Минусы и плюсы того, что ты встречаешься с Гию Томиокой.

+. Гию спасает всех от его гнева!

Шиназугава был ветром. Смерчем, тайфуном, яростной стихией, к которой невозможно было подступиться без риска быть сметённым к чертям. Он кричал, ломал, сокрушал — и делал это с таким остервенением, словно сам воздух вокруг начинал дрожать. А потом рядом оказывался Томиока. И всё затихало. Говорили, что он единственный, кто мог укротить этого неистового зверя. Что будто бы у него была особая сила — не техника, не сила руки, а что-то гораздо глубже. Говорили даже, что это магия. А может, проклятье? Кто знает. Только вот стоило Гию просто появиться, и Шиназугава вдруг умолкал. Спокойный. Почти ласковый. Почти. — Он что, типа загипнотизировал его? — однажды шептал новобранец другому, наблюдая, как Санеми молча стоит рядом с Томиокой, сложив руки на груди, — обычно он уже успевает кому-нибудь лицо раскроить к этому моменту. — Ага. Говорят, Томиока ему просто улыбается, — хихикал в ответ второй, — и Шиназугава забывает, как его зовут. Но Томиока никогда не улыбался. Томиока молчал. Он мог смотреть долго, пронизывающе. Он мог просто быть рядом — и это меняло всё. Он не поднимал голос, не вступал в споры, не ввязывался в глупости. Его хладнокровие бесило. Его спокойствие было раздражающим. И всё равно — в его присутствии Шиназугава переставал быть ураганом. Он становился штилем. Беспокойным, опасным штилем перед бурей, но всё-таки — тишиной. И вот однажды... — О чём говорите? — раздался спокойный голос из-за спины. Беседовавшие замолкли. Санеми резко дёрнулся, как будто его поймали с поличным. Выглядел он внезапно подозрительно… дружелюбным. Даже слишком. Аж мурашки пошли по спине у стоявшего рядом Камадо. — Да так... — выдал Шиназугава, натянуто улыбаясь, — о пустяках. Верно, Камадо? — А-ага! — затороторил тот, — мы с Шиназугавой-саном просто обсуждали природу! Погоду! Какой чудесный день! Буквально подружились! — Да, я уже его почти люблю, — пробормотал Санеми сквозь зубы. — Что? — переспросил Танджиро. — Иди уже отсюда, — прошипел Санеми, — пока я тебя не “обнял”. Томиока невозмутимо наблюдал. Уголок его рта едва заметно дёрнулся — не то от насмешки, не то от смущения. И именно в этот момент все поняли: если Гию — ледяная вода, то Шиназугава — пламя, которое почему-то решило не сжигать, а жадно любить этот лёд.

–. Гию никогда не говорит, если что-то его задевает!

Томиока молчал. Наверное, даже слишком много. Иногда казалось, что он просто забыл, как разговаривать, — настолько долгими были его паузы, настолько глухими ответы. Но Шиназугава знал: это не молчание равнодушия. Это было молчание сдержанности. Молчание боли. И каждое такое молчание било по Шиназугаве с новой силой. Особенно когда оно длилось часами. Ещё больше – ночами. В такие ночи Гию возвращался поздно. Не просто поздно — нарочно поздно. Будто специально выжидал, пока Санеми уснёт, чтобы проскользнуть в комнату тихо, не потревожив, не увидев. Он разувался у дверей, проходил к футону и ложился спиной. Всегда спиной. Но Санеми не спал. Он лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь, как скрипит пол, как Томиока затаивает дыхание, прежде чем улечься. Иногда он чувствовал, как тот судорожно выдыхает, как будто сдерживал эмоции весь день, весь путь назад — и только теперь позволяет себе хоть как-то расклеиться. Иногда он ворочался. Иногда — затихал, как тень. Но он никогда не засыпал первым. Санеми терпел. Ждал. Делал вид, что не замечает. Но когда это повторялось третью ночь подряд, он открыл глаза. И столкнулся взглядом. Гию смотрел на него. Тихо. Безмолвно. Его глаза в темноте поблёскивали — уставшие, покрасневшие. Он вздрогнул, будто испугался, что его поймали на чём-то постыдном. — Прости, — шепчет он, — я разбудил тебя? Санеми приподнимается на локте. В голосе — ни раздражения, ни упрёка. Только тёплая, приглушённая хрипотца: — Нет. Я ждал, пока ты заговоришь со мной. Гию резко опускает взгляд. Молчит. Плечи напряжены. Санеми ложится ближе. Его ладонь находит руку Томиоки — холодную, тонкую. Обхватывает. — Ты сам не свой. Не скажешь, что случилось? Кто тебя достал? Молчание. Но оно дрожит. — Никто... — наконец выдыхает Томиока. Он шевелится — почти незаметно — и прижимается к нему лбом. — Просто устал. Просто... ничего страшного. Забудь. Просто. Просто. Просто. Слово-щит. Слово-стена. Но Санеми не дурак. Он слышал, как сжимаются его пальцы. Он чувствовал, как неровно билось его сердце. Он знал, что всё не так "просто". Он ничего не говорит. Только крепче прижимает его к себе, поглаживая по спине. Долго. Упрямо. До тех пор, пока дыхание Томиоки не становится ровным. До тех пор, пока он не расслабляется. Не засыпает, наконец уткнувшись в его ключицу. А потом — осторожно, как будто боясь спугнуть покой, — Санеми убирает со лба Гию прядь волос, шепчет едва слышно: — Я здесь. Я не уйду. И ты можешь говорить. Или не говорить. Всё равно я пойму.

