мира. Многие учителя в школе и универе удивлялись, когда Усянь набирал высшие баллы на экзаменах, как раз поэтому. Трудно ожидать ума от человека, на спор кричащего уткой во время пары. – О чем ты? – У него соулмейт, А-Чэн, – коснувшись сжавшейся в кулак чужой ладони, продолжает Усянь, – это больно, но первая влюбленность не обязательно становится той самой. В горле мигом пересыхает. Шокированно выдохнув, Цзян Чэн моргает раз, второй, пытаясь прийти в себя. Отчего-то на душе становится еще паршивее. Тяжело оседает в груди непонятный какой-то груз. Будто бы от того, что кто-то узнал, он стал тяжелее давить на сердце. Сжав челюсти, Цзян Чэн выдавливает тихо: – …и как давно ты знаешь? Усянь грустно улыбается, осторожно постукивая своим указательным пальцем по сжатому чужому кулаку в несмелой попытке поддержки. – Мы с Янли слишком хорошо тебя знаем, Чэн-Чэн. Нам жаль. – Не стоит, – резко и быстро в ответ, сразу же с пришедшим следом стыдом от того, как вздрагивает от грубости рядом брат, – знаешь, я пойду. Зря пришел. Ему действительно не стоило приходить. Снова смотреть на Сичэня с его соулмейтом. Получать ненужное сочувствие от брата. Испытывать неловкость и стыд за то, что его чувства оказались раскрыты. Все это слишком. Чересчур. Он рывком встает из-за барной стойки, и Усянь спрыгивает со стула следом, безуспешно пытаясь скрыть беспокойство в светлых глазах. Он предлагает легким тоном: – Я пойду с тобой. Хочешь? – Нет. Усянь тянет уголком губ тут же в фальшивой улыбке, пытаясь скрыть, насколько его такой ответ ранит, и Цзян Чэн замирает на мгновение, вспоминая все советы и Янли, и её подсунутых психологических книжек. С усилием он смягчает собственный тон, добавляя: – Я устал, А-Сянь. Хочу домой, мне еще с Луной гулять. Повеселись со своим парнем, – и, поморщившись, – как бы двусмысленно это сейчас ни прозвучало. Тревога в глазах брата не исчезает, но улыбка становится искренней, когда он фыркает в ответ и поддерживает игру, принимаясь похабно поигрывать бровями. Цзян Чэн пихает его коротко в плечо и отворачивается, чтобы направиться к выходу. Что ж, видимо, его неспособность отвести от Сичэня взгляд не была такой уж незаметной. Быть может, Мэн Яо это тоже увидел. Кому понравится подобный взгляд на собственной паре? Какой же Цзян Чэн тупой. Просто конченный идиот. Уже дома, надышавшись ночным прохладным воздухом города вместе с бредущей рядом на поводке Луной, он позволяет себе с шумным выдохом отпустить туго сдерживающий эмоции жгут. Они тут же набрасываются на него разъяренной толпой, что грозит свалить с ног и коллективно запинать до смерти. Обида, стыд, вина и усталость смешиваются в единый коктейль, застилающий глаза. Прикрыв веки, Цзян Чэн поворачивается набок, чтобы уткнуться лицом в светлую шерсть и попытаться заснуть. Конечно, сон не идет. Прокручиваются в голове картинки снова и снова. Момент знакомства, первые совместные встречи, взгляды и разговоры. Это не было чем-то быстрым, “с первого взгляда”, совсем нет. Сначала Сичэнь воспринимался только лишь как дополнение к обнаруженному соулмейту Усяня. Встречи на семейных ужинах и праздниках. Короткие незначительные диалоги. Ничего такого. Поговорить нормально и наедине им удалось только спустя месяцы знакомства – Усянь заболел и попросил забрать забытый им рабочий ноутбук в просторной квартире Ланей. Тогда еще братья жили вместе и одна из комнат была мастерской. Сичэнь открыл дверь в старой и запятнанной краской пижаме. Пригласил на чай, рассказал о картинах, и Цзян Чэн, смыслящий в живописи не больше, чем в балете, все равно слушал. Без костюма, укладки и вечной докторской сдержанности Сичэнь оказался таким… живым. Интересным. Настоящим. Цзян Чэн был слишком глуп, раз не остановил сам себя тогда, позволяя щекочущему ощущению в груди разрастаться. И к чему это привело? Ему почти хватило смелости спросить, в каком месте находится метка Сичэня. В день, когда он хотел сделать это, Сичэнь пришел с новостью о своем соулмейте. Какая радость. Быть может, брат прав. Первые сильные чувства не обязательно остаются на всю жизнь. Может, это просто влюбленность, и постоянное желание видеть и касаться – лишь её последствия. Может, это скоро пройдет. Цзян Чэну было лучше без этих чувств. Никакой боли и зудящего желания швырнуть одного ублюдка через всю комнату в открытое окно. Зачем влюбленность, если от неё такие проблемы? Зачем соулмейты, если их так трудно найти? Под тихое сопение собачьего носа Цзян Чэну удается заснуть только за пару часов до рассвета.

