душа полная воронов

Прошлое сродно твоему личному мучителю, который вечно будет догонять тебя и поджидать где-то за углом темного переулка. Даже если ты сменишь имя, переедешь в другую страну, перестанешь контактировать с кем-то, кто способен тебе напомнить о нем. Оно будет вечно догонять тебя, пока ты не одумаешься, чтобы остановиться и заглянуть ему в лицо. Та боль, что она приносит, является самой невыносимой и сродна смертной казни, которую ты же себе и устраиваешь, потому что невыносимо терпеть. Ты и есть свой палач. Побег, кажется самым верным способом, но кто сказал, что это так? Каждый привык сражаться с болью и своими демонами по своему, и не всегда это является самым разумным методом, порой, это может быть самый отвратительный способ, который притупляет душевную боль, заменяя физической. Но в такие моменты, ты совершенно не имеешь контроля над своим разумом и тебе просто хочется исчезнуть, убежать, испариться, вырвать сердце, сжечь все свои внутренности, проклинать бесконечно свой мозг за то, что думает. Сердце разрывается от пустоты, хочется кричать, чтобы тебя кто-нибудь услышал. Но ты лишь безмолвно оседаешь на пол и гоняешь эти отвратительные мысли по кругу, пока они полностью не начнут поглощать тебя и выхода уже не останется. Минхо устал, он устал от этой жизни. Он устал от бесконечной боли, пустоты, ему не хочется больше ходить на свою ненавистную работу и выдавливать из себя полуживую улыбку на лице. Потому что видно, что в душе мужчины выстроилось целое кладбище, а во рту всегда присутствовал металлический привкус крови, когда слезы начинают подступать к глазам, но они особо редко проливались у него из глаз. Тупая ирония жизни. Если глаза — это зеркало души, то карие глаза мужчины, уже давно приобрели цвет мокрой земли, бесконечной сырости и пустоты. Там, за ресницами, покоялась лишь стая черных воронов, которые норовили каждый раз растерзать его душу, выклевывая плоть все больше и больше. И с каждым разом они становились все голоднее. Ли не окончил университет, он решил самолично добиться своей мечты и поэтому отдал себя на растерзание в первую попавшуюся кафетерию, дабы тем самым накопить на нее, избавиться от всевозможных долгов и уехать из ненавистного Токио. Оно добивало, жители Токио все время были на работах и не могли найти себе время на отдых, поэтому всегда ходили поникшие, а лес Аокигахара встречал всех с самыми распростертыми объятиями и уже не казался таким мрачным. Дождливый Токио заставляет хотеть вскрыть себе черепную коробку, как можно быстрее. Он никогда не понимал романтизации дождя, потому что он приносит лишь серость миру. И Минхо был награни, чтобы не закончить все так просто. Алкоголь давно не помогает, да и вкуса никакого не имеет, банальный спирт, которым люди любят травить себя, ловя поминутную эйфорию и думая, что им это как-то поможет. А после этого страдают еще больше, имея зависимости. Наивность. Минхо по разному пытался травить свой организм, дабы скорее избавиться от липких мыслей, которые все никак не покидали его, а наоборот прожигал изнутри. Никотин так же не вызвал особого интереса, лишь прожигал и того болезненные легкие все больше, от чего становилось еще более противно от самого себя, в этом тоскливом городе, который так обожествляют туристы, не зная всей подноготной. Лучше бы он и дальше не пытался найти больше способ, чтобы заглушить боль, кроме как травли своего организма. Но он нашел свое же успокоение в самоповреждении. Наблюдать как ручьи крови собираются в одном месте и медленно стекают по рукам, капая на светлый кафель и чувствовать эту тупую боль, которая заставляет разум переключаться именно на нее, а в глазах ловить сверчков от предобморочного состояния с шумом в ушах. В этом и нашлось его самое ужасное успокоение. Он ненавидел себя за эту слабость, но только она заставляла чувствовать себя живым. И каждый раз клеить пластыри на новые шрамы, пряча все это под длинной толстовкой, чтобы на работе не замечали. Пару раз, его коллега по работе Хан Джисон, замечал шрамы, но он лишь тактично помалкивал ибо понимал, что это не касается его и Минхо вряд ли раскроет душу так глубоко, хотя они неплохо