Торт

Милена вплетает тонкие, бледные пальцы в шевелюру Никто. И, наверно, если бы это был кто-то другой, то Никто бы бил его головой об стену, пока череп, суповая чашка, не треснул бы и мозги не прыснули фонтаном на обои. За такую-то наглость. Но это... Милена. А это совсем, совсем другое дело. Милена ощущает... его жёсткий, тусклый волос кончиками пальцев. И легонько, будто самой нервно, тревожно массирует его скальп. Обожжённую и не зажившую кожу. Похожую на запечённое мясо с кровью. Что ещё пульсирует. Милена видит... его. Без шлема, без платков. Заплетённых на марокканский манер. Лишь голый овал лица. Толстые борозды от уха до уха, чёрные хирургические нити, стянувшие раны над верхней губой, и шрамы. Везде. Везде, везде. Всё исполосованно, изрыто, неровно и уродливо, словно марсианские кратеры. И наманикюренная, нежная ручка Милены касается. Этого. Пересобранного подбородка. Побуждая приоткрыть рот, оттолкнуть стиснутые зубки друг от дружки, впустить. Серебряную ложку. С кусочком белого кремового торта. Никто никогда не был особой болтушкой. Но сейчас его молчаливость точилась, и точилась неприятно, скрежеча где-то на переферии — между ясным умом и бредом. Полноводные глаза казались недовольными. Однако... воинственными. Как перед ликом очередного испытания, очередной бойни. С таким видом докладывают по рации, что союзник мёртв, а снайпер не найден. А снайпера придётся искать самому. Своей шкурой, своей бронёй. Решительным краш-тестом. Выделывая невероятные мыслительные пируэты, дабы понять противника раньше, чем он поймёт тебя. Его действительно давно не баловали. Но она Милена Романова или кто? Богатейшая женщина России, «сэлф-мэйд», чёрт возьми? Ей можно всё. И особенно ей можно всё в отношении её мальчиков-наёмников. Её маленькой карманной армии. И Никто, стоящему перед её креслом на коленях, так осторожно позволяющему ей вести свою игру, пора бы уже это понять. И принять. И не смотреть на неё волком. Исподлобья. Словно его начальнице-миллиардерше вдруг молния макушку рассекла, причуда такая вот образовалась — мясника понежить. Человека, благодаря которому её рубашка остаётся ослепительно снежной, брюки — опрятными и без пыли, а улыбка — целой. Милена толкает серебряную ложку к его губам. В намёке. Да, мол, да. Самолётик летит в ротик, а не сбрасывает белый фосфор на бедную восточную страну. Здесь другие правила. И, как только его уста послушно размыкаются и принимают тортик, Милена... кладёт ладонь на его щёку. Тихонько. Всё также робко. Поглаживая пористую поверхность подушечкой большого пальца. Описывая крохотные круги. Никто беззвучно жуёт. Почти не двигает лицевыми мускулами и отныне не зрится на неё. Вместо этого в пол упирается взглядом. Упирается настырно. — Вкусно? — Милена спрашивает спокойно. Ничем не выдавая себя, но в торте и вправду не было крысиного яда. Какое-то время Никто молчит. То ли не веря в реальность происходящего, то ли сознавая её правдивость слишком хорошо. — Да. — Еле слышно. И ресницы его мелко дрогнули. Милена слабо улыбнулась. Одними лишь уголками губ, но ободряюще, в бесцветном довольстве. Как богиня, для которой грозный и сильный, бесстрашный лев превращается в милую, безобидную кисоньку. Для неё. Единственной. Это ли не настоящая сила? И, кто знает? Может быть это был уже не Никто. Не русский спецназовец, не тайваньский полицейский и не командир отряда, американский лётчик — не всё то, что его больной разум смешал и выдал ему за чистую монету, за истину, чтобы его психика продолжала держаться и выдерживать стресс. Колоссальный и постоянный. Может быть, сейчас это был просто Андрей.