Broken Heads: Oblivion

Они завтракают молча. Рейна сидит напротив, уткнувшись в планшет, листает новости, время от времени подносит кружку к губам, не отрывая взгляда от экрана. Алекс смотрит в тарелку. Яичница, тост. Она ковыряет вилкой желток и пытается выстроить в голове хоть какое-то подобие плана. — У тебя здесь только одна машина? — спрашивает Алекс. Рейна отрывает взгляд от экрана. — Есть ещё чёрный Линкольн в гараже. А что? Алекс трёт переносицу. Линкольн. Это ещё хуже, чем Мерседес. Но чёрный лучше, чем белый. — Седан? — Внедорожник. Белый цвет Мерседеса, конечно, привлекает внимание, но пафосный катафалк — это ещё хуже. — Ты хочешь знать, на чём мы поедем? — Рейна откладывает планшет экраном вниз. — Я… я хотела попросить у тебя машину. Да. — Попросить? — брови Рейны ползут вверх. — Ты хочешь поехать одна? Алекс смотрит в кружку. — Я думаю, что лучше поехать вдвоём, Алекс. Тебе так будет спокойнее. — Мне не должно быть спокойнее. Ты переживаешь за тачку? Я не… — Я не переживаю за машину, — перебивает Рейна. — Я переживаю за тебя. Алекс с шумом выдыхает через нос. — Послушай. В мотеле сработал эффект неожиданности. Такого больше не будет. Всё, что я могу сейчас чувствовать, — это волнение. С волнением я справиться способна. Да и… — Алекс не договаривает. Она хочет сказать: «Мне нужно сделать это одной», — но фраза звучит слишком пафосно даже в её голове, поэтому она просто замолкает. Рейна смотрит на неё. Потом её плечи чуть опускаются. — Ладно. Хотя мне хотелось бы поехать с тобой. — Всё нормально. — Алекс откидывается на спинку стула. — У тебя на сегодня есть какие-то планы? — Сегодня у меня есть работа. — Рейна берёт свою чашку. — Но я могу делать её из дома. Поэтому, когда ты вернёшься, я буду тут.

***

Алекс сдвигает по штанге три одинаковые шёлковые блузки. За ними обнаруживается бежевая, потом — цвета слоновой кости, потом — кремовая. Вещи висят по цветам. Алекс тянет с вешалки чёрную футболку. Хлопок. Мягкий, тонкий. — Не чёрное, — говорит Рейна из-за спины. Алекс оборачивается. Рейна стоит в дверном проёме, скрестив руки, прислонившись плечом к косяку. Её любимая поза, видимо. — Почему? — Потому что ты едешь не на ограбление. — Это твои вещи вообще-то. Они у тебя для ог… — Алекс, — строго обрывает её Рейна. Алекс снова смотрит в левую часть шкафа. Потом снимает с вешалки белую рубашку. На ней вышиты цветочки. Молча вешает обратно. — Что не так? — спрашивает Рейна. — Цветочки. — Это лаванда. — Никаких цветочков. Рейна закатывает глаза. Алекс двигает вешалки дальше. Кремовый топ с кружевом. Нет. Белая блузка с рукавами-фонариками. Нет. — Рейна. — М? — У тебя есть хоть одна вещь, которая не выглядит так, будто в ней надо идти на свидание или совещание? Рейна отлипает от косяка, подходит и начинает перебирать вешалки сама. — Вот, — она вытаскивает серую футболку-поло. Алекс прикладывает футболку к себе. Размер нормальный. Может, чуть свободнее, чем она привыкла. Алекс смотрит на свои чёрные джинсы. После этого — на полку с брюками Рейны. Потом — снова на свои джинсы. — Я останусь в своих. Рейна открывает рот, закрывает. Открывает снова. — Знаешь, что, — начинает она, — ты носила такие вещи, а строишь из себя сейчас… — Да, я носила светлые вещи, Рейна, но не такие, — Алекс указывает на рукав блузы с цветочками. — Я бы с радостью продолжила их носить. Но на «слоновой кости» кровь смотрится слишком контрастно. Рейна моргает. — Ты собралась кого-то убивать? — Нет! — Тогда надень светлые джинсы! Или, по-твоему, у меня нет обычных светлых джинсов? — Есть? — Есть! — Рейна выдвигает нижний ящик, копается секунду и вытаскивает пару выцветших светло-голубых джинсов. Бросает Алекс. Алекс разворачивает. Прикладывает к себе. Размер близкий. — Надевай, иначе я передумаю давать тебе машину. — Если что, кожаный салон легко отмывается, — бросает Алекс, выходя из спальни. — Алекс!