ладили, а так же проводили порой свободное время вместе. И Ли вполне себе мог назвать его хорошим другом, потому что тот, видя состояние Минхо, всячески помогал ему со сменой и старался брать больше обязанностей на себя, не говоря об этом начальству. Хан относился к Минхо, как к маленькому бездомному котенку, который блуждал по серым улицам Токио и старался выжить, даже если закончились силы на это. Его всячески хотелось оберегать, гладить по пушистым волосам и мазать шрамы после глупых поступков, его хотелось вытащить из этого болота. Потому что Минхо задыхался на глазах, он был схож с живым мертвецом, с постоянным безжизненным лицом и потухшими глазами, за которыми нельзя было найти ничего живого. Но он не мог, банально не имел право на то, чтобы поговорить с Минхо о шрамах, о психотерапевте, поэтому он пытался молча помочь ему, старался звать его на прогулки, в гости и просто звонить, дабы шутить дурацкие шутки, от которых Минхо всегда вздыхал и прозвал его "дурачком". Хоть это и звучало очень тепло, но все же безжизненно из его уст, а если получалось пробить на смех, то за смехом так же стояла лишь боль, он звучал очень хрипло и очень неправильно, словно лезвие по барабанной перепонке. Джисон не мог понять, за что так жизнь с ним жестока, но он пытался сделать ее легче, чтобы ему это не стоило, но он нашел в нем что-то родное и не собирается отпускать в костлявые руки смерти. Ли не был дураком и прекрасно понимал, для чего напарник все это делает, от этого порой было еще противнее от своего жалкого существования, если о нем так яростно пытаются заботиться. В душе Минхо давно не цветут луга и не порхают бабочки, поэтому он особо ничего не испытывал, при этих заботливых действиях. Но он был по человечески благодарен тому, кто всячески пытался облегчить его бремя.

...

После очередной смены, Минхо зашел в свою серую и пустеющую квартиру, которая полностью отражала его душевное состояние. На окне давно завяли одинокие розы, с частично осыпавшимися лепестками, но сама квартира была чистая и пустая. Как бы он не ощущал себя, но дома не мог допустить себе хаос, он был лишь в его голове. Ли сбросил с плеч куртку и быстрыми шагами, ничего не соображая, отправился в ванную комнату. Буквально влетев в нее, он открыл кран и ополоснув лицо, облокотился руками об раковину. В голове беспорядочно носились чертики, желая выселить мозг из черепной коробки, нагоняя постоянно дурные мысли, от которых у мужчины все в ушах звенело, а из груди наровилось выскочить собственное сердце. Этот орган беспорядочно бил об грудную клетку, не давая потоку кислорода, его хотелось вырвать самолично, дабы больше не слушать его стук, который мешал. У него началась паника, самая настоящая паника, от которой он и понять не мог, куда себя деть, мозг отказался работать, оставив его наедине с этим безумием. Минхо быстро открыл шкафчик и не нашев нужное, что по глупому помогало ему в эти моменты, яростно смахнул все с него рукой. По кафелю были разбросаны вещи и различного рода таблетки, которые он пытался принимать, пока не решил, что все уже давно кончено для него. Ли не мог понять, куда подевались его лезвия и почему именно сейчас они закончились. Он злился. Злился на себя, на свой разум, свое сердце, на свою безысходность и на глупого Хан Джисона, который постоянно всплывал у него в памяти, своей сверкающей улыбкой и глупыми словами "я рядом, ты можешь позвонить в любое время". Не может. Минхо заглянул в зеркало, которое висело над раковиной и увидел там ничтожество, загнанного в угол человека, который не может совладеть с самим собой, не может победить эту чертову зависимость, от которой хочется разодрать шрамы, дабы не видеть этого больше, повернуть время в спять и забыть о существовании этого "успокоения". Он яростно замахнулся и с душераздирающим криком, разбил кулаком свое отражение, которое он больше всего не хочет видеть, оно разрушает его, оно жалкое. Раздался треск разбитого зеркала, в след за ним, прозвучал треск его разбитой души и осколки хаотично рассыпались по комнате, оставляя в рамке радужку из остатков стекла. В месте с зеркалом, разбился и он сам. А белый кафель стал постепенно