Больше, чем всё

      В квартире стояла оглушающая тишина, пропитанная едва слышными вздохами, потому что никто не осмеливался дышать громче. Показывать свою усталость, перекрикивать всеобщее горе своим личным. Личного тут уже не осталось, а общее счастливое забилось в конвульсиях и сдохло.       Анечка утомилась, Макс взял её на руки, и она прилегла на его плечо и успела задремать, пока они поднимались в квартиру. Макс, если честно, хотел так и замереть с ней в обнимку. Замереть в прихожей и стоять, пока дочка не выспится. Пока не проснется снова собой прежней. И он бы сам тут остался до времени, когда можно будет начать жить, а не беспрерывно думать о том, какой кромешный ужас произошел, и ждать, когда полное осознание его обрушится на голову.       Мама говорила, что жизнь у него несчастная, без любви, что неудачник он. Почти верил. А ведь раньше что было? Чистейшее счастье. Видеть своего ребёнка всегда довольным и веселым, с бывшей женой общаться непринужденно, заезжать, когда хочешь. И даже Удалов, оказывается, никак не омрачал своим присутствием эти визиты. И на работе всё было совсем неплохо. А вот теперь плохо. Вот теперь он настоящий неудачник. Когда абсолютно все повалилось из рук — не удержать. И вернуть невозможно и повлиять никак.       Коля похлопал сына по плечу и подтолкнул в свою комнату, а Максу ещё сильнее захотелось прижать к себе Аньку и никогда не отпускать. Только толку? Отталкивать от себя ребёнка из неумения проживать горе или крепче обнимать в тяжёлые времена — времена от этого никуда не денутся. Завтра никто не проснётся снова довольным собой и жизнью.       Удалов не сверкнёт своей самодовольной улыбкой, Анечка не озарит комнату более искренней и открытой; и смех Лёни уже даже казался какой-то выдумкой. За эти пару недель этот звук успел забыться.       Утром действительно не случилось чуда. Да и Макс не успел толком понять, когда утро наступило. Дни продолжали тянуться, без четкой границы переходя один в другой, и, кажется, он вчера прилёг на диване, таки оторвав от себя дочь, приуснул, увидел парочку тревожных снов, потом ворочался, попил воды, попялился в ночное небо над океаном, скользнул взглядом по спящему на другом диване Удалову. Потом показалось, что и утро пришло, но, наверное, только показалось.       А в этот раз уже точно оно, потому что не мерещилось в полудреме, что ключ в двери прокрутился и Таня вернулась с ночного свидания и что сейчас освободит их от должности нянек, что её смерть была ночным кошмаром, а не кошмаром наяву. Звуки возни уже шли с кухни и в голове набатом била мысль, что Тани в этом мире нет. И это больше походило на правду.       В воздухе тянуло сладким ароматом: кажись, великий шеф-повар Удалов решил побаловать детей блинчиками. Или панкейками, как там говорилось по-модному? Анечка пищала бы от восторга в другой день в другое время. Сейчас с кухни не доносилось ничего похожего.       — О, проснулся папаша, — произнес Удалов как будто бы с упрёком (хотя так звучало всё из его уст). Почти задорно, почти успешно делая вид, что ничего не случилось. И что он всё так же не рад его присутствию. И, наверное, Разин был готов раньше и проще признаться, что ему без Удалова не справиться. Хотя он это и сделал тогда в кабинете Чернова...       И вот — это уже вышло за рамки работы. А то, что происходило между ними, не должно было распространяться дальше работы, но всегда распространялось. И женаты они были на одной прекрасной женщине, и встречались регулярно у детей дома, и время проводили вместе. Только вчетвером. Ему, оказывается, это очень, даже слишком нравилось.       Без Тани. И в этом ничего страшного не виделось. Пока Таня была где-то там, пусть даже на свидании с Гладких, пока она была счастлива и… жива. Всё было хорошо, всё было правильно. Даже ладящие между собой он и Удалов. Макс бы многое сейчас отдал, чтобы снова поиграть в грёбаные шарады, чтобы Анечка кричала невпопад «Майкл Джексон», Лёня кривлялся, а Коля вытанцовывал балетные па.       