***

Последнее, чего ожидает Цзян Чэн в вечер субботы – это звонка с незнакомого номера. Он подумывает не брать трубку, рассматривая вибрирующий по поверхности стола телефон. Ну в конце-то концов, нужно иметь совесть даже тем вежливым девушкам с рекламами своих банков и еще невесть чего. Однако, Цзян Чэн прекрасно помнит, кто его брат. И пусть Вэй Усянь все еще в недельном отдыхе со своим новобрачным после свадьбы, с этим придурком могло случиться что угодно. Уйти в горы и там потеряться? Утопить собственный мобильный? Его даже Лань Чжань от тупости не остановит, а Янли расстроится, если их брат умрет из-за того, что Цзян Чэн по вредности трубку не взял. Устало выдохнув, он все же отвечает: – Кто? – Ну наконец-то, – раздается ворчливо глубоким и резковатым мужским голосом, – ты до телефона с Марса шел? Цзян Чэн даже брови приподнимает от такой наглости. Поворачивается к грызущей игрушку Луне со скептическим выражением лица, мол, ну ты слышала, какие люди нынче пошли? Собака только вздыхает тяжело в ответ в попытках откусить резиновой курице голову. – Я кладу трубку. Он не добавляет “пошел ты” только потому, что не в настроении сейчас ругаться с какими-то наглыми незнакомыми мужиками. Может, человек телефоном ошибся. Цзян Чэн почти нажимает на кнопку отбоя, когда раздается из динамиков лаконичное: – Сичэня знаешь? Телефон со скоростью света возвращается обратно к уху. Беспокойство тут же подскакивает вверх, заставляя вынырнуть из сонного состояния. – Что с ним? – Набухался в моем баре, – ворчит мужик с усталым выдохом, – слушай, я б сам его домой подкинул, но у меня еще смена несколько часов. Брата его в городе нет. Понимаешь, к чему клоню? Это не лучшая идея. Цзян Чэн едва сумел успешно абстрагироваться от Сичэня за прошедшие месяцы. Он даже смог нормально разговаривать с ним и улыбаться на свадьбе брата, старательно игнорируя нахождение Мэн Яо на этом мероприятии. План Цзян Чэна – плавно отрывать себя и свои чувства от этого человека. Ехать ночью забирать того из какого-то бара – плохая идея. – А его парень? Цзян Чэн делает последнюю попытку воплотить свой план игнорирования в жизнь, на что мужик в телефоне раздраженно цыкает. – Ты, блять, приедешь или нет? Усталый длинный выдох. Это точно плохо кончится. – Адрес? Звонивший мужик – огромный бугай под два метра ростом. Достаточно накаченный и с сеткой странных татуировок по всей левой руке, тот оказывается Не Минцзюэ, о котором Цзян Чэн несколько раз слышал. Лучший друг, владеющий баром. Было бы удобно, умей и люби Сичэнь пить. Проходя вслед за широкой спиной по коридорчику небольшого помещения, Цзян Чэн выхватывает взглядом предметы декора в рок-стиле. Из динамиков гремит подходящая музыка, несколько мужиков за последним столом в углу нестройно подпевают песне. Видно, что заведение старое, но горячо любимое и хозяином, и посетителями. – Эй, пьянчужка, – Минцзюэ касается спины растекшегося по барному стулу Сичэня грубовато, но все равно достаточно мягко для своей крупной фигуры и грозного образа, – друг твой пришел. Домой поедешь. Тот поднимает голову, реагируя на касание, и Цзян Чэн с удивлением понимает, что слово “набухался” – это еще приукрашено. Сичэнь выглядит как человек, который при попытке встать со стула просто рухнет с него на пол и останется там до утра. И с вечным образом опрятного и вежливого, причесанного и выглаженного старшего Ланя это не вяжется никак. Да, Цзян Чэн прекрасно понимает, что все люди не без слабостей. Каждый может напиться в хлам, но от факта, что это сделал Сичэнь, почему-то становится то ли смешно, то ли, наоборот, грустно. Посмотрев на Минцзюэ взглядом брошенного щенка, Сичэнь проговаривает удивительно складно для своего состояния: – Ты же мой друг. Минцзюэ издает зычный смешок. – Я твой работающий друг. Приехал запасной. – Ну спасибо. Цзян Чэн, не сдержавшись, закатывает глаза. Услышав второй голос, Сичэнь пытается заинтересованно выглянуть из-за широкого плеча своего друга. Это достаточно трудно, потому что у того в роду, судя по всему, присутствуют великаны или орки. Чтобы облегчить задачу бедному разуму в алкогольной дымке, Цзян Чэн добавляет следом: – Это Цзян Чэн. Я подвезу тебя, ладно? – О, – Сичэнь расплывается в улыбке, все-таки сумев поднырнуть под локоть хозяина бара, – привет, Цзян Чэн! Цзян Чэн не может не улыбнуться ему в ответ. Растрёпанный и покрасневший Сичэнь выглядит очень мило. Хочется потрепать его за щеки и погладить по голове как ребенка. Боже, две секунды рядом с этим человеком – и Цзян Чэн начинает становиться размазней. – Отлично, – ворчит Минцзюэ, – вы все-таки знакомы. Транспортировать Сичэня из-за барной стойки, на которой тот вздумал, наверное, проспать до утра, до машины берется Минцзюэ. То, насколько легко он это делает, даже вызывает зависть. Сам Цзян Чэн тащил бы Сичэня дольше как минимум из-за неудобной разницы в росте. Сгрудив друга на сиденье, Минцзюэ с угрозой проговаривает “отвечаешь за него своей башкой” и исчезает в дверях бара. Приятное знакомство. Сделав пару глубоких вдохов, Цзян Чэн садится в водительское кресло и сдерживает желание несколько раз стукнуться о руль головой. Рядом слышится тихое дыхание. Вроде бы Сичэнь спит, хотя еще минуту назад пытался разговаривать с ним, постоянно оборачиваясь назад и осложняя Минцзюэ жизнь этими попытками. Терпение, проявленное огромным высоким мужчиной, доказало степень и уровень их дружбы очень наглядно. Цзян Чэн не совсем уверен, что Сичэнь вообще осознает происходящее. Странно, вроде бы оба брата Лань не пьют. Усянь говорил как-то об их странной реакции на алкоголь. Должно быть, случилось что-то, из-за чего Сичэнь сорвался на такой нехарактерный для себя поступок. Выглядит тот, конечно, веселым, но Цзян Чэн уже по опыту знает, насколько такой образ может быть обманчивым. Перепивший