день её поражения

День ее поражения не наступает внезапно: Нин Гуан проводит почти три месяца (десять недель и ещё три дня, «почти» — слово, что ведет к поражению) над донесениями, отчетами, планами. Стены ее кабинета заполнены к концу первого месяца, потом заполнены снова к концу второго, но даже после этого ещё две недели и три дня Нин Гуан ищет решение. Решения нет. В день ее поражения Нин Гуан покидает Нефритовый дворец и спускается в город. Идет по улицам вечернего Ли Юэ — город полон жизни и не подозревает о нависшей опасности, только самые близкие к ней люди понимают объем катастрофы, но они будут молчать, пока молчит она. Пока она не придумала, не принесла им хотя бы зачатки плана, на который уже все вместе они нарастят имена, даты, цифры, который станет чем-то живым и поможет Ли Юэ. Раньше она всегда справлялась. В этот день она открывает двери похоронного бюро «Ваншен». Проходит в заднюю комнату, где ее уже ждёт человек, что станет ее поражением. Знания не берутся ниоткуда, сила не уходит в никуда, по совпадению дат, по оговорке здесь, неловкому слову там и обрывку из старой-старой проповеди она давно сложила воедино историю смерти Моракса. Сложила — и приняла, разделяя в сердце и в планах стремление сделать Ли Юэ государством людей. Обычных людей, не наделенных благосклонностью архонтов, не способных использовать элементы по своей прихоти. Нин Гуан считает свой Глаз Бога контрактом: она получила силу, чтобы защищать Ли Юэ. Контракт этот она соблюдает — и именно в этом причина ее поражения. Своих сил, своего разума, своих знаний ей не хватает, и она садится за стол перед ним, смотрит в глаза, не отворачивается, не шепчет, не ходит вокруг да около. — Мне нужна консультация, — начинает она, но Чжун Ли, консультант похоронного бюро «Ваншен» останавливает ее жестом. Ни один человек в этом городе — в этой стране — и очень немногие в мире решились бы прервать Нин Гуан на полуслове, но сейчас она послушно замолкает. Чжун Ли готовит чай — вода достигала идеального кипения в то мгновение, когда Нин Гуан села за стол. Она подносит к лицу ча хэ, прячет за ней мгновение слабости, вдыхая и выдыхая незнакомый горьковато-свежий чай. Запах что-то напоминает, неуловимый и чужой, но что — она пытается вспомнить, пока ждёт. Чай из лёгких, ему даже при первой заварке нужно немного времени… — Не нужна, — говорит Чжун Ли и подает ей чашку двумя руками. Нин Гуан не уточняет. Чжун Ли не задаёт вопросов. Чай очень свежий, но почему-то пахнет одуванчиками, и мысли Нин Гуан послушно соскальзывают, следуя за одуванчиками, недавними гостями из Мондштата, праздником Фейерверков, возможным неофициальным визитом архонта Сумеру, к которому надо… Как силами Ли Юэ защитить от планируемого нападения Фатуи сумерских гостей? Никак. Как объединить силы с Сумеру и даже Мондштатом, чтобы загнать Фатуи в ловушку и официально ограничить в возможностях? Получить аргументы для торга с Царицей? Это не вопрос, это уже первый шаг плана. Нет. Второй. Первый сделан сегодня, в этой комнате — оставить в стороне гордость, а что сложнее — оставить страх не быть всесильной. Сделать шаг. И прямо попросить помощи. — Не нужна, — кивает Нин Гуан и ставит чашку перед собой. — Мне пора. Планы разворачиваются перед ее внутренним взглядом, дорога ложится под ноги, и после ещё одной, потрясающе продуктивной бессонной ночи она точно знает, что делать. По старой традиции срывает со стен и рвёт на мелкие части бумаги. Попадёт обрывок в руки Фатуи? Пусть. Как будто они не знают, что ей все известно… Предвестники проигрывают из-за своей гордыни. На рассвете, когда последний обрывок бумаги уже унесло ветром, взбешенный секретарь подносит Нин Гуан счет из похоронного бюро «Ваншен». Она искренне смеется, и приказывает запрошенные пятьсот тысяч моры удвоить. И выдать немедленно.