Отдал бы всё и даже больше, лишь бы Аня напротив него со смехом что-то рассказывала, а не с пустым выражением ковыряла ложкой в размякших хлопьях. Приготовить они ничего не успели, вернувшись вчера с поминок, где дети даже не ели. Дочка, наверное, встала с утра пораньше и сама себе сделала завтрак. Самостоятельная. Стала ею слишком рано. И Максим отдал бы больше, чем всё, чтобы стереть печать этой самостоятельности с детского личика и выжечь образ её в черном траурном костюмчике из памяти.       Удалов почти беззвучно на что-то бесился; может, панкейки прилипли к сковороде. Неужели у этого идеального бога что-то не получалось? Нельзя было отрицать: они теперь оба неудачники, оба облажались, и это с ними навсегда.       — Ну вот, — он развернулся уже абсолютно спокойным, будто нервного подёргивания руками и напряжённых плеч минуту назад не было, — вкусно и полезно.       И он поставил возле Анечки тарелку с красиво уложенными кусочками бананов на... блине из овсянки? Она только лениво покосилась и вернулась к хлопьям, которые почти доела. Макс был уверен, что Аня сейчас ещё и в школу начнёт собираться, с абсолютно такой же выдержкой и тоскливым взглядом, отливающим сталью. Уже пора было жалеть, что он учил её быть сильной? Как хотелось бы, чтоб Аня расплакалась на его плече.       Он, может, расплакался бы за компанию.       Лёня тоже держался. «Понабрался у тебя», возможно, однажды скажет Удалов, просто ради пакости. Потому что не похоже, что в его стиле было разрешать сыну плакать и жаловаться. К сожалению, в этом аспекте воспитания у них было согласие.       Да, они оба, очевидно, облажались.       Лёня прошаркал по полу к столу и когда проходил за спиной Ани, приобнял её одной рукой и поцеловал в макушку. Хорошо, что у Ани ещё и был такой старший брат в это непростое время. Таня всё сделала правильно, растила их не как двух детей от разных отцов. Но в любом случае детям показано было оставаться в окружении родных лиц, и так уж вышло, что отцы друг дружки были им семьёй тоже.       По ощущениям, Максу от всей компании в сборе было даже радостней, чем раньше. Жаль только, что из-за таких обстоятельств.       — Пап… — подала мягкий голос Анечка, — можно я в школу не пойду сегодня?       — Конечно, дочка, — Разин аж выдохнул от возмущения. Этот ребенок действительно хотел продолжить исполнять все свои обязанности, несмотря на то, что вчера похоронил маму.       — Так, Лёнь, ты тоже о школе не думай. Одевайся, пойдем на пробежку, — безапелляционно произнес Удалов. Макс как-то и не решил сразу, как реагировать на такое, просто опешил и продолжил смотреть за ленивыми движениями руки Ани. — Погода хорошая.       — Я не хочу, — тихо и вяло, как и Анечка, отвечал Лёня.       — Есть такое слово «надо».       Разин ушам своим не поверил. Конечно, тон Удалова был значительно мягче, но то, что он продолжал быть собой — и самым неприятным собой — даже после такого потрясения, убивало. Впрочем, дисциплина всегда была его способом справляться, если Разин правильно понимал. Какой был способ у него самого, он ещё не знал.       — Я не хочу, пап, — Лёня как будто взмолился даже, смягчив взгляд, которым упёрся в хмурое лицо отца. — Не хочу бегать. Никогда не любил это, с чего бы сейчас?..       — Потому что…       — Лёнь, ты давай, бери блинчики, вот, — Макс поставил перед ним тарелку, оттянув её от Ани. — И идите с Аней в комнату, сегодня можно есть на кровати. А мы с папой твоим переговорим.       Удалов промолчал, но Максим слышал, как в затылок ему упиралось взглядом это громогласное «Разин!». Видимо, что-то в нём всё же поменялось. И Макс выпроводил из-за стола детей, подтолкнул к комнате напоследок и тогда развернулся к разгневанному папаше.       — Если Тани с нами нет, это не значит, что ты будешь встревать между мной и сыном. Теперь нас вообще ничего не связывает и в мои методы воспитания ты лезть не будешь.       Зачитал что надо. Как присягу дал.       — Нет, Удалов, ты ошибаешься, — невозмутимо замотал Макс головой, обводя глазами возмущённую гримасу на его лице. — Нас всё ещё многое связывает. Аня и Лёня — семья, они единственные остались друг у друга, и они останутся вместе до тех пор, пока необходимо. — Удалов молча смотрел сквозь прищур и сжимал челюсти, готовя удар, — словесный, конечно, драться-то было не в его манере. — Я понимаю, что ты хочешь сделать вид, что ничего не изменилось, что пробежка остаётся в расписании, несмотря на смерть Тани. Что тело нужно в тонусе держать… Только им тонус твой нахрен не нужен.       — Ты, что ли, знаешь, что им нужно?       — Нет, — с досадой выдохнул Разин. — Но знаю, что не это. И никогда не нужно было, Лёня же тебе говорил, что ненавидит бегать. Ты с ним лучше поделай то, что ему хочется… А не тебе, чтобы равновесие своё душевное сохранять. — Разин бы ностальгичную слезу пустил, если б мог, когда Удалов схватил его за грудки. Хотя с чего? Обычно же он был по ту сторону: Колю перманентно хотелось ударить всё время. — Иди и сам бегай.       — Ты меня ещё поучи. Как детей воспитывать, как справляться с горем. Что есть, с кем спать, посоветуешь?       — Спать можешь с кем угодно, кроме моей сестры, — невозмутимость как рукой сняло, всё внутри до сих пор вспыхивало от этой мысли. Не так ярко, как раньше, траур поубавил пыл. — Можешь нажраться и хоть раз себя отпустить. Можешь даже накуриться, мне всё равно. Но детей не доставай.       Ударить его Удалов не смел, да и не хотел, скорее всего: в глазах слабо поблескивало понимание. Но он боролся до последнего, защищая свое эго, кидался на решетку между ними, как беззубый и безлапый зверь. И словно схватился за последнюю соломинку, произнёс:       — Лёня — мой сын.       Это всё, что у него осталось. А у Макса осталась Анечка, но уже совсем не та. Вот и обеднели в один день.       — Да, только у меня жопа не отвалилась — пойти и вытащить твоего сына из передряги, когда тебя не было рядом. Я знаю, ты бы сделал для Ани то же самое. Но пока остановись на Лёне. Дай ему что-то другое, кроме приказов твоих.       Хватка на рубашке ослабла; Удалов снова натянул на лицо маску человека, у которого вышли идеальные блинчики и ничего, совершенно ничего не прилипло и не развалилось. Улыбнуться сил не нашел, так что он мелко закивал и как-то без энтузиазма рыкнул:       — Не лезь.       И вернулся к своей несчастной сковородке, забив на лопатку, переворачивать сгоревшие остатки теста рукой.       — А теперь никто, кроме меня, не полезет. — Максим сделал шаг назад и тряхнул плечами, словно сбрасывая негатив, который впитал от Коли. — Тани больше нет. — После этой фразы звонко прогремело дно посуды о комфорку. Удалов стукнул сковородой и угрожающе медленно перевел взгляд на него. — Некому тебя тормозить. Ты разве не понял, что в команде работается лучше?       Коля зло усмехнулся:       — А ты хочешь стать напарником по воспитанию?       — Партнёром. Вкладываться мы будем одинаково, деньгами и временем. И пока они будут жить вместе. И мы. Вынужденно.       Собственный взгляд, которым он смерил длинную фигуру Удалова в фартуке, ему не понравился. Удалов был недоволен не меньше.       — В твоих инвестициях не нуждаемся, как-нибудь переживём. — И ядовито так закапало с языка: — Парт-нёр.       — Гордый, да? — цокнул Макс. — Ну продолжай, продолжай. Как ни крути, мы одни остались. Таню не вернёшь. И детство им тоже, — он ткнул пальцем за спину.       — Я у своего сына не забирал детство, чтоб возвращать. Если у тебя какие-то проблемы с Аней…       В третий раз напоминать этому идиоту, что матери их детей больше с ними не было — и это не временно, язык уже не повернулся. Да и по всей видимости до Удалова так и не доходило, сколько раз ни повторяй. Так что он сглотнул комок злости и невесело кинул:       — Да за твои крупяные блины тебя сразу родительных прав лишат. И срок впаяют за домашнее насилие.       — Это овсяноблин, — с достоинством защищающего диссертацию поправил его Удалов, не переводя — стопроцентно способный испепелить цивилизации — взгляд.       Ещё с несколько секунд понаблюдав за унылым действом, за которое Коля ухватился, как за спасательный круг в открытом море, Максим молча удалился.