Усянь раньше мог весело общаться со всеми в компании несколько часов подряд, а затем брат или сестра находили его плачущим в ванной или на балконе. Алкоголь способен вытаскивать наружу переживания самыми неожиданными способами и в разные моменты, тоже не всегда подходящие. Хочется верить, что у Сичэня не случилось что-то по-настоящему плохое. Цзян Чэн не глядит вбок несколько секунд, а затем не выдерживает и поворачивает голову. Смотрит, впитывая в себя черты, что так старательно пытался забыть все это время. Сичэнь опирается наверняка гудящим от алкоголя виском о прохладное стекло. Глаза закрыты, но брови нахмурены, что непривычно для его обычно спокойного выражения лица. Темная рубашка смята, волосы в полнейшем беспорядке, словно в них бесконечное количество раз зарывались ладонью. Покрасневшие щеки и приоткрытые губы. “Боже”, думает Цзян Чэн тоскливо в голове, “что же ты со мной делаешь”. Он ведь так старательно держал себя в руках все это время. Запрещал думать и вспоминать. Заставлял отвлекаться, брал специально больше работы, вызывался сидеть с маленьким племянником. Пару раз Цзян Чэн даже ходил на свидания. Дальше одной встречи дело не пошло, но все же. Он не может теперь всю жизнь оставаться в этом дерьме. Он пытается из него вылезти. И все идет прахом только от одного вида сидящего рядом человека. От тепла его тела в непосредственной близости и запаха. От взъерошенных волос, в которые хочется зарыться ладонью, чтобы приласкать и почувствовать кожей, мягкие они или же жесткие. Так, хватит. Ему нужно собраться заново прямо сейчас. Цзян Чэн заставляет себя отвести взгляд. Проводит ладонями по лицу, поправляет лезущие в глаза волосы. В первую очередь, нужно понять, куда ехать. – Эй, – он тыкает осторожно своего пассажира сначала в бок, затем в щеку, – Сичэнь. Эй! Отвезти тебя домой? Реагируя на прикосновение, Сичэнь приоткрывает глаза. Смотрит расфокусированным взглядом несколько мгновений и качает медленно головой в отрицательном жесте. Отвечает немного невнятно: – Не хочу домой… Цзян Чэн удивленно моргает. – А куда тогда? – Только не домой. Прекрасно. Не то, чтобы у Цзян Чэна есть желание пересекаться с Мэн Яо, с которым Сичэнь съехался несколько месяцев назад. Да, из-за Усяня, любящего поболтать, такие новости ему всегда известны. Просто странно, что забирать перебравшего парня из бара приехал не его соулмейт. Сичэнь еще и домой ехать не хочет. Поругались, что ли? – Боги, – надавив на собственные виски, бормочет Цзян Чэн и решает наплевать на все, – ладно. Завтра разберемся. Пристегнув вновь засопевшего Сичэня, он направляется в сторону своей квартиры. Ничего страшного, в гостиной есть нормальный диван. Может, коротковатый для Сичэня, но других вариантов Цзян Чэн предложить не может. Он слишком устал для более продуманных и глобальных решений не своих проблем. Луна радостно встречает хозяина с новым человеком в довесок, принимаясь нарезать вокруг взбудораженные круги. Собачий нос обнюхивает незнакомца так активно, что вяло опирающийся на чужое плечо Сичэнь тоже реагирует – тянется сплозти с Цзян Чэна вниз, чтобы погладить. Рубашка его задирается, мнется еще сильнее. На лице появляется глуповатая пьяная улыбка. С огромным усилием Цзян Чэн не дает ему опуститься на колени посреди коридора. Вместо этого он дотягивает гостя до конечной точки – дивана. Собака тут же запрыгивает следом, чтобы устроиться на коленях нового человека. Пушистый хвост мечется из стороны в сторону в радостном предвкушении ласки. Большие ладони Сичэня опускаются на её макушку, гладят осторожно. Он бормочет что-то о хороших собаках умиленным тоном, пока Луна довольно подставляет шерстяные бока под его руки. Осмотрев воцарившуюся идиллию, Цзян Чэн решает, что может оставить этих двоих ненадолго. Черный чай, стакан воды на утро, самая большая футболка из его арсенала и, на всякий случай, таз – набрав все это добро, Цзян Чэн возвращается в гостиную все к той же картинке зарождения новой собачьей любви. Присев рядом, он проговаривает негромко: – Нужно переодеть рубашку, чтобы было удобнее спать. Сможешь? Сичэнь моргает в ответ, уставившись на протянутую футболку. Кивает заторможено и тянется к пуговицам в попытке расстегнуть их. Неловкие пальцы не могут подцепить мелкие кругляши, соскальзывая с них, и Цзян Чэну даже становится немного смешно от этой картинки. Почти как Цзинь Лин, только-только учащийся держать ложку правильно. Впрочем, веселость сразу же улетучивается, когда в ответ на неудачу с простым делом Сичэнь становится таким грустным, словно занял второе место в конкурсе всей своей жизни. Он жмурится, поджимает губы и роняет обе руки на колени обреченным жестом. Голос его тихий, когда он проговаривает: – Я не могу. – Ничего страшного, это ерунда, – в инстинктивном желании утешить отвечает Цзян Чэн, удивляясь собственной мягкости. Он даже с Усянем в самые его худшие попойки так не обращался, – я помогу. – Я жалкий. – Это просто пуговицы, Сичэнь. – Нет, – хмурится тот в ответ, – я… Я поверил ему. Я жалкий. Цзян Чэн, потянувшись было помочь расстегнуть рубашку, замирает, уловив в чужом тоне странную ноту. Тоска, обида и разочарование так и пронизывают его насквозь даже через слои дурманящего алкоголя. От желания протянуть руку, чтобы утешающе коснуться волос или щеки, кожа принимается гореть. Сичэнь пьян. Возможно, не стоит вытягивать из него секреты в таком состоянии. Но когда Цзян Чэн не делал то, чего делать не стоит? Может, Сичэню станет лучше, если он кому-то расскажет. А Цзян Чэн никогда и никому чужих секретов не открывает. – Поверил во что? – спрашивает тихо, все же начав расстегивать рубашку и стараясь не придавать этому действию слишком большое значение. – Тебя обманул кто-то? – Яо, – отвечает Сичэнь с поблескивающими глазами и, повременив, добавляет очень