+. Гию мило смущается!

Когда слухи дошли до остальных столпов, кто-то просто не поверил, а кто-то, частности Обанай, прямо сказал, что это не более чем нелепая шутка. — Шиназугава и Томиока? — фыркнул Игуро, переглянувшись с Мицури, которая уже давно всё поняла по сияющим глазам и игривым улыбкам. — Серьёзно? Вы с головой не дружите? Собрание в тот день вышло не слишком продуктивным. Все столпы пытались делать вид, что обсуждают план атаки на демонов, но каждый третий взгляд скользил к Томиоке. А тот... явно чувствовал это. Он сидел ровно. Прямо. Пальцы сцеплены на коленях. Ни один мускул на лице не дрогнул. Но Санеми видел — как дрожит его колено под хакама. Как он сжимает зубы. Как побелели костяшки на пальцах. Он ненавидел внимание. И, возможно, ещё больше то, что это внимание вызывал именно Шиназугава. — Надо было не так в лоб говорить, — хмыкнул Гию вечером, уже в комнате, когда они остались вдвоём. Лицо его всё ещё пылало, даже уши были красными. — Да ладно тебе, — лениво бросил Санеми, подтягивая его к себе за запястья, — я просто горжусь. Что мне, скрываться, будто я чего-то стыжусь? — Но обязательно было говорить, что ты меня “взял в первый же вечер”?! — Гию вспыхнул снова, даже попытался освободиться, но Санеми не отпустил. Напротив — ухмыльнулся. Потянул ближе. — Ну а что? Правда ведь. И ты, кстати, не сопротивлялся. Напомнить, как ты... — Не надо! — Томиока вскинулся, закрыв рот блондина ладонью. — Просто... умолкни. Санеми с наслаждением наблюдал, как от стыда у Гию дрожат губы. Как он прячет глаза. Как дышит чуть чаще, будто задыхается от жара в собственных щеках. — Ты знаешь, — тянет Санеми, аккуратно убирая его руку со своих губ, — если ты и дальше будешь краснеть от любого слова, я просто не смогу остановиться. Это... слишком мило. — Я не милый. — Ну нет. Ты чертовски милый, Томиока. Особенно когда стесняешься моих шуток о том, как ты стонал той ночью. — Санеми! — Что? — улыбнулся Санеми. — Ну тогда не стони. Гию закрыл лицо ладонями, уткнувшись в его грудь, и пробормотал что-то нечленораздельное. Шиназугава усмехнулся. Провёл пальцами по затылку. А потом, уже совсем шёпотом: — Слушай, а если я скажу, что ты мой навсегда, ты тоже покраснеешь? Ответа не было. Только новый прилив жара и тихое: — Замолчи уже...

—. Гию возбуждает в самый неподходящий момент!

Гию возбуждает в самый неподходящий момент Если бы у Санеми спросили, как часто он ловит себя на том, что совершенно теряет контроль рядом с Томиокой — он бы буркнул что-то раздражённое. Сбивчивое. Вроде «да задрал он уже». Но внутри… внутри всё было куда сложнее. Сегодняшняя тренировка должна была пройти спокойно. Простой спарринг, минимум контакта. Ну, как минимум… в теории. Но Томиока, как назло, пришёл с мокрыми волосами после купания — пряди липли к шее, капли скатывались по коже ключиц, ровной спины и медленно исчезали под хакама. Да ещё и взгляд — тихий, задумчивый, как будто он совсем не замечал, как под ним плавится воздух. Санеми заорал бы, если бы мог. Потому что это уже становилось личным. – Ты совсем охренел, Томиока, – выдал он, когда тот в пятый раз непроизвольно облизал губу, глядя куда-то в сторону. Сам. Невинно. Не специально. Видимо. Гию чуть повернулся. – Что? – Вот это! – Санеми махнул рукой. – Не строй из себя невинность. Ты. Это. Специально. – Я просто… губы облизал. – Да-да, облизал. Прямо в лицо мне. На тренировке. Знаешь, как это выглядит? Гию замер, слегка опустив голову. Веки дрогнули. А потом — невинное, но едва заметное: уголок губ чуть дёрнулся. Он знал. Санеми выругался про себя. Знал, что с Томиокой нельзя играть в молчание — потому что тот будет молчать. Но сейчас… сейчас он, кажется, дразнил его намеренно. Или хуже — неосознанно. – Дай мне хоть один день покоя, – прорычал Шиназугава, отходя на пару шагов. – Один. День. Без этой твоей шеи, без этих твоих губ, без волос, мокрых, как после дождя, без… Он осёкся. Гию чуть склонил голову, как будто внимательно слушал. – Без меня? – …Заткнись, – резко выдохнул Санеми. Но ушёл. Потому что оставаться было невозможно.