***

Рейна протягивает ей обычную кепку с согнутым козырьком, тёмные очки и ключ от машины. — Бак почти полный. Алекс забирает всё из её рук. — Если что-нибудь… Просто позвони. — Рейна внимательно глядит ей в глаза. — Хорошо. — Алекс. Алекс оборачивается, уже открыв водительскую дверь. Рейна смотрит на неё. Что-то шевелится в чертах её лица — что-то, что она хочет сказать. Но не говорит. Просто кивает. Алекс садится. Она двигает кресло немного вперёд, хотя они с Рейной почти одного роста. Нажимает кнопку старта. Двигатель просыпается мягко, почти бесшумно. Алекс кладёт руки на руль. Ладно, это не спортивная машина. Поэтому ничего не должно случиться. Алекс едет по пустой улице, мимо заборов и газонов. Поло Рейны пахнет чем-то цветочным. Кондиционером для белья, наверное. Шоссе пустое. Прямое. Пустыня по обе стороны. Впереди — горизонт, размытый жаром. Алекс включает радио. Стрелка спидометра застывает на шестидесяти пяти. Машина идёт ровно, мягко, глотая трещины в асфальте, как будто их нет. Она пересекает центр по Ван-Бюрен. Мимо стеклянных башен даунтауна, мимо стадиона, мимо бесконечных парковок, которые занимают целые кварталы. Сворачивает к кофейне на углу. Паркуется, глушит двигатель. Выходит, и жара накрывает, как будто кто-то открыл дверцу духовки. Внутри прохладно, пахнет кофе и выпечкой. За стойкой — девушка с татуировкой кактуса на запястье. Алекс заказывает капучино, а потом ждёт, стоя у окна. За стеклом — парковка, шоссе, а за ним — горы. Невысокие, лысые, бурые. Забирает заказ. Садится в машину, ставит стакан в держатель и выезжает на дорогу. Дальше на восток застройка начинает редеть. Не сразу — сначала пропадают моллы, потом пустые участки между домами становятся шире, вместо тротуаров появляется гравий, и дома отступают от дороги на такое расстояние, что становятся неважны. Границу между городами Алекс не замечает. Её просто нет. Один город перетекает в другой, меняется название на дорожных указателях, и всё. Шоссе сужается до двух полос. Пустыня подступает вплотную. Алекс делает глоток кофе. Теперь вместо вылизанных газонов — каменистые дворы с проволочными оградами. Вместо Тесл — пикапы и старые седаны. Мексиканская забегаловка. Автомастерская с тремя машинами на подъёмниках. Пустая автобусная остановка, на которой кто-то забыл шлёпанец. Финикс она когда-то выучила наизусть по необходимости. А эту россыпь городков, налипших на него с востока, она знает иначе. Здесь не надо было учить — здесь она жила. Пальцы на руле сухие. Сердце бьётся ровно. Алекс допивает кофе и ставит пустой стакан обратно в держатель. Она сворачивает с шоссе и опускает кепку чуть ниже, от чего очки съезжают по носу. Алекс быстро их поправляет. Мерседес мягко покачивается на неровностях. Слева тянется ограда из рабицы. Справа — пустырь, заросший креозотовым кустарником. За ним — крыши. Низкие, плоские. Она едет дальше. Мимо трейлерного парка. Мимо площадки, огороженной бетонными блоками, на которой ржавеют остовы двух грузовиков. Мимо перекрёстка, на котором нет ни знака, ни разметки — просто две грунтовки пересекаются. Слева — площадка перед заброшенным складом. Ворота заварены. Козырёк отбрасывает тень на половину парковки. Отсюда просматривается перекрёсток и кусок главной дороги, ведущей к ангарам. Алекс заезжает под козырёк. Глушит двигатель. Опускает стекло на два пальца. Жара вползает внутрь. Алекс откидывает спинку на одно деление, упирается затылком в подголовник и смотрит на дорогу. Ветер тащит по асфальту пластиковый пакет. Где-то далеко лает собака. Больше ничего. Алекс кладёт руки на бёдра. Ладони сухие. Пульс нормальный. Дыхание нормальное. Всё в порядке. Она сидит. Минута. Пять. Десять. Она здесь. В их городе. На одной из их улиц. И с ней всё нормально. Она в порядке. Алекс выпрямляет спинку сиденья. Кладёт руку на руль. Заводит машину. Она сможет доехать до дома Харви. Проехать мимо, и ничего с ней не случится. И ровно в ту секунду, когда Мерседес трогается — сердце вздрагивает. Как будто его дёрнули за провод. Очередной удар приходит раньше, чем должен, а следующий