тихо, – она ненастоящая. – Что ненастоящее? – Метка. Он набил её. От шока Цзян Чэн замирает, уставившись на Сичэня во все глаза. Это невозможно. Только полные отморозки так делают. Метка во всех культурах считается священной и неприкосновенной. Это печать судьбы. Как бы скептично и раздраженно Цзян Чэн ни отзывался о них, метки все же неотделимы от людей. Подделывать подобное – самая отвратительная низость из всех возможных. Конечно, некоторые люди так делают. Как правило те, кто хочет нажиться на состоятельных или известных личностях, не нашедших еще свои половинки. Всю жизнь притворяться не выйдет, но какое-то время тянуть из человека деньги, связи или возможности – вполне. Изворотливый ублюдок. Сломать бы ему что-нибудь да в нескольких местах. От вспыхнувшего внутри сожаления и ярости за любимого человека Цзян Чэн не сдерживается. Кладет свою ладонь на щеку поникшего Сичэня. Поглаживает ласково, проговаривает тихо: – Мне так жаль. Это ужасно, Сичэнь. – Это больно. Цзян Чэн морщится от сдавленного чужого тона. Хочется уберечь, защитить, укрыть от боли, но урон уже нанесен, а Цзян Чэн, как бы ни было горько это признавать, не настолько близкий Сичэню человек, чтобы тот нуждался в его утешениях. Сегодня ночью он лишь вынужденное пристанище. Нейтральная тихая гавань, в которой можно переждать бурю. Что ж, по крайней мере, он в состоянии обеспечить Сичэню комфорт хотя бы на эту ночь. Безопасность и спокойствие. Маленькое пушистое обезболивающее, лежащее теплым комочком у чужих коленей. Возможно, Цзян Чэн будет вспоминать этот вечер еще очень долго. Останется в памяти нетипичный беззащитный образ раненого человека, чью боль хочется забрать себе. Сичэнь же проснется с утра, поблагодарит и уедет налаживать свою жизнь. Оправляться от предательства и боли в кругу родных, куда Цзян Чэн никогда входить не будет. – Тебе нужно отдохнуть, – проговаривает Цзян Чэн максимально тепло и уверенно, – все будет хорошо. Взяв себя в руки, он все же расстегивает чужую рубашку до конца и тянет её полы в стороны, чтобы помочь снять мятую ткань. И чувствует, как замирает на мгновение собственное сердце, чтобы в следующую секунду застучать где-то в глотке. Потому что метка Сичэня – это несколько небольших, но пышных бутонов камелии необычного фиолетового оттенка. Веточки немного хаотично разбросаны по коже вдоль левой линии ключиц и ниже. Метка Сичэня находится ровно там же, где и метка Цзян Чэна. Он буквально чувствует, что бледнеет. Ощущает, как кровь отливает от мозга, не способного нормально мыслить от шока. Голову немного ведет, из-за чего приходится упереться коленями в пол у дивана в попытке удержать равновесие. В какой-то мере Цзян Чэн даже благодарен тому, что Сичэнь пьян. Вряд ли тот на утро будет в состоянии вспомнить его реакцию. Он и сейчас не особо реагирует, погруженный глубоко в себя, пока Цзян Чэн пытается угомонить собственное сердце. Это ведь… не доказывает ничего. Почти ничего. У многих людей метка в таком месте, верно? Просто совпадение. Ладно, настолько точные совпадения редкость. Вплоть до каждой веточки. Возможно, им все же стоит поговорить, когда Сичэнь протрезвеет. Цзян Чэн с трудом заканчивает начатое. Стягивает с чужих плеч рубашку, натягивает футболку, поправляя следом взъерошенные воротом волосы. Он поит Сичэня крепким чаем, следя, чтобы тот не облился, а затем забирает опустевшую чашку. Ему все еще немного странно и волнительно. Опасливо внутри голову поднимает надежда, которая ломается хрупким хрусталем, когда Сичэнь вдруг проговаривает сонно, сверля лицо склонившегося над ним Цзян Чэна расфокусированным взглядом: – Я теперь не хочу встречать свою пару. Это плохо? Чувствуя, как ломается внутри него что-то, Цзян Чэн отвечает тихо: – Не плохо, Сичэнь, – и добавляет сдавленно, – если не хочешь, не встретишь. Сон не идет всю ночь. Обнимая одеяло, Цзян Чэн пялится в темную стену. Сичэнь ведь никогда не показывал свою метку, предпочитая скрывать её даже в жаркие летние дни. Дать понять, что увидел её в подобных обстоятельствах, будет бессмысленно и в какой-то мере жестоко. Цзян Чэн не хочет добавлять ему проблем поверх наверняка разбитого сердца. Утром Сичэнь виновато улыбается и благодарит. Пьет кофе и отводит взгляд, спрашивая, делал или говорил ли он вчера что-то смущающее или лишнее. Вот беда – из-за непереносимости алкоголя братья Лань редко могут вспомнить хоть что-то после попойки. Цзян Чэн улыбается и отвечает, что Сичэнь сам переоделся в выданную футболку и уснул. – Бормотал что-то, но я не вслушивался, – легко и непринужденно, пока Луна вертится у ног в ожидании прогулки, – ничего такого, не переживай.

***

Исчезновение настырного лицемерного ублюдка Яо, конечно, для всех становится хорошей новостью. Никто не говорит этого вслух, чтобы не ранить и так потерянно выглядящего Сичэня, но всеобщее облегчение незримо витает в воздухе. Цзян Чэн не стремится узнавать подробности разрыва и того, как обман стал известен. Знает только, что все обнаружилось случайно. Вроде бы младший брат Не Минцзюэ познакомился с тату-мастером, бившим Мэн Яо ложную метку под предлогом “памяти о погибшей паре”. По крайней мере, все раскрылось достаточно быстро, хотя Яо и успел за эти полтора года поступить на высшее за чужой счет и перевестись на бюджет. В Гу Су, разумеется, ему путь заказан преимущественно стараниями дяди Ланей, но образование ублюдок получить сможет. При желании со своими связями Сичэнь мог бы подсуетиться и устроить ему отчисление. Вот только он не захочет, Цзян Чэн уверен. Сичэнь наверняка оставит “бывшего соулмейта” в покое, даже не попытавшись отомстить. Это все равно что пнуть маленького щенка и ждать, что тот откусит обидчику ногу. И от этого осознания становится только горше. Цзян Чэн сам бы с удовольствием пересчитал бы утырку все ребра