приобретать бардовый оттенок крови, которая каплями стала стекать с его костяшек рук. Ярость с болью постепенно стала отрезвлять разум и он рухнул на пол. Минхо поджимал под себя ноги и держался руками за голову, хаотично двигаясь взад вперед, стараясь вывести себя на светлую сторону, найти тот путь, в этой кромешной опьяняющей тьме. В душе все еще таилась бесконечная тревога, а в ушах слушался бой собственного сердца. Минхо, сам того не понимая, подобрал осколок, который лежал рядом и сжал его, все так же не раскрывая и без того не видящих глаз. Он совершенно не помнил о том, как оказался тут и совершенно не ощущал, как тупой болью, впивается огромный осколок зеркала в его нежную кожу кисти и как следом, стекает багровая кровь маленькими ручейками. Пустота, казалось что все закончится здесь и сейчас, на холодном кафеле ванной комнаты его съемного жилья, в луже собственной крови и возможно это был лучший путь из этого состояния, возможно так оно предначертано его судьбой. Так записали его конец в собственную книгу жизни. Сквозь огромную пелену сознания и звон в ушах, Минхо расслышал рингтон своего мобильного телефона и откинув стекло в сторону, полез вялой рукой в задний карман штанов. Он не увидел кто ему звонит, он лишь машинально провел линию ответа и из динамика телефона прозвучал жизнерадостный сладкий голос, который звучал чуть встревоженно. — Минхо! Ты ответил, я уже и думать не знал, что случилось, ты не отвечал мне. Ты где? — заплетаясь. — В луже собственной крови, — холодным голосом словно сталь, хватаясь другой рукой за голову, стараясь удержать ее на собственной шее, сам не понимая, что он говорит. — Хах, ты шутишь? Стой, скажи, что ты сейчас пошутил, Минхо, — запинаясь и быстро тараторя, от волнения разрастающегося внутри. — Не шучу, — безучастно, пачкая телефон в багровой жидкости и растирая ее по лицу. — Минхо, — сглатывая подступившие слезы, — я сейчас же приеду к тебе, слышишь? Только не молчи, пожалуйста, говорит со мной, пока я не приеду к тебе. Черт возьми, Минхо, скажи хоть что-то! — Не кричи, дурачок, не стоит переживать, я сам справлюсь, — заплетаясь языком. — Ну да, конечно, я тебе не верю, слышишь! Я обязательно тебе помогу и..., — собираясь впопыхах, — черта с два я отдам тебя в руки этой костлявой бабке, понял? Я уже выезжаю и ты остаешься со мной до приезда. Минхо лишь участливо дышал в трубку телефона, потому что он не мог нормально связать ни слова, из-за потери не малого количества крови и лишь периодически мычал что-то, в подтверждение того, что он все еще жив, на протяжении всего пути Джисона до его квартиры. К счастью Хана, пробок не было, а квартира была открыта, он выключил мобильник и закинув куда-то в карман толстовки, полетел по лестничному проему в нужную ему квартиру и забежав в ванную ужаснулся от увиденной картины. Минхо был практически без сознания, а весь белый кафель был в разводах, приобретая отвратительный красный цвет и смешиваясь с замахом смерти. Ли вяло зажимал рану рукавом кофты, которую он умудрился стянуть и сидел облокотившись головой об стену, по советам Джисона, который буквально кричал ему, дабы привести немного в чувства. — Эй, Ли Минхо, — плюхаясь на колени перед мужчиной, доставая карманную аптечку и все нужное для обработки ран, а так же промочив ватку нашатырным спиртом, — понюхай это, не отключайся, прошу тебя. Пока Минхо пытался выжать из себя долю слов, Хан, словно птица в клетке, метался рядом с Минхо, аккуратно убирая кофту с запекшейся кровью, оголяя свежую, а так же не особо глубокую рану. Ему повезло, что можно обойтись без скорой помощи и лишних вопросов от них. Он достал обеззараживающий раствор и медленно стал поливать его на раскрытую ладонь. Лицо Ли перекосило от боли, которая резко пробила по всей руке. Джисон, как только заметил это, тут же стал усердно дуть на рану, дабы чуть меньше было больно, Минхо и так хватает боли, хватит с него мучений. Старший стал постепенно приходит в себя и приобретать какое никакое зрение, он устремился в одну точку, которую так старательно пытался собрать в пазл, дабы разглядеть лицо своего ангела. Брови Джисона были сведены к переносице, а очки