за ним — ещё раньше, и Алекс нажимает на тормоз. Руки уже не сухие. Она почти не сдвинулась с места. Полметра. Может, метр. Она просто приняла решение ехать, и тело запустило всё, что умеет запускать. Алекс переключает на паркинг и откидывается назад. Закрывает глаза. Сердце стучит — не быстро, не панически, но неправильно. Неровно. Как будто сбилось с ритма и не может его найти. Ладно… Ладно. Она сидит и дышит. Медленно. Четыре секунды вдох, четыре секунды выдох. Ещё раз. Ещё. Сердце чуть выравнивается, но не до конца — остаётся фоновый гул — тревожный, низкий, как будто кто-то оставил мотор включённым где-то внутри грудной клетки. Алекс хочет курить. Рука тянется к карману куртки — и пальцы хватают воздух. Куртки нет. Куртка осталась в комнате Рейны. Вместе с сигаретами. Блять. Алекс трёт лицо обеими руками. Сигареты. Ей нужны сигареты. Она проехала мимо заправки десять минут назад. Она может поехать за сигаретами. Это нормальная причина, чтобы развернуться. Это не отступление. Это сигареты. Внутри что-то тихо и очень точно спрашивает: это правда сигареты, или ты просто хочешь ехать в другую сторону? Алекс стискивает зубы. Сигареты. Она разворачивается, и, когда Мерседес выезжает на грунтовку и едет обратно, сердце замедляется. Но совсем немного. И это бесит больше, чем тахикардия, потому что тело не скрывает, чего хочет. Тело хочет уехать. Тело хочет обратно в дом с бассейном и лимонами на столешнице, где безопасно. На заправке она покупает пачку сигарет и зажигалку. Садится обратно в машину, опускает стекло до конца и закуривает. Рейна, наверное, её убьёт. Но Алекс не может стоять на улице. Во всяком случае, не здесь. Это не волна, которая накатила и отхлынула. Это что-то другое. Как будто решение ехать к дому Харви повернуло ключ внутри, и теперь механизм работает, и его нельзя выключить. Алекс докуривает и кидает бычок в пустой кофейный стакан. Смотрит на дорогу. Заводит двигатель и выезжает с заправки. Сердце бьётся быстрее, чем пять минут назад. Не критично. Но быстрее. Как будто оно считает повороты и знает, сколько осталось. Алекс сворачивает на знакомую дорогу. Асфальт здесь лучше — ровный, без трещин. Дома по обе стороны меняются. Сначала просто становятся целее. Потом — больше. Потом заборы поднимаются выше. Пульс. Алекс чувствует его в шее. Ладони снова мокрые. Она вытирает их о джинсы — одну, потом другую, не отпуская руль. Ещё один поворот. Дорога выходит на прямой участок, и Алекс видит. Она хочет нажать на тормоз, но заставляет себя ехать дальше. Забор. Металлический, высокий. За ним — дом. Серый. Два этажа. Стены из сплошного стекла. Всё, как она помнит. До последнего сантиметра. Алекс проезжает немного дальше и останавливается. Переключает на паркинг. Руки делают это сами, потому что голова уже не здесь. Её накрывает не сразу. Сначала просто уходят звуки. Потом пропадает периферия, и мир сужается до одной точки — угол второго этажа, где стекло окна отражает небо. Сердце ускоряется. Оно бьется в горле. В запястьях. В кончиках пальцев. Быстрее. Ещё быстрее. Мышцы. Сжать мышцы. Она напрягает всё одновременно, до боли, до судороги. Вцепляется пальцами в подлокотник и считает — раз, два, три, четыре, пять — и не отпускает, потому что не знает, что будет, если отпустит. Шесть. Семь. Восемь. Сердце не замедляется. Оно ускоряется. Пульс бьёт в виски, в глаза, в зубы — везде, и Алекс чувствует, как давление поднимается, а не падает. И вдруг она понимает. Расслабляет мышцы. Резко. Все сразу. Это не то. Это не то, что было в мотеле. В мотеле система рухнула вниз. А здесь… Это адреналин. Тело не собирается падать. Тело собирается… Алекс не знает, что оно собирается делать. Бежать. Драться. Взорваться. Сердце лупит по рёбрам так, будто хочет выбить их изнутри, и не останавливается, и давление не падает — оно растёт: когда Алекс сжала мышцы, как велела Рейна, она просто загнала и без того высокое давление в красную зону. Так делать нельзя. Рейна выдала ей протокол от обморока. На тот случай, если давление упадет. Алекс только что сделала ровно наоборот — выдавила кровь