только за то, что тот посмел сделать Сичэню больно. Потому что в первые недели после разрыва всегда подшучивающий и разговорчивый доктор замыкается. Улыбается, должно быть, по привычке, но выходит слишком уж натянуто. Чужих и пациентов обмануть можно, но близких, знавших его настоящую улыбку – нет. Янли с Усянем принимаются звать Сичэня на семейные встречи и обеды, и Цзян Чэн благодарен им за это. Представлять одинокую фигуру в просторной квартире среди картин и огромных книг по медицине тоскливо и горько. Двухлетний Цзинь Лин, болтовня брата, хаос у Янли на кухне, куда молча уходит помогать Лань Чжань – все это семейное и в какой-то мере лечебное. Частенько они с Сичэнем остаются в столовой вдвоем, наделенные обязанностью сервировать стол, и им не обязательно нужно говорить друг с другом, чтобы заполнить тишину. Это молчание, прерываемое звуком мультиков из детской и бренчанием вилок, вовсе не нуждается в словах. Оно уютное. По крайней мере, для Цзян Чэна. Он лишь надеется, что и для Сичэня тоже. Полюбивший Луну с первого взгляда Сичэнь соглашается встречаться и на вечерних прогулках с собакой. Бледный и пустой взгляд карих глаз становится более живым, когда Луна радостно несется ему навстречу, чтобы поприветствовать бешено виляющим хвостом. Пушистый антистресс – средство, которое никогда не подводит. Эти приглашения не имеют под собой никакого подтекста. Цзян Чэн просто не хочет, чтобы Сичэню было одиноко. Переживать боль одному ужасно, уж он-то знает. И это начинает работать. Постепенно, но помогает. Проходит один месяц, затем второй и третий. И с каждой прошедшей неделей и новой встречей что-то неуловимо меняется. Искренний смех, настоящая улыбка и рассказы о забавных случаях на работе с пациентами. Со временем способно исцелиться все, даже раненая душа, если рядом есть лекарство. Труднее становится только самому Цзян Чэну. Потому что думать о Сичэне, зная, что тот никогда не будет с ним, это одно. Да, больно и достаточно дискомфортно, но безнадежно. Как мечтать отрастить крылья или научиться дышать под водой. Знаешь, что никогда не получится, и потому тоскуешь перманентно, но фоново. А вот увидеть доказательство того, что у них может что-то получиться, но смолчать и сделать вид, что все как прежде – это совершенно другое. И оно сводит Цзян Чэна с ума медленно, но основательно. Погруженный в необходимость заботиться о других, поначалу он не замечает этого. И только со временем осознает, насколько же проебался в то утро. Он соврал. Уже сказал, что ничего не видел. Невозможно отмотать время назад и сказать “о, постой-ка, Сичэнь, вообще-то я видел твою метку и солгал, решив за тебя, как будет лучше”. После лжи, которой его кормил Мэн Яо, Сичэнь будет иметь полное право ему врезать и уйти. А этого Цзян Чэн хочет в последнюю очередь. Он сам себя загнал в безвыходную ситуацию. Кусок идиота. Поэтому все, что Цзян Чэну остается – это весело болтать с Сичэнем о какой-то ерунде, пытаясь не спускаться взглядом на место, где, как он прекрасно помнит, находится метка. Смотреть и держать себя в руках. Закрывать внутри желание коснуться, притянуть к себе, почувствовать гладкую кожу под пальцами. Что ж, по крайней мере, в навыке сдерживания собственных желаний Цзян Чэна уже можно считать чемпионом. Каждый день – новый рекорд. И сегодня он будет брать для себя новые высоты, потому что Сичэнь пригласил его посидеть вечером в баре. Том самом, из которого Цзян Чэн забирал его полгода назад. И, окей, это немного странно. Все это время их встречи ограничивались семейными посиделками или же совместным выгулом Луны. Безопасная, привычная территория. Знакомая атмосфера. Дружеская. Почти семейная. Предложение вдвоем выпить в баре – это что-то новое и неизведанное. Именно поэтому Цзян Чэн собирается дольше обычно. Надевает несколько рубашек, с психами меняя их на другие, а потом, посмотрев на себя в зеркало, останавливается. Отражение показывает взъерошенного мужика с растерянными глазами. Цзян Чэн у этого придурка напротив хочет спросить, а какого, собственно, хрена, он так парится? Это просто дружеская встреча. Ничего такого. Угомонись уже, псих. Отвернувшись от зеркала, Цзян Чэн опускает взгляд вниз. Приподнимает брови, спрашивая: – Ну как тебе? Луна, сидящая на пороге комнаты и наблюдающая за его странными сборами, склоняет голову набок и издает тихий скулящий звук. Цзян Чэн тяжело вздыхает. – Согласен, не очень. Хотя для кого я стараюсь? Почесав ухо, Луна поднимается на лапы и исчезает в глубине квартиры. Прекрасно. Даже его собака с ним говорить не хочет. Решив не мучить больше ни себя, ни свой шкаф, Цзян Чэн остается в последней рубашке с коротким рукавом светло-фиолетового оттенка. Сойдет, все равно на улице жарко, как в аду. В этом году лето выдалось чересчур душным и солнечным. Даже вечером дышать нечем, и хочется оказаться внутри бара поскорее, там хотя бы кондиционер. Цзян Чэн не любит опаздывать, предпочитая прийти заранее или точно ко времени. Но из-за пробок он подходит к нужному месту с опозданием на несколько минут. Вход в бар расположен не на центральной улице. Дверь немного сбоку, в начале тупикового переулка с мусорными баками вдалеке и пожарной лестницей. Цзян Чэн берется за ручку и начинает тянуть её, когда слышит сбоку странный шум. Немного в стороне, как раз там, где находятся баки и тупик. Нахмурившись, он прислушивается, различая два мужских голоса: грубый и достаточно взрослый с тихим дрожащим пацанским говором. Ой, да ладно. Еще и семи вечера нет, а он уже натыкается на чьи-то разборки? Желание сделать вид, что он ничего не слышал, достаточно соблазнительно вспыхивает в сознании, но тут совершенно отчетливо слышится звук удара о железо с прозвучавшим следом болезненным скулежом, и Цзян Чэн, поджав раздраженно губы, отпускает ручку двери и идет в