***

      Разин надеялся, что в скором времени Удалов поймет, как нужно горевать, как нужно уметь вовремя отстать от ребенка, а когда, наоборот, не отходить от него. Поймет и с ним поделится секретом. Потому что книг с советами для отцов-одиночек в библиотеке не сыщешь.       И в один из вечеров, в которые они договорились подменять друг друга на одном из фронтов, пока Разин был дома с детьми, а Удалов заканчивал с отчётами в участке, ему позвонили. Номер был Коли, а голос женский. Тогда Макс понял, что то время пришло. Когда на горе-папашу свалилась вся тяжесть осознания. Пока Максима вежливо упрашивали приехать и забрать напившегося Удалова, потому что заведение надо закрывать, а он не хочет уходить, он даже позавидовал. Его собственное горе ещё не хлынуло внутрь и не затопило уютный, с заколоченными ставнями дом.       — Как отчёты, Коль? — Разин подошёл со спины, мягко похлопывая по плечу. Что-то по памяти ёкнуло под ладонью: раньше Удалов ему и руку не жал, позже это изменилось, даже до дружеских кулачков дошли, а сейчас кто знал, что мог выдать на прикосновение к его святой персоне нетрезвый Коля. Ещё ужасно злой и убитый. На лице у него вместе с пьяной растерянностью ютилась вселенская печаль.       — Всё сделал, — отчитался Удалов, поскрипывая зубами.       — И чего домой не поехал? К детям, — Макс обошел его и подсел рядом, на высокий барный стул. Оглядел его пустую стопку под рукой.       — Это к каким? — он сразу начал паясничать. — Аня твоя мне не дочь, а Лёня знать меня не хочет.       — Это кто тебе такое сказал, дружок?       — Какой я тебе дружок, Разин? — датый Удалов казался более приятным; все те фразы, что он говорил по трезваку звучали сейчас как-то нежнее, что ли. Силы в голосе не особо было.       — Да самый обычный. Налей одну, — шепнул он бармену и, как только стопку наполнили, запрокинул в себя. Для храбрости или чтоб хоть немного соответствовать другу. Потому что много соответствовать не получится, в нём уже рюмок десять, не меньше. А Макс дома детей одних оставил, на двадцать минут только. — С которым делю одну крышу. Одну работу. И одну маленькую семью, из брата и сестры, которые потеряли мать. И сейчас сладко сопят в квартире, пока их батя нахрюкивается вдрызг.       — И ты за этим другом приехал вместо того, чтобы с детьми остаться, — подытожил он разочарованно, — с театральными интонациями, как обычно «разочаровываются» бухие люди. И затем повысил голос. — А я не просил!..       Макс инстинктивно положил тяжёлую руку ему на плечо, подумав, что тот собирается подскочить и что-то вытворить. Но Коля только расправил плечи.       — Тих, тих. Не ори, люди ж спят.       — Я, может, тоже хочу спать. Уснуть и не просыпаться, пока... Сын считал неудачником. А сейчас я кто? Вообще пустое место. Прицеп. Хвостик. Муж мамы. Кто я без неё? Тот, кто мучает. Спорт, полезный рацион, водный баланс. По учебе чтоб было всё идеально. Безупречно. Чтоб не подкопаться. Без сучка и задоринки.       — Ну хорош синонимами сыпать, я тебя понял.       — Бе-зу-ко-риз-нен-но, — проговорил он напоследок. Ради забавы, надеялся Макс.       — Ты знаешь, Удалов, я бы вот всё сейчас отдал за пробежку твою эту дурацкую. В парке. И даже дал бы Анечку помучать, только бы не видеть её такой. Такой — без Тани.       Особо Колю слова не впечатлили, он опять сгорбился над стойкой и тоскливо вперился в стекло стопки. На какое-то время как в транс впал.       