вверх, когда давление и так зашкаливало. Может лопнуть сосуд. Можно заработать гипертонический криз. Можно получить инсульт, сидя в белом Мерседесе в двухстах метрах от дома Харви. Блять. Это пиздец. Алекс нервно смеётся. Господи! Она ведь теперь понятия не имеет, что сделает её тело, когда она увидит Харви вживую. Алекс закрывает глаза. Это катастрофа. Не сентиментальная херня про чувства, от которых подкашиваются ноги. Не красивое «сердце замерло». А чистая, неконтролируемая физиологическая катастрофа. Алекс не понимает, как она дошла до такого. Как чужое существование может так критически взламывать её нервную систему. Она столько дерьма уже успела пережить, и ничего из этого не делало с ней то, что делает серый дом со стеклянными стенами и ебучим зелёным газоном. Она сидит. Дышит. Ждёт. Сердце постепенно замедляется. Не до нормы — до какого-то уровня, который нормой не является, но позволяет функционировать. Алекс открывает глаза и смотрит на дом. Обычно она делает всё, чтобы выжечь картинки из головы. Но сейчас она заставляет себя. Заставляет себя представить, как Харви выходит из дома. Ворота открываются. Харви идёт по дорожке. Светлые волосы. Шрам на виске. Разбитый нос. Зашитая бровь. Кто-то это сделал с ней. Алекс не знает, кто, и от этого незнания внутри скручивается что-то отдельное, тёмное, не имеющее отношения к панике. В её воображении Харви идёт. Просто идёт. Щурится на солнце. Сердце делает глухой, болезненный удар о рёбра. Один. Тяжёлый. Как будто кто-то бросил камень в грудную клетку изнутри. От одной воображаемой картинки. Боже мой. Это тотальный пиздец. Алекс вытаскивает сигарету из пачки, прикуривает, затягивается и снова смотрит на дом Харви. Дом стоит. Ворота закрыты. Никто не выходит и не входит. Ничего не происходит. Просто дом, просто стекло, просто газон. И от этого «просто» у неё пульс под сотню и мокрые ладони. Ей нужна помощь. Не виски, не сигареты, не мышечное напряжение. Ей нужен человек, который понимает, что происходит с её телом, и может сказать, что делать, когда протокол не работает. И единственный человек, который мог бы помочь… Алекс затягивается. Рейна. Рейна, которая влюблена в неё. И которой Алекс не может сказать главного. Есть граница. Рейна знает. Знает, что Алекс любит, что потеряла, что виновата. Рейна слушала как психолог, анализировала, делала заметки. Это было до. До всего остального. И, конечно, Рейна понимает, что Алекс всё ещё любит. Она не дура. Рейна складывает два и два и получает четыре, и молчит об этом, потому что она тоже знает, где граница. Но знать — это одно. А слышать — другое. Алекс может рассказать про панику. Про давление. Про адреналин. Но она не может сесть напротив Рейны и сказать вслух то, что происходит на самом деле. Что она отдала бы всё, чтобы вернуться к Харви. Что каждая клетка её тела воет по человеку, который живёт в этом городе. Что она сходит с ума от страха. Простого, тупого, парализующего страха взглянуть ей в глаза и открыть рот. Потому что… Что она скажет? Прости, что ты доверилась мне. Что ты, которая никого не впускала, впустила меня, когда была разбита. А когда пришла моя очередь, я оттолкнула тебя и сбежала. Прости, что поселила в тебе мысль, что я тебя не люблю. Прости, что тебе пришлось хоронить отца одной и переживать это в одиночку, потому что ты никого, кроме меня, так близко не подпускала. Прости. Прости. Прости. Список, который не заканчивается. И он давно перестал быть списком. Он врос. В рёбра, в позвоночник, в ту часть грудной клетки, которая болит. Господи, да она в жизни не откроет рот, даже чтобы сказать всего одно слово. Рейна не знает главного, и Алекс не может ей это сказать. Сейчас есть граница. И эта граница — единственное, за счёт чего их дружба ещё существует. Поэтому она будет говорить: «Хедсы». «Гонки». «Стресс». Обобщать. Обтекать. Держать дистанцию между правдой и тем, что Рейна может вынести. И надеяться, что этого хватит. Алекс тушит сигарету. Смотрит на дом. Дом молчит. Стёкла отражают небо. Никто не выходит. Это место ничем ей не поможет. Но она знает другое.