направлении тупика. Ну почему родители взрастили в нем совестливость? От неё одни проблемы. Придется Сичэню подождать ещё немного. Замечая маячущую впереди крупную фигуру, Цзян Чэн рассеянно думает, что, видимо, семь лет занятий борьбой все-таки пригодятся ему в жизни. Усянь будет в восторге, если по итогу найдется, что ему рассказать. Когда Цзян Чэн приближается вплотную, явно нетрезвый мужик достаточно грубоватой наружности со шрамом на половину бошки как раз замахивается, чтобы пнуть лежащую на земле тощую фигуру. Должно быть, тот звук получился, когда он пихнул парня об один из контейнеров, стоящих рядом. От удара пацан аж на асфальт свалился. Неужели настолько хиленький? – Эй, – проговаривает Цзян Чэн громко, и чужая нога замирает в воздухе, – отвали от пацана. Мужик, обернувшись, смеряет его агрессивным взглядом без единого проблеска интеллекта и сплевывает на землю. Гаркает, махнув рукой: – Иди куда шел, слышь! Без тебя разберемся. – Что он тебе сделал? – Мне? Да ниче, я ему просто объясняю, что нам здесь пидорасы не нужны. Ухмыльнувшись с демонстрацией отсутствующего нижнего зуба, он все-таки пинает с размаха лежащую фигуру куда-то вбок, и Цзян Чэн решает, что пора вклиниться между этими двумя, пока чьи-то органы не оказались отбиты. Почувствовав защиту, сгруппировавшийся было на земле парень быстро поднимается, чтобы встать за спиной неожиданной помощи. Одного только взгляда на молодое юношеское лицо достаточно, чтобы понять причину потасовки – пацан, блять, накрашен. И достаточно ярко, с тенями, стрелками и прочим дерьмом. Понятно. Для выпивших неадекватов такие всегда как тряпка для быка. У парня уже разбита губа и наливается хороший синяк на скуле. Цзян Чэн видит все это, когда оборачивается, чтобы дать спокойно указание: – В бар иди, там врач есть, лицо обработает. – А в-вы? – Приду скоро. Явно недовольный развивающимися событиями мужик хочет было цапнуть уходящего неровной походкой пацана за запястье, но Цзян Чэн отрезает ему путь, не давая сделать и шагу. – Че защищаешь его, а? – бычит ядовито мужик, осознавая, что легкая жертва для избиения теперь недоступна, – Ты че, тоже заднеприводный? – Мужик, отъебись, – устало и тихо, не испытывая никакого желания слушать это дерьмо, – иди по делам своим. Он едва сдерживает себя, не добавляя в подробностях следом свои предположения о делах этого недоразвитого имбицила. Чем такие занимаются вечерами? Пьют до посинения и лезут в поножовщины? Когда в ответ раздается тишина вкупе с полным презрения и ненависти взглядом, Цзян Чэн просто пожимает плечами. Значит, разговор окончен. Ему же лучше, он и так опоздал. Отворачиваясь, чтобы зайти, наконец, в бар, Цзян Чэн не ожидает ничего такого. Просто, услышав шорох чужих шагов позади, он действует инстинктивно. Резко отклоняется вбок и в сторону, как когда-то давно учил тренер, называя этот навык самым полезным во всем его курсе. “Сначала уклоняемся, потом думаем. Можно научиться бить, но какой в этом смысл, если вы пропускаете первый же выпад противника?” Нужно будет на днях послать тренеру открытку с наилучшими пожеланиями. Потому что именно вбитый в мышечную память рефлекс спасает Цзян Чэна от довольно подлого удара. Вместо спины, куда был нацелен выпад, он по касательной проходит по верхней части груди. В этом месте тут же вспыхивает огнем странное ощущение и, опустив взгляд, Цзян Чэн понимает, что мужик полоснул по нему ножом. Вышел лишь неглубокий порез, но, если бы он не увернулся… Шокированно выдохнув, Цзян Чэн больше от удивления, чем от боли срывается на крик: – Ты, блять, больной?! – Это вы все больные! Психи! Я б всех вас перерезал, если б мог! С невменяемым выражением лица мужик бросается второй раз, но теперь преимущества в виде неожиданности у него нет, и двумя точными ударами Цзян Чэн быстро выбивает небольшой складной нож из чужой руки. Он без понятия, что делать с ненормальным дальше, и за лихорадочно скачущими в голове мыслями пропускает звук открывшейся и закрывшейся двери. Неожиданно появившаяся рядом мощная фигура одной рукой хватает мужика за воротник и впечатывает лицом в стену так, что больше тот не поднимается. Разочарованно и устало выдохнув, Не Минцзюэ оборачивается. Хмурится, осматривая, проходясь взглядом своим тяжелым по лицу и расцветающему алому пятну на рубашке. Спрашивает лаконично: – Сильно зацепило? Цзян Чэн качает отрицательно головой, все еще со скрипом осознающий, что сегодня в аттракционе неожиданностей ему билет попался на психа и поножовщину. От мысли, что могло стать с хилым пацаном, не подойди он все-таки к ним, пробирает дрожью. Ладно, спасибо родителям за совестливость. – Иди вниз, – и, снова взглянув на валяющееся в отключке тело, – я разберусь. – Звучит так, будто ты собрался его где-то закопать. Минцзюэ фыркает звучно с хищной улыбкой. Выглядит он до безумия спокойно. Наверное, в баре ситуации случались и похуже. – Ну что ты, я законопослушный гражданин. Иди давай, а то там пацан уже на истерике, что тебя убили. Теперь от смешка не сдерживается Цзян Чэн. Отворачивается и, наконец, спускается вниз. Тут встречает прохлада, приятная музыка и будто бы дежуривший у двери парень с влажными испуганными глазами. Молодой еще, дай бог, лет девятнадцать. И тут же принявшийся извиняться и благодарить за помощь истеричным и дрожащим голосом. Цзян Чэн испытывает желание вернуться к мужику с ножом. Все же успокаивать людей ему удается куда хуже, чем бить. Вцепившись холодными от нервов руками в чужое предплечье, пацан, назвавшийся Сюаньюем, принимается тащить его “к вашему доктору”. И вот тогда Цзян Чэн понимает масштаб подкрадывающегося пиздеца. Совсем не так он себе этот вечер представлял. Сичэнь обнаруживается у самого конца барной стойки, рядом с дверью для персонала. Он увлеченно копается в старой аптечке, которая, наверное, лежит