Максим удивился, когда услышал его голос:       — Ты хотя бы знаешь её другой. Я не особо обращал внимание на то, каким был Лёня, пока Таня была жива. Я только смотрел и видел недостаточного себя, неидеальное продолжение. И всё работал, работал над ним, как над проектом, — он начал агрессивно тыкать в столешницу, скалясь на самого себя, Максу пришлось удержать его руку, пока палец не сломал. — Проект решил себе вырастить. А этот проект потом наркотиками закинулся и чуть не умер. Вот чего ему не хватало?       От такого резкого поворота головы и пронзительного взгляда Разину даже показалось, что у него есть ответ на этот сложный вопрос.       — Да тебя ему не хватало, Удалов.       Ответ не удовлетворил. Или наоборот. Он снова опустил голову, ближе к лакированной поверхности, залепетал что-то. Максу пришлось прислушиваться какое-то время, пока речь не стала разборчивой.       — Я думал, если вот сейчас мы с ним побольше растянемся, я смогу снова работать неделю и не уделять ему время. Сейчас приготовим обед — и может хоть пять дней потом не есть. Я же компенсировал. То, что я с мамой его не сумел остаться. И семью ему дать нормальную не смог.       — О, так у нас не только исповедь отца, но и мужа.       — Хренового мужа, Разин. Хренового. «Хреновый отец», она тогда сказала. Танечка...       — Ну так и я такой же. Отец такой же, воспитатель так себе. Уроки эти делать... Терпеть не могу.       — Науки — не по твоей части, верно.       — Трезвеешь, что ль? Узнаю старого доброго Удалова.       Пора было сворачивать эту лавочку, и, схватившись за телефон, он заметил, что батарея разрядилась в край. Макс потянулся к смартфону Коли и удивился не столько тому, что не встретил протеста, сколько отсутствующей блокировке на нём. Тут же открылся диалог в мессенджере. И он увидел сообщение для его сестры, отправленное где-то пару месяцев назад. В этот момент от души отлегло, пусть и обидно за Иру стало. Хотя она кремень. Как и все в его семье. Вот уже и Анечка.       — Бросил мою сестру по переписке? — Он покосился на друга, но у того на лице едва ли промелькнуло сожаление. — Вмазал бы тебе, если б меня не забрать тебя позвали. Вмазал бы и ушел.       — Вон бог, вон порог, — флегматично кивнул Удалов на выход.       — Но как любит повторять Чернов: работаем! — и подхватил Удалова под руки. Он особо не возражал, на плечо руку закинул и ногами начал перебирать.       Такси приехало не так быстро, как хотелось. Пришлось с этим лосем на своих плечах стоять. Зато свежий воздух ему на пользу явно пошел, буянил Удалов не много и вскоре перестал вовсе.       — Ты пока сыном займись, — в последний раз посоветовал Максим, невольно в воспоминаниях подняв образ Лёни, совсем уж безжизненной тенью передвигающегося от школы до комнаты последние недели. — А кому на грудь прилечь потом найдешь.       — А кого я найду? Я теперь с тобой жить обречён под одной крышей, пока Лёня школу не окончит и не уедет учиться.       — Вот подлец. Чё тебе не нравится? Я полы мою, ты готовишь свою полезную еду. Настоящие мамочки. Вообще можешь в квартире у себя обитать, раз так плохо.       — Нет уж, я сына с тобой не оставлю. Хрен тебе!       Особо воздух не помог, Удалов каким-то образом еще громче стал.       — Да тише, люди спят.       — А что ты сделаешь? Рапорт накатаешь?       Их отношения — это череда возвращающихся друг другу подобных фраз. Нет, это никогда не должно было выйти за рамки работы.       — Нет. По морде дам.       Во время тихой поездки в такси Максиму казалось, что Коля уже уснул и после ждёт очередной буйный концерт, когда придется его будить, чтобы подняться в квартиру. Но Удалов просто из ворчащего саркастичного себя сделался каким-то меланхоличным и самое главное — ленивым. Едва ногами перебирал, пока Макс его на себе волок к лифту.       — Я же как лучше хотел, — не особо понятно было, о чем конкретно Удалов говорил.       — Давай не трепись, а ногами двигай. Я тебя, кабана, тащить должен?       — А ты субординацию соблюдай, — он чуть покачнулся назад, возмущаясь. А ведь счастье было так близко, они почти вышли на этаж. — Я твой начальник.       — Да-да, умывальников начальник ты. Шагай вперёд.       Возмущенные интонации резко сменились доброжелательным тоном, почти ласковым. Такое было ощущение, что его штормило не просто так и Коля двигался к неминуемому катарсису. И, возможно, излиянию. Не только души.       — И почему мы с тобой раньше не пили вместе?       — А мы не пили. Я с тобой бухать в последнюю очередь сяду, начальник, — он особенно выделил последнее слово. — И если сблюешь на меня, реально пропишу по башке.       — Разин, только и можешь, что дисфемизмами сыпать.       — Чё? Чем я сыплю?       — Бухать. По башке. Сблевать.       — И как я тебе культурно про сблевать скажу? Сблевать оно и есть сблевать.       Удалов всерьёз задумался, подняв глаза к потолку и под ноги уже больше не удосуживаясь смотреть.       — Всегда нужно было быть идеальным, — то ли философствовать начал, то ли про себя рассказывать. Ну точно катарсис.       Макс особо уже не вслушивался, почувствовав облегчение: Удалов стал увереннее шагать, а впереди уже и их квартира виднелась.       — А мне вот разрешили быть каким угодно, — глубоко выдохнул он, сделав рывок ближе к заветной двери. — Вот я и выбрал что попроще.       — Кулаками махать?       — Разговорами себя на районе особо не защитишь. «Капитанскую дочку», что ли, цитировать? Так меня за это ещё быстрее изобьют.       — Может быть, — закивал неспешно. — Если бы ты её цитировал, я бы тебя тоже избил.       — А тебе, умник, много твой Лермонтов в жизни помог?       Макс мысленно прикусил язык. Сейчас всё, что касалось жизни и неудач, помощи и беспомощности отсылалось только к одному — к смерти их бывшей жены. Не так остро воспринималось любое упоминание, как пару месяцев назад, но всё ещё тяжело. И он своей неаккуратной фразой будто намекнул, что кто-то когда-то вообще верил, что Лермонтов мог спасти их всех от такой участи. Ни он, ни Пушкин, ни кулаки или борзый базар, ничего из его или Удалова методов не способны были защитить от неизбежного, случайного и рокового.       На удивление, Удалов не съязвил в ответ, не оскорбился, зато сильнее прежнего приуныл. Алкоголь он ведь помогает повеселеть, когда ты повеселеть хочешь, а когда наоборот… Тем более для такого зожника, как этот, — никакого толку.       — Нет, — многозначительно выдал он и протяжно выдохнул. — Нет, нет, нет.       И с каждым разом его «нет» звучало все глуше и глуше. И за попытками как можно тише прокрутить ключ в замке, Максим не заметил, что тень рядом с ним начала падать. К счастью, Удалов не повалился на пол, а сполз по стеночке, упёрся лицом в колени — и заплакал. Очень тихо, не пришлось на него шипеть.       Не пришлось и ничего говорить. Хватило — Макс надеялся, что хватило — сесть рядом и руку уложить на плечо. Уже не с язвительным поглаживанием или укоризненным хлопком. И не совсем по-дружески (если они вообще успели стать друзьями), как-то по-родственному.       Почему-то вспомнилась Колина фраза «От меня жена к майору хоть ушла, а от тебя к бандиту». А потом жена ушла вовсе. Их двоих оставила. Вечных соперников на работе и в жизни, в роли отцов, и они каким-то образом стали своеобразной семьёй. Страшное дело, если подумать.       Не страшнее плачущего в своём идеально выглаженном костюме Удалова, с растрёпанными уже волосами, на полу в коридоре их этажа.