постоянно спадали с носа, поэтому они давно были заляпаны в чужой крови, но его это сейчас особо не волновало, его внимание свелось лишь к кровоточащей ране, которую он старательно промывал и перевязывал бинтами. Ли протянул свою дрожащую и перепачканную руку в крови к волосам Джисона, дабы убрать их с его глаз, они были словно настоящий шелк. — Спасибо, — хрипло. — Извини? Ох, береги силы и не двигайся, пока я тут все не поправил, — взволнованно заглядывая в темноту глаз, где вороны доедают остатки души и возвращаясь обратно к ране, дабы не дать слезам волю от бледного осунувшегося лица парня с огромными синяками под глазами. Ему не хотелось показать слабость, не сейчас. Он должен послужить ему якорем, он должен показать, что Ли может положиться на него. Тщательно обработав рану, Джисон дождался пока кровь перестанет сильно идти и стал аккуратно прибирать все за собой, пока Ли безмолвно следил за ним. Глаза стали видеть отчетливее и это не могло не радовать, но в душе все так же было бесконечно пусто. Младший принес Минхо стакан воды и поднося к губам произнес. — Выпей пожалуйста, — устало, но не выдавая того, как тяжело ему смотреть на своего друга в таком положении. Минхо слегка наклонил голову и окунул пересохшие губы в стакан, начал глотать воду. Сердце Джисона сжалось от боли, он больше не мог храбриться, он не мог молчать и делать вид, что все хорошо. Убрав стакан подальше и осев на окровавленный пол рядом произнес. — Я говорю, а ты молчишь, — дрожащим голосом, — не поворачиваешь голову, а просто впитываешь, — решительно, сняв очки и устремляя взгляд прямо в стену. Комната пропахла запахом запекшейся крови. — Я не знаю, что у тебя происходит в жизни, но я вижу, как ты умираешь. Возможно я не имею право этого говорить, но я увидел в тебе хорошего друга, а потом уже человека, который нуждается в помощи. Ты чуткий, простой и с тобой спокойно, ты словно самая родная тьма. Я не знаю, почему ты так отчаянно пытаешься отнять у себя жизнь, что тебя к этому ведет, но что бы ты не хотел. Я никогда не дам тебе этого, можешь кричать, выгонять, злиться, вызывать кого хочешь, мне плевать, — переходя на высокий тон. — Ты будешь жить, как бы ты не хотел, я вытащу тебя, как бы много времени это не заняло у меня. Ты будешь радоваться и я перестану видеть в твоих глазах вечное гребаное кладбище с чертовыми воронами. И ты примешь мою помощь, потому что тебе она нужна. Я не заставляю тебя пойти к мозгоправу, но искренне бы посоветовал возобновить лечение, еще ничего не потеряно. Понятно? — поворачивая голову с глазами полными слез в его сторону и сталкиваясь взглядами. — Дурак, — шумно вдыхая и отворачиваясь, — дурацкий Хан Джисон, зачем тебе такая ноша? — Я сам решил это, я хочу искренне помочь и ты сам хочешь выбраться, я вижу, — возвращая очки. Минхо начал аккуратно вставать, чем потревожил Джисона и тот резко поднявшись с пола, начал помогать Ли в этом, заставляя опереться об него. Минхо перестал бояться быть перед ним слабым, Джисон все видел, он был не глупым парнем и его невозможно обдурить, особенно не сейчас. Он принял помощь и аккуратно последовал на выход из комнаты, которая кричала об оставшейся боли, которую она увидела в своих стенах. Хан положил Минхо на диван, а затем, принеся миску с водой и ватными дисками, стал промывать лицо парня. Обессиленный Минхо уснул, приняв помощь своего ангела и тем самым поражение самого себя. А Хан тем временем отмыл все видимые участки тела от крови, закинул кофту в стирку и убрался в ванной комнате, выбрасывая разбитое зеркало и осколки. Дабы с ними раз и навсегда закончить страдания хозяина дома.

...

Минхо взял отпуск, а Джисон все время приходил к Минхо в гости, чтобы готовить ему супы, перевязывать раны и следить за самочувствием. Хан даже смог настоять на возобновление терапии, от чего был рад, как маленький ребенок и буквально запищал в кофейне, от чего потревожил всех вокруг. Минхо вновь стал изредка улыбаться и улыбка была искренняя, с самой большой благодарностью своему дурацому ангелу Хан Джисону. Минхо наконец-то смог отложить самоповреждение в долгий ящик, который всячески прятал от него Джисон и не давал вернуться.