под баром на случай какой-нибудь потасовки между подвыпившими мужиками. Хотя Цзян Чэн с трудом представляет смельчаков, которые решатся драться прямо под холодным суровым взглядом Минцзюэ. Рядом со старой коробкой лежат уже вытащенные пластыри, какая-то мазь и, вроде бы, йод. Судя по нахмуренной складке на лбу, ничего путного доктор не нашел. Испытывая отчего-то неловкость, Цзян Чэн проговаривает тихо: – Эм, привет. Я немного опоздал. Выражение лица Сичэня, ставшее было мягким и радостным, быстро меняется, когда его взгляд опускается ниже, выхватывая достаточно ярко выделяющееся на светлом фоне красное пятно. И, как назло, стоящий рядом Сюаньюй подливает масла в огонь взволнованным: – Тут так много крови! Вы же поможете, верно? Боже, мне правда так жаль-... – Пацан, – резко обрывает Цзян Чэн, прикрыв глаза в попытке говорить спокойно, – иди-ка вон там посиди. Давай, не мешай доктору. Слава богам, тот слушается моментально, покорно кивнув и направившись к столу. У Цзян Чэна складывается ощущение, что, скажи он ему подойти сейчас и шагнуть так же с края крыши, тот выполнит указание. Тяжело вздохнув, Цзян Чэн касается пальцами переносицы. Хочет было сказать что-то, но неожиданно чувствует чужие теплые ладони на плечах, направляющие к стулу. Взгляд Сичэня тяжелый и внимательный, сосредоточенный на продолжающем кровоточить порезе. Что-то внутри Цзян Чэна замирает от этого взгляда. Сжимается в комочек, но не от испуга или неловкости. Нахмурившись, Сичэнь проговаривает ровно и серьезно: – Садись, я посмотрю. – Это просто царапина-... – Сядь. Цзян Чэн садится еще до того, как его мозг распознает в чужом голосе строгую нотку приказа. Странно, но внутри в ответ не поднимается волна возмущения. Попробовал бы с ним так поговорить кто-нибудь еще и нарвался бы минимум на ругательство. Порез горит и щиплет, ткань пропиталась кровью, превратившись из обычной рубашки в элемент будущего костюма на Хэллоуин. Только когда красивые длинные пальцы Сичэня тянутся к вороту, чтобы расстегнуть и осмотреть рану, до Цзян Чэна доходит. Нож прошелся по верхней части груди с левой стороны. Первая мысль: если этот ублюдок затронул метку, ему конец. Цзян Чэн его затаскает по судам до изнеможения. Вторая мысль, гораздо более панически вспыхнувшая в голове: Сичэнь сейчас расстегнет рубашку и все увидит. Дернувшись, Цзян Чэн, не подумав даже как следует, резко поднимает ладони, чтобы обхватить ими чужие запястья, останавливая. Сичэнь поднимает на него недоуменный взгляд. – Ты чего? – Эм… Там все нормально. Необязательно смотреть. Сичэнь хмурится, не предпринимая пока попыток вырваться и позволяя держать свои руки в таком положении – прижатыми к чужой груди. В темных глубоких глазах его мечутся вопросы, но наружу вырывается лишь один: – В чем дело? Не нашедшийся с ответом Цзян Чэн молчит. У него нет времени придумывать ложь. Как вообще можно заранее вообразить себе такую ситуацию? В голове пусто как в пустыне, лишь песок шуршит противно и ветер дует. Поняв чужое молчание по-своему, Сичэнь добавляет тише: – Тебе неприятны мои прикосновения? Если так, потерпи, нужно остановить кровь и продезинфицировать рану. – Что? Боже, нет, – тут же вскидывается Цзян Чэн и прикрывает глаза, проклиная всю свою жизнь с самого её начала, – дело не в этом. – А в чем тогда? В голосе Сичэня мелькают искренние ноты расстроенного непонимания. Будто ему действительно становится неприятно от факта, что Цзян Чэн не хочет от него помощи. Взглянув на его лицо еще раз, Цзян Чэн решает послать все к черту. Он так сильно устал, что не может больше бегать от всего этого дерьма. – Ни в чем, – со слабой улыбкой отпуская чужие запястья, – все нормально. Одно долгое мгновение Сичэнь что-то ищет в его глазах, а затем опускает взгляд, чтобы продолжить начатое. Расстегивает рубашку, тянет левую половинку с линией пореза в сторону. Эта часть груди от ключиц до начала рёбер покрылась тонким слоем крови, размазанным тканью по коже. Вроде бы порез совсем неглубокий, а натекло достаточно. Точными движениями подготовив бинт, Сичэнь принимается аккуратно стирать кровь вокруг, чтобы нормально видеть рану. Порез проходит ровно под меткой, почти касаясь нижних кончиков стеблей. Цзян Чэн чувствует облегчение от того, что её всё-таки не задело. Когда розоватый уже влажный бинт проходится по коже, стирая кровь и открывая спрятанную метку под ней, ладонь Сичэня замирает. Только на одно мгновение перестает двигаться, словно бы её хозяин затаил на секунду дыхание. Затем движение возобновляется. Очистив кожу, Сичэнь использует медицинский клей, какую-то мазь и пластыри. Только внимательно присмотревшись, можно заметить, что кончики его пальцев едва заметно подрагивают, пока он обрабатывает края раны и отрезает ножницами нужный кусок пластыря. Все эти минуты никто из них не произносит ни слова. Сичэнь сосредоточен на работе. Цзян Чэн не знает, что сказать. Он понятия не имеет, как себя вести. Может, Сичэнь просто не придал чужой метке значения? Есть она и есть. Какое ему дело. Он наверняка каждый день десятки меток видит у пациентов. Может быть, это только для Цзян Чэна, погрязшего в никому не нужных чувствах, метка имеет такой большой смысл. Закончив, Сичэнь аккуратно складывает весь инвентарь обратно в коробку. Закрывает её плотно, протирает свои руки влажной салфеткой, избегая смотреть Цзян Чэну в глаза, и говорит прямо: – Ты не хотел показывать свою метку, потому что знаешь, где моя. Во фразе даже нет вопроса. Убежденное утверждение, в котором не сомневаются. Цзян Чэну всегда нравилось, что Сичэнь умный и начитанный. Способный быстро складывать логические цепочки в голове и делать правильные выводы. Вот только в данной ситуации эта способность играет не в пользу Цзян Чэна. В ответ раздается молчание. Цзян Чэн сглатывает, отводя