перерыв

— Тома. Получилось хрипло и глухо, губы пересохли и плохо слушались. Сколько времени прошло? Час? Пять минут? Он правда не знал. — Я здесь, господин. Что такое? Больно? Голос доносился справа: Тома за своим столом, как обычно. Не было скрипа пера или шелеста страниц, не бились друг об друга спицы. Наверняка он шьет: тонкая ткань почти не издает звуков, тут работает метод исключения. — Нет. Я… Подойди, прошу. Камисато Аято редко просил: каждое слово вплеталось в потоки судеб Инадзумы, в решения Трикомиссии, в будущее клана, и всегда было проще и правильнее не просить, но информировать. И только с Томой — в такие минуты — этот фокус не проходил. — Конечно. Отодвигаемый стул, мягкий звук шагов, ощущение чуть продавившейся кровати рядом. Тепло. Сразу же становится немного тяжелее дышать, но это не страшно, это хорошо. — Что такое, господин? — ладонь Томы легла на спину, на свободный от веревок участок. Теплая. Узлы и так давили на мышцы в самых непредсказуемых местах, и к этому Аято до сих пор — уже не в первый раз — не мог привыкнуть, и добавив человеческое тепло в этот негромкий, но настойчивый хор ощущений, Тома совершил ошибку. Да. Дышать точно стало тяжелее. — О, вот что, — в его голосе слышалась мягкая улыбка, но не насмешка. Тома не насмехался никогда, с ним можно было быть любым, уставшим, сонным, потным или как сейчас, в минуту перескочить с блаженного расслабления к эрекции. Просто от одного нейтрального прикосновения к спине. Могло бы быть ужасно стыдно. — Нет. Я… Меня ведет. Мне нужны твои руки. Пожалуйста. Это была часть плана. Узлы — ох, Тома был чудовищно хорош во всем, что было связано с узлами! — давили на мышцы, и как бы Аято ни переносил вес, ни вертелся, давление не становилось слабее, только усиливалось каждый раз в новых местах. Больше давления, больше чувствительность, больше хотелось прикосновения ещё и ещё, и узлы не помогали, только дразнили сильнее, и мысли соскальзывали, не удерживались на повседневных делах: любые вопросы Трикомимсии, поручения сёгуна и домашние дела просто сметало, и Аято оставался один на один со своим телом, сигналы от которого были все громче, и отрицать их было все сложнее. Узлов было недостаточно. Он хотел прикосновения. — Конечно, — горячие ладони скользнули по его животу, груди, Тома прижался грудью к его спине, мягкая ткань к коже и жестким веревкам. Аято зажмурился под повязкой и выдохнул, куда более беспомощно, чем хотел бы. Запрокинул голову, оказываясь затылком на плече Томы, пытаясь распределить вес так, чтобы узлы не слишком сильно впивались в кожу. — Что-то ещё? — горячее дыхание опалило шею, рядом с пиро всегда было жарко, а с этим конкретным пиро жарко и безопасно… И конечно, надо было закончить вечер как-то более интересно, может быть, не избавляясь от веревок, заняться неторопливым сладким сексом. Только мысль закончить вечер вызывала ужас: где-то там, за жесткими веревками, за кольцом сильных рук, за стенами комнаты ждали они — неизбежные, вездесущие и чудовищные актуальные вопросы повестки дня. С ними надо было сражаться. Их надо было побеждать. — Ещё немного, — Аято тяжело выдохнул и постарался расслабиться, повернул голову и уткнулся носом куда-то в шею Томе. — Ещё совсем чуть-чуть, хорошо? Его лучший на свете мужчина улыбнулся, сказал что-то, но Аято уже не расслышал: внезапное натяжение верёвки заставил все узлы сразу впиться в его кожу, срывая с губ отчаянный протяжный стон, прогоняя все мысли, сомнения и вопросы. — Ещё немного, — подтвердил Тома. И мягко накрыл горло Аято ладонью.