***

      Разин отвлекся от готовки и выглянул в проём лишь бы только увидеть на идеальном, с острыми чертами лице такую же острую муку. Ну просто песня. Удалов, скрючившись, поднялся в сидячее положение и застонал, прикрывая глаза. Слишком ярко. И точно слишком шумно для его отходоса.       Тут как тут рядом возникла Аня и протянула ему стакан.       — Дядя Коль, нате водички.       Максим бесстыдно заржал, запоздало примечая, что сделал Удалову этим очень больно.       — Не, дочка, ему водичка не очень поможет.       После этой фразу Коля тут же потянулся рукой в сторону друга, беззвучно что-то прося и пальцы смыкая, как краб клешни.       — Чё тебе? Пиво? Нет уж.       — Разин, не будь свиньёй, — глухо прорычали в ответ на веселый и очень раздражающий голос.       — Да нет у нас пива, честно.       — Пап, ты как прям не пил никогда, — из-за спины Макса появился Лёня, прошел в гостиную со своим стаканом. Отец на него недоуменно взглянул снизу вверх и нахмурился. Голос звучал уже не таким немощным.       — А ты почему не в школе?       — А ты почему не на работе? — безупречно держась, выдал Лёня почти язвительно. И, смиловавшись, пояснил: — Выходной же.       — Много ты понимаешь в том, как пить. — И после тихого шепотка «Полисорб», Удалов расслабился и принял из рук Лёни разведённое в воде лекарство, нехотя принялся заливать в себя. — Спасибо, сын.       — Ты смотри на этого деспота, — Макс оставался весёлым, но из милости также сбавил громкость. — Сил говорить нету, а ругаться — только в путь.       Анечка, почти как и он сам, с жадностью наблюдала за диковинным зрелищем — за человеком с похмельем. И её губы трогала знакомая — хорошо забытая — улыбка, а глаза блестели и совсем не от слёз. И Максу казалось, что зря он никогда не позволял дочери увидеть себя в таком состоянии, весело ей, оказывается.       И Лёня, уставший, но верный, стоял над отцом, ожидая, когда тот допьёт, с ещё одним протяжным стоном поднимет руку, чтобы отдать стакан. И Максим думал, что, как ни старайся и ни лажай, а в детском сердце всегда найдется прощение, преданность и эта чистая любовь, о которой мечтает каждый человек. Ему такого в детстве не дали; у него такой любви и не просили — отцу едва ли было дело до него. Ну и раз уж у них, неудачников, выросли такие дети, стало быть, облажаться вышло не полностью.       Анин звонкий смех звучал каким-то воодушевляющим «не всё ещё потеряно», но как бы Максу ни нравилось его слышать, он дождался, когда она случайно скользнёт глазами по нему и жестом у губ попросил её быть потише.       Ещё эпичнее зрелище ожидало на кухне, когда по прошествии пятнадцати минут, за которые дети успели умять первую порцию вафель, Коля выполз на свет божий из по его просьбе занавешенной комнаты. И выражение лица его теперь было не таким настороженным, а, скорее, растерянным. Пока он разглядывал яркие мазки шоколада, варенья и масла на тарелках.       Макс лениво жевал и, не отнимая руку с вафлей ото рта и еле сдерживая смешки, наблюдал за другом. А тот всё всматривался в завтрак, к которому не мог притронуться, и периодически хмурил брови.       — Это, — слова ему с трудом давались, — вафли? У нас вафельница есть?       — Да, на верхней полке всё это время стояла.       — Понятно, — как он мог сейчас желать есть, Макс не понимал, но, кажется, Коля действительно сглотнул подступившую слюну. — А ты что, умнее, чем столько сахара на завтрак им дать, не придумал?       — Ой, какой душный, — застонал Макс. Шутливо, конечно.       Да никогда у него злиться не получалось, если честно. Всё пытался пробиться через Колину броню нелепыми улыбками, чему его жизнь и научила. Двум вещам, если быть точнее: очарование и кулаки. Последнее ситуации не очень подходило. Ну и, очевидно, обаяния тоже в нём Удалов видел мало, потому что оставался неприступной скалой. В общем оставался, иногда всё-таки милостиво снисходя до него.       — Ты из этой кучи вредного сахара ничего не получишь, — подмигнул он Коле, в очередной раз замечая, как он поджал губы и сглотнул. — Даже не проси.       — И не собирался, — для вида тот оторвался от тарелок детей, чтобы с выражением исключительного презрения к творениям Макса взглянуть ему в глаза.       — Тебе показаны только яички с твоими цельнозерновыми хлебцами, — Макс тоже не преминул в интонацию вложить всё недовольство в принципе существованием этих его модных хлебцов. И затем, ловко развернувшись к плите, вернулся уже с яичницей на тарелке.       Коля сначала с опаской уставился на еду, потом на Разина, а затем снова вернулся к яичнице. И пальцами прошёлся по долькам авокадо, словно подсчитывая.       — Авокадо у нас не было...       — Ну да.       — И пива не было.       — Ну да, следопыт.       — Но авокадо появился, — рассуждал Коля вслух приторможенно, и Аня с Лёней завороженно наблюдали за всё ещё смешным человеком с похмельем и странной его речью. — Значит, ты успел сходить в магазин.       — Пап, ты сегодня в ударе, — Лёня переглянулся с Аней, и они тихо засмеялись.       — Сходил в магазин и не купил пиво, — наконец Удалов подвёл итоги расследования. — Зная, что я…       — Так Анечка ходила, ей бы не продали.       — Да, я ходила, — с гордостью отвечала Аня, расправляя плечи.       Раскрывшаяся дверца холодильника не сразу привлекла внимание Удалова, но Разин внимательно наблюдал искоса, очень уж хотелось третий акт этой пьесы увидеть. И когда на всю кухню прозвучал треск открывшейся банки и шипение, Макс наконец получил желаемую реакцию. И с ещё большим удовольствием присосался к пиву, прикрыв глаза. Теперь утро действительно удалось.       Когда один где-то счастлив, другой где-то там страдает. Абстрактное «где-то» в этот день являлось их кухней. Пока по холодному металлу банки стекали капли, по лицу Коли стекали метафоричные слёзы. Он стоически, желваками играя в перерыве, дожевывал завтрак. Дети уже давно ушли в комнаты, а Макс сидел напротив и разглядывал море за окном. Чувствуя на себе тяжёлый взгляд.       — Слушай, — нарушил он тишину, не отрываясь от созерцания пейзажа, — ты ж давно в отпуске не был. Как с Москвы вернулся, так и ни разу?       — Допустим, — он зажевал конец слова.       — Я тут про такие путевки прознал. В санаторий. Хорошая вещь. Спишь, ешь, процедуры всякие. Тишина, покой. — И только затем осмелился взглянуть на друга и быстро выпалить: — Возьму нам?       Как и предполагалось, даже с больной головой и сушняком, механизм недоверия у Коли работал на максимуме, мог без смазки и чистки столетиями пахать. На Максима уставились сквозь прищур.       И неожиданно, откуда ни возьмись, на физиономии только что страдальческой мелькнуло самодовольство. Да такое, что Максу захотелось что-нибудь выкрикнуть погромче, чтоб лицо напротив снова перекосило от боли.       — Разин, — улыбался он так, словно за щеку свою снобскую пихал сейчас самое изысканное творение пятизвёздочного ресторана, — это что, приглашение на свидание?       Тьфу ты, бля.       — Будешь паясничать, мы поедем без тебя, втроём.       — Да ладно, ладно, не психуй, тигр. Хорошее предложение. Детей нужно только спросить.       Макс вскинул брови, больше для театральщины, чем искренне, ведь всё-таки у него в манере на каждое потрясение реакция была одна — хмуриться.       — Ого, какие успехи мы делаем, дядь Коль. Не «Лёня, собирай вещи, мы едем», а »нужно спросить».       Удалов это с достоинством принял, чуть усмехнувшись и отведя глаза в сторону, словно сбрасывая злость. И уже выглядел не так угрожающе, пусть и челюсти сжимал.       — Ну так с тобой и не такой ерунде научишься. Говорила мне мама не водиться с плохой компанией.       — Как хорошо, что ты уже достаточно большой мальчик, чтобы маму не слушать.