взгляд, и принимается нервно сжимать пальцами край рубашки. Он не знает, что ответить. В горло будто бы впились десятки игл, не позволяющие выдавить ни слова. – Цзян Чэн, – раздается сверху тихо с рукой, накрывшей его нервные пальцы, – почему? – Ты был расстроен, – выдавливает из себя все-таки кое-как, с большим трудом, – из-за Мэн Яо. – И ты решил, что одна ложь поможет пережить другую? Цзян Чэн выдыхает, прикусывая щеку изнутри сильно, до боли. Происходит ровно то, чего он опасался. Потому что в голосе Сичэня – тщательно сдерживаемые обида и разочарование. Они ядом опускаются на плечи, разъедая внутренности виной. – Ты сказал, что не хочешь встречать своего соулмейта, – услышав рядом удивленный вздох, Цзян Чэн поднимает взгляд, чтобы наткнуться на недоумевающее выражение чужого лица, – ты забыл об этом на утро. И я подумал, что… Не стоит. – Я был пьян, Цзян Чэн, – со странной интонацией отвечает Сичэнь, жмурясь почти что болезненно, – мне было стыдно, что я поверил ему. Что позволил обмануть себя, не почувствовал. Но я никогда не… Боже. Не закончив мысль, он убирает от Цзян Чэна ладони, чтобы провести ими по своему лицу. Выглядит жест ужасно усталым и каким-то безысходным. Не отрывая от него взгляда, Цзян Чэн решает идти ва-банк, раз уж у них здесь разговор по душам. Собрав всю смелость, которая только теплится в душе и сердце, он проговаривает: – Я хотел сказать тебе еще два года назад. Мне казалось, мы могли быть… Но потом появился Яо, и я просто… смотрел издалека. Быть рядом мне было достаточно. Неважно, в какой роли. Если теперь ты не захочешь общаться, я пойму. Сичэнь резко вскидывает на него взгляд, выглядя почти возмущенным. – Не захочу… – повторяет эхом, будто не в силах поверить, что это действительно было произнесено, а затем уже громче отвечает, – Цзян Чэн, я тебя сегодня позвал на свидание, а потом узнал, что мы процентов на девяносто соулмейты. Как думаешь, я захочу перестать общаться? Цзян Чэн пожимает плечами. В сознании повторяется многократно “позвал на свидание”. Звучит нереалистично. Словно он во сне сейчас, очень странном и непонятном, суматошном каком-то. Это... он настолько привык отрезать от себя даже мысли о Сичэне в романтическом плане, что не понял смысл его приглашения. Боже. Что с ним не так? Посмотрев в сторону, Цзян Чэн отвечает неуверенно: – Это было свидание?.. – Идиот. Выдохнув слово, Сичэнь обхватывает ладонями его лицо и притягивает ближе. Касается губами вопреки последней фразе мягко, но даже от таких простых прикосновений Цзян Чэна ведет как от стакана самого лучшего виски. Он так долго думал об этом, хотел этого, что поверить в реальность происходящего очень трудно. Ладони Сичэня на его щеках, губы нежно ласкают рот, не углубляя пока поцелуй, и Цзян Чэн может только отвечать торопливо и голодно, положив свои руки на теплую талию. И это прекрасно. Восхитительно. Настолько приятно, что метка под ключицей принимается едва ощутимо теплеть. Оторвавшись друг от друга, они соприкасаются лбами, не в силах сдержать улыбки, и оба подпрыгивают, когда раздается сверху громко: – Не хочу мешать вам, но там легавые ждут. Нужно заявление написать. Довольно усмехающийся Минцзюэ подмигивает, когда они поднимают взгляды. Прервать первый поцелуй для беседы с полицией – кто вообще пишет сценарий жизни для Цзян Чэна? Слезьте, блять, с наркоты, и напишите что-нибудь нормальное.

***

Цзян Чэн выныривает из вялой дремоты от мягкого прикосновения. Вздохнув глубже, он потягивается и приоткрывает глаза, чтобы наткнуться тут же взглядом на чужое довольное выражение лица. Улыбнувшись, Сичэнь снова касается губами его плеча, скользит прикосновением дальше к шее и ключице, чтобы поцеловать в итоге метку. Волна теплой дрожи тут же прошивает тело, и Цзян Чэн довольно мычит, зарываясь ладонью в мягкие темные волосы. Чуть приподнявшись на локте, Сичэнь проводит пальцами по его коже снова. Задевает кончиками небольшой шрам, оставшийся от пореза, и смотрит довольно со счастливыми искорками в карих глазах. Шепчет тихо: – Стало красивее. Сонный еще мозг Цзян Чэна не сразу анализирует сказанное. Он хмурится, рассеянно перебирая в пальцах чужие отросшие пряди, и глубоко вздыхает, щурясь. – Красивее?.. Голос хриплый спросонья, хочется закрыть глаза, чтобы доспать еще немного. Но Сичэнь выглядит настолько воодушевленным, что и внутри Цзян Чэна загорается любопытство. Ласково коснувшись пальцами чужого подбородка, Сичэнь тихо смеется. Его с самого первого совместного утра веселит, насколько Цзян Чэн способен тормозить, не до конца проснувшись. И ворчать тоже. – Смотри, – чуть повернувшись, Сичэнь стягивает вниз одеяло, закрывавшее его плечи, – теперь они одинаковые. Сонливость исчезает в мгновение ока. Открыв глаза полностью, Цзян Чэн тоже приподнимается, чтобы рассмотреть лучше. Протягивает ладонь, чтобы обвести пальцами контур изменившейся метки. Теперь она и впрямь одинаковая у них обоих. Бело-фиолетовый букет. Камелии и эдельвейсы. – Да, – повторяет Цзян Чэн, вспоминая, как долго искал информацию об этих цветках, находя лишь какие-то крупицы от того, что подобные метки среди людей очень редки, – стало красивее. Утро теплое и солнечное. Скоро нужно вставать, делать завтрак и идти гулять с Луной. Рутина, повторяющаяся каждый день. Выстроенная ими не сразу, потому что быть парой не значит получать идеальные отношения моментально. У них все еще возникают разногласия и бывают ссоры. У них все еще есть проблемы и темы, о которых трудно говорить. Довольно выдохнув, Сичэнь сгребает его в объятия, сильно пристинув к груди, и в Цзян Чэне даже не рождается привычное желание бухтеть на эти медвежьи нежности. Вместо этого он обхватывает руками в ответ, оставляя мягкий поцелуй на теплой коже. Пока они носят друг друга